Подонок в вашей голове. Избавьтесь от пожирателя вашего счастья!

Плюс ко всему я чувствую себя глупо. Почему я здесь, когда мог бы проводить время на пляже с Бьянкой? У нас с ней была пара сложных разговоров об этом ретрите. Она старалась поддерживать меня в «духовном приключении», как и во всем остальном, но было трудно не расстроиться из-за того, что я беру 10 дней отпуска ради медитации, особенно принимая во внимание, как мало у меня выходных. Помимо этого, когда я ездил в места вроде Папуа или Конго, я мог звонить ей хоть каждый день. Здесь же я был совершенно недосягаем.

Бьянка была не только расстроена, но и немножко напугана. Однажды она сказала, что я могу вернуться домой в уверенности, что я лучше нее, и это ее волнует. Я ответил на это с корявым снисхождением: «Если ты так представляешь себе буддизм, то я объяснил тебе хуже, чем думал». Мягко говоря, это не произвело должного эффекта. Хотя, вероятно, после этой фразы она уже не так плохо относилась к тому, что меня не будет дома 10 дней.

А теперь я сижу в комнате полной незнакомых людей идумаю: «Бьянка была права, мне не нужно было сюда приезжать. Какой же я дурак».

Когда волна тоски и сожаления доходит до крайней точки, я собираю всю свою осознанность, чтобы увидеть свои эмоции со стороны. Я говорю себе, что это просто мимолетные ощущения. Это не панацея, но так можно держать своих чертей подальше.

Во время следующей медитации на ходу я намечаю свою территорию во дворике перед залом для медитаций и медленно хожу взад-вперед, пытаясь отметить каждое движение. Поднять, перенести, поставить. Поднять, перенести, поставить. Если бы случайный человек обнаружил нас здесь шагающими как в замедленной съемке, он бы подумал, что в психбольнице учебная пожарная тревога.

Вернувшись на подушку, я продолжаю свой сизифов труд: толкаю валун собственного внимания по бесконечному склону. Я хватаюсь за дыхание, как за веревку на краю скалы. Я не хочу представлять собой сочетание боли, усталости и слюны. Мне кажется постыдным и даже возмутительным, что после года ежедневных медитаций я не способен даже просто зацепиться за Сейчас. Каждый виток мыслей вызывает самобичевание.

Вдох.

Выдох.

Интересно, сегодня на обед подадут еще свежего хлеба?

Черт.

Вдох.

А защитный экран в столовых придумал один человек, или это одновременно появилось независимо друг от друга сразу в нескольких цивилизациях, как математика и язык?

Идиот.

Ты ничего не можешь.

Ты нессомненно, безнадежно и беспросветно тупой.

К началу вечерней лекции я чувствую себя побежденным.

Учителя заходят в комнату. Гольдштейн широкими величественными шагами идет первым. Он садится в центре алтаря, а остальные учителя рассаживаются вокруг в положении для медитации и закрывают глаза.

Гольдштейн пытается понять, как зацепить беспроводной микрофон на голове. Певцы используют такие же микрофоны на концертах, чтобы освободить руки и прыгать по сцене. Справившись, он произносит: «Я чувствую себя рок-звездой».

Женщина, сидящая позади меня, благоговейно шепчет: «Вы и есть звезда».

Когда он начинает говорить, я понимаю, что он не такой суровый, каким показался в нашей «теплице» во время медитации. На самом деле он забавный, его манера напоминает мне старых комедиантов с именами вроде Шеки, популярных в сообществе американских евреев.

Он говорит о силе желания в наших умах и о том, как под влиянием культуры мы верим, что чем больше приятных ощущений получим – от секса, фильмов, еды, покупок и других подобных вещей – тем счастливее будем. Он читает рекламные слоганы, которые собрал за долгие годы.

– «Моментальное наслаждение стало еще быстрее. Магазин Vogue.com»

Все смеются.

– Другой слоган звучит так: «Я не позволю ничему стоять на пути к удовольствию». Но лучше всего, – говорит он, делая паузу, чтобы подогреть наше любопытство, – вот это: «Чтобы ни в чем больше не нуждаться, сделай так, чтобы у тебя все было!»

Зомби взрываются смехом, Гольдштейн издает несколько негромких смешков.

Он продолжает говорить и отвечает на один из самых больших моих вопросов – почему буддисты хотят избавиться от желаний. Он говорит, что речь не о том, чтобы забыть об удовольствиях или карьере. Просто нельзя отдаваться желаниям целиком, нужно быть мудрым. Он своевременно добавляет, что сам далек от идеала, и рассказывает историю о своем раннем опыте интенсивных медитаций в Индии в 60-х. «Все шло хорошо, я был сосредоточен. Это был один из тех моментов, когда тебе кажется, что просветление может прийти в любую минуту», – говорит он с иронией. В том центре медитирующие в определенное время получали чашку чая и банан. «И вот я сижу, жду просветления, и тут звенит гонг». Комическая пауза. «Просветление или банан?» Еще одна пауза. Он снова смеется. «Чаще всего я тянулся за бананом».

Нам здорово помогает его юмор, как и его любовь к тому, что он говорит. После целого дня неподвижного сидения и дыхания, когда мне казалось, что это самое глупое занятие в моей жизни, рассказ Гольдштейна приятно напоминает об интеллектуальной сложности буддизма. Мы чувствуем его энтузиазм и заражаемся им. Он обсуждает слова Будды c таким же смаком, с каким сомелье пробует Бордо 1982 года.

– В одном тексте он описал суть своего учения всего лишь несколькими словами. Вот они, эти строки. Если прислушаться к ним, можно достичь просветления, – говорит он и снова фыркает. – У вас есть шанс.

Он упоминает стих, в котором Будда называет «страшной приманкой мира» все, что мы переживаем, – образы, звуки, запахи и так далее.

– Это… замечательное утверждение, – говорит Гольдштейн. – Каждую минуту они растут: они – крючок, мы – рыбы. Клюем ли мы? Или свободно плаваем в океане?

Я думаю: «Да, это верно – и тогда возникает смысл в том, чтобы сидеть весь день с закрытыми глазами, обретать контроль над разумом, чтобы увидеть, какие силы нами движут, сводят нас с ума».

Гольдштейн разбирает разные части буддистских писаний, и в этот момент я резко понимаю, что вот тот случай, когда блестяще умный еврей вроде моего отца решает посвятить свою работу буддизму. Скорее всего, родители Гольдштейна хотели, чтобы он был юристом или врачом, