Книга ужасов (сборник)

– Да, разумеется! И это лучшее, что случилось со мной за последний год.

– Не увольняйте ее, – вдруг встрял Райдаут. – Если вы это сделаете, то и я буду вынужден уйти.

Ньюсом выпучил на Райдаута глаза, в недоумении подняв бровь. Его руки стали шарить по бедрам и бокам, как и всегда, когда заканчивалось действие обезболивающих.

– Она нуждается в уроке во славу Господа нашего. – Райдаут наклонился к Ньюсому, заложив руки за спину, прямо как на картине, которую Кэт видела в кабинете учителя Ихабода Крейна в школе Вашингтона Ирвинга. – Она сказала свое слово. Теперь позвольте мне сказать свое.

Ньюсом потел все больше, и тем не менее продолжал улыбаться:

– Начинайте. Я верю, что хочу это услышать.

Кэт уставилась в глубоко посаженные, вызывающие тревогу глаза Райдаута:

– Я тоже в это верю.

Райдаут, сквозь редкие волосы которого проглядывал розовый череп, все так же заложив руки за спину и сохраняя торжественное выражение на длинном лошадином лице, внимательно изучал медсестру:

– Наверное, вы никогда не страдали от боли, мисс?

Кэт едва сдержалась, чтобы не вздрогнуть и не отвернуться:

– Когда мне было одиннадцать, я упала с дерева и сломала руку.

Райдаут округлил губы и чуть слышно присвистнул:

– Сломали руку, когда вам было одиннадцать. Вот уж действительно настрадались.

Она покраснела и, почувствовав это, возненавидела себя, но сделать ничего не могла:

– Можете сколько угодно меня унижать, но на моей стороне многолетний опыт работы с пациентами, испытывающими боль. Это сугубо медицинская точка зрения.

Теперь он мне расскажет, что начал изгонять демонов, маленьких зеленых богов или как там их еще называют, когда я под стол пешком ходила.

Но он не стал.

– Я вам верю, – примирительно проговорил он, – более того, я уверен, что вы хорошо выполняете вашу работу. Наверняка вы сталкивались и с симулянтами, и притворщиками, и отлично знаете этот тип людей. А я повидал медсестер, которые думают как вы, мисс. Обычно они не такие красавицы, – наконец-то в его речи промелькнул характерный акцент: вместо «красавицы» он произнес «кросавицы». – Но всех вас объединяет то, что вы недооцениваете боль, которую испытывают ваши подопечные, боль, которую вы и представить себе не можете. Вы работаете у больничных кроватей, с пациентами разной степени тяжести. У некоторых боль вполне терпима, а другие испытывают настоящие страдания. И очень скоро вам всем начинает казаться, что большинство преувеличивает свои страдания и притворяется, правда?

– Конечно, нет, – ответила Кэт. Что случилось с ее голосом? Почему он вдруг стал таким тихим?

– Нет? Когда вы сгибаете им ноги на пятнадцать или даже на десять градусов и они начинают кричать, разве где-то в глубине души вы не считаете ваших больных обыкновенными лодырями, которые ленятся выполнять тяжелую работу и всеми силами пытаются вызвать у вас жалость? Когда вы входите в комнату и видите, как бледнеет лицо больного, разве вы не думаете: «Опять приходится иметь дело с очередным притворой»? Разве не испытываете вы, раз в жизни сломавшая руку, все большую и большую неприязнь к тем, кто умоляет вас оставить его в покое или дать еще одну дозу морфина?

– Это несправедливо, – проговорила Кэт. Почему-то ее голос теперь опустился почти до шепота.

– Когда вы были еще новичком, вы умели распознавать настоящие страдания с первого взгляда, – сказал Райдаут. – Когда-то вы наверняка поверили бы в то, что увидите через несколько минут, потому что в глубине души и сами верили, что в теле больного живет зловредный маленький бог. Я хочу, чтобы вы остались здесь и освежили память… а еще чувство сострадания, которое вы подрастеряли за долгую трудовую жизнь.

– Некоторые из моих пациентов побеждали болезнь, – возразила Кэт, с неприязнью глядя на Райдаута. – Наверное, это звучит жестоко, но правда всегда жестока. Некоторые оказались настоящими симулянтами. Если вы не желаете признавать этого, то вы слепы. Или глупы. Не думаю, что всё сразу.

Он кивнул, словно услышал комплимент – в каком-то смысле так оно и было.

– Конечно, признаю. Только теперь в глубине души вы считаете, что все они притворщики. Вы стали бесчувственной, как солдат, который слишком много времени провел в боях. Мистер Ньюсом одержим. Демон, вселившийся в него, стал таким сильным, что превратился в бога, и я хочу, чтобы вы увидели его, когда он выйдет. Это сильно изменит ваше мировоззрение. И уж точно заставит по-другому относиться к боли. – Он обратился к Ньюсому: – Можно ей остаться, сэр?

Ньюсом задумался:

– Раз вы этого хотите…

– А если я предпочту уйти? – с вызовом спросила Кэт.

Райдаут улыбнулся:

– Вас никто не держит, мисс сиделка. Как и любое дитя божье, вы наделены свободой выбора. Ни я, ни кто-либо из присутствующих не будет вас задерживать. Но мне не кажется, что вы робкого десятка и совсем лишены души. Она лишь немного загрубела.

– Вы просто аферист! – Кэт была в ярости и чуть не плакала.

– Нет, – сказал Райдаут мягко. – Когда мы выйдем из этой комнаты, с вами или без вас, мистер Ньюсом будет освобожден от страданий, которые пожирают его изнутри. Он будет испытывать боль, но избавившись от бога страданий, сможет справляться с ней. Возможно, с вашей помощью, ведь вы получите урок и смирите вашу гордыню. Вы по-прежнему хотите уйти?

– Я остаюсь, – сказала она. – Только дайте мне вашу коробку для завтраков.

– Но… – начал было Дженсен.

– Отдайте, – приказал Райдаут. – Пусть осмотрит ее, раз уж так хочет. Но больше никаких разговоров. Раз уж я взялся за это дело, самое время начинать.

Дженсен протянул Кэт продолговатую черную коробку, и она открыла ее. Там, куда заботливая жена положила бы мужу сэндвичи и контейнер с фруктами, лежала бутылка с широким горлышком. В выемке под крышкой, предназначавшейся, как ей казалось, для термоса, лежал закрепленный хомутом зеленый баллончик с каким-то спреем. И ничего больше. Кэт повернулась к Райдауту. Он кивнул. Она достала баллончик, поднесла к глазам и с изумлением прочла этикетку: – Перцовый газ?

– Перцовый газ, – кивнул Райдаут. – Не знал, разрешен ли он в Вермонте. Возможно, я ошибся. Там, откуда я родом, их полно в любом оружейном магазине. – Он повернулся к Тоне. – Вас зовут…? – Тоня Марсден. Я готовлю для мистера Ньюсома.

– Очень рад с вами познакомиться, мэм. Прежде чем мы начнем, мне потребуется еще кое-что. У вас есть бейсбольная бита? Или какая-нибудь дубинка?

Тоня покачала головой. Ветер за окном снова взвыл, свет замигал, за домом снова завелся генератор.

– А метла у вас есть?

– Конечно, сэр.

– Принесите ее, пожалуйста.

Тоня вышла. В комнате воцарилась тишина, лишь ветер ревел за окном. Кэт пыталась придумать тему для разговора, но не могла. Струйки прозрачного пота катились по впалым щекам Ньюсома также обезображеным шрамами. После крушения самолета его протащило по земле, а сзади под дождем догорал остов разбившегося «Гольфстрима». Я никогда и не говорила, что ему не больно, сказала Кэт про себя. Он бы наверняка справился, приложи к своему выздоровлению хотя бы половину тех сил, которые тратил на строительство своей империи.

А вдруг она ошибается?

Но это не означает, что внутри у него действительно находится теннисный мячик, питающийся его болью, как вампир.

Нет никаких вампиров, и бога страданий тоже нет… но когда ветер снаружи завывает так сильно, и огромный дом дрожит, это не кажется таким уж невероятным.

Тоня вернулась с метлой, выглядевшей так, словно ею почти не пользовались; девственно-чистая ярко-голубая щетка и ручка из крашеного дерева длиной около полутора метров. Тоня смотрела на нее с некоторым сомнением.

– Это именно то, что вам нужно?

– Думаю, сгодится, – сказал Райдаут, как показалось Кэт, без особой уверенности. Ей вдруг пришло в голову, что Ньюсом не единственный человек в этой комнате, который допускает ошибки. – Только лучше передайте ее нашей скептически настроенной сиделке. Не в обиду, миссис Марсден, просто у молодых реакция получше.

Тоня безо всяких обид и с явным облегчением передала метлу Мелиссе, а та протянула ее Кэт.

– И что мне с ней сделать? – спросила Кэт. – Полетать?

Райдаут улыбнулся, продемонстрировав пеньки зубов:

– Сами поймете, когда настанет время ею воспользоваться. Вам же приходилось выгонять из комнаты енота или крысу? Только помните: сначала действуйте щетиной, и только потом черенком.

– Смею предположить, что я должна укокошить это. А потом вы поместите его в свою специальную бутылку.

– Верно.

– И поставите на полку в ряд с остальными богами, которых вы уничтожили.

Он улыбнулся одними губами:

– Передайте, пожалуйста, баллончик мистеру Дженсену.

Кэт послушалась.

– А что буду делать я? – поинтересовалась Мелисса.

– Смотреть. И молиться, если умеете. За меня и мистера Ньюсома. Чтобы мое сердце выдержало.

Кэт, не раз видевшая, как изображают сердечные приступы, промолчала. Она просто отошла от кровати, держа метлу обеими руками. Райдаут, скривившись, присел на кровать к Ньюсому; его колени заскрипели, как несмазанная телега.

– Мистер Дженсен.

– Да?

– Времени у вас будет достаточно. Его на некоторое время парализует. Но действуйте быстро. Так, как вы действовали на футбольном поле, хорошо?

– Вы хотите, чтобы я прыснул в него мейсом[3], сэр?

Райдаут снова коротко улыбнулся, только теперь у него на лбу так же, как и у его клиента, выступили капельки пота.

– Это не мейс. У нас он запрещен, но все равно мысль хорошая. А теперь я попрошу тишины.

– Погодите минутку, – Кэт прислонила метлу к кровати и ощупала сначала левую, потом правую руку Райдаута. Под хлопковой тканью ничего, кроме костлявой плоти, не было.

– В рукаве я ничего не прятал, мисс Кэт, клянусь.

– Быстрей, – сказал Ньюсом. – Мне плохо. Мне всегда плохо, но сегодня из-за грозы особенно.

– Замолчите, – скомандовал Райдаут. – Замолчите все.

Наступила тишина. Райдаут закрыл глаза. Его губы беззвучно шевелились. Секундная стрелка на часах Кэт протикала двадцать раз, потом еще тридцать. У нее вспотели руки. Она вытерла их о кофту и снова сжала метлу. Мы выглядим так, будто собрались у смертного одра, подумала она.

На улице ветер завывал в водосточных трубах.

– Во имя Господа нашего Иисуса Христа, – Райдаут открыл глаза и наклонился к самому лицу Ньюсома. – Господи, в этого человека вселилось зло. Демон, который питается его плотью и костями. Помоги мне изгнать его, как изгнал сын твой демонов из бесноватых в стране Гадаринской. Помоги мне заговорить с маленьким зеленым богом страданий, живущим в Эндрю Ньюсоме, твоим повелевающим голосом.

Он наклонился еще ниже и сомкнул опухшие от артрита пальцы на горле Ньюсома, как будто собрался его задушить. Потом он сунул два пальца другой руки миллиардеру в рот. Согнув их, он заставил Ньюсома раскрыть рот шире.

– Выходи, – сказал Райдаут. Хотя голос и стал повелевающим, тон остался мягким, почти шелковым. И даже льстивым. Руки и спина Кэт покрылись мурашками. – Именем Иисуса, выходи. Именем всех святых и мучеников, выходи. Именем Господа нашего, который позволил тебе войти, а теперь повелевает выйти. Выходи на свет. Оставь свою добычу и выйди.

Ничего не произошло. И тогда он начал снова:

– Именем Иисуса, выходи. Именем всех святых и мучеников, выходи.

Его пальцы еще немного сжались, и дыхание Ньюсома стало прерывистым.

– Не залезай глубже. Ты не сможешь спрятаться, порождение тьмы. Выходи на свет. Иисус повелевает тебе. Святые и мученики повелевают тебе. Господь велит тебе оставить жертву и выйти.

Чья-то холодная ладонь схватила Кэт за запястье, и та чуть не закричала. Это была Мелисса, стоявшая рядом, с круглыми от страха глазами и широко раскрытым ртом.

– Смотри! – прошептала она Кэт в ухо.

На шее Ньюсома, прямо над рукой священника, вздулась опухоль, напоминающая зоб. Она медленно поползла наверх, ко рту. Кэт в жизни не видела ничего подобного.

– Правильно, – чуть ли не пропел Райдаут. Его лицо истекало потом, мокрый воротничок рубашки потемнел. – Выходи. Выходи на свет. Оставь свою жертву, порождение тьмы.

Ветер за окном уже не завывал, он визжал. Капли дождя бились в окна, как шрапнель. Свет мигал, и весь дом скрипел.

– Господь, позволивший тебе войти, повелевает выйти. Иисус повелевает тебе выйти. Все святые и мученики…

Он выдернул руку изо рта Ньюсома, как человек, дотронувшийся до чего-то очень горячего. Рот Ньюсома так и остался открытым. Более того, он стал открываться еще шире, как при зевании, а потом еще, как будто Ньюсом беззвучно вопил. Глаза его закатились, ноги задрожали. Он обмочился, и простыня под ним потемнела.

– Прекратите, – проговорила Кэт, делая шаг вперед. – У него припадок. Вы должны…

Дженсен дернул ее назад. Она оглянулась и увидела, что его обычно красноватое лицо стало белым, как мел.

Челюсть Ньюсома уперлась в грудину. Огромная опухоль почти закрыла нижнюю часть его лица. Кэт услышала, что связки челюсти затрещали – совсем так же, как коленные, когда их занятия физиотерапией были особенно интенсивными. Они скрипели, как несмазанные дверные петли. Свет в комнате погас, включился, снова погас и снова включился.

– Выходи! – закричал Райдаут. – Выходи!

Из темного провала рта Ньюсома, подобно жидкости из засорившегося стока канализации, стал подниматься пузырь. Он пульсировал. Раздался оглушительный грохот, все окна в комнате одновременно взорвались осколками стекла. Кофейные чашки упали со стола и разбились. В комнату влетел огромный сломанный сук. Свет снова погас. На улице в который раз взревел генератор, теперь звук был не захлебывающийся, а устойчивый и низкий. Когда свет зажегся, Райдаут лежал на кровати рядом с Ньюсомом, раскинув руки и уткнувшись лицом в мокрое пятно на простыне. Что-то медленно выползало изо рта Ньюсома, и его зубы оставляли борозды на этом бесформенном комке, покрытом маленькими зелеными отростками.

Не теннисный мячик, подумала Кэт, больше похоже на шарик из тонких резиновых нитей.

Тоня увидела это и ринулась, закрыв уши ладонями, из комнаты.

Зеленое нечто шлепнулось Ньюсому на грудь.

– Опрыскай его! – закричала Кэт Дженсену. – Опрыскай, пока не сбежал!

Да. Они засунут его в бутылку и плотно, очень плотно закрутят крышку.

Глаза Дженсена были круглыми и остекленевшими. Он выглядел, как лунатик. Его волосы развевались на ветру. Дженсен вскинул руку с баллончиком и нажал на пластмассовый колпачок. Раздалось шипение, затем Дженсен подпрыгнул и закричал. Он попытался повернуться, наверное, хотел убежать из комнаты вслед за Тоней, но замер и упал на колени. И хотя Кэт была слишком потрясена, чтобы двигаться – она и рукой-то пошевелить не могла, – какая-то часть ее мозга все равно продолжала работать, и она поняла, что произошло. Дженсен повернул баллончик не той стороной. Вместо того чтобы прыснуть на существо, копошившееся теперь в волосах лежащего без сознания священника, он опрыскал самого себя.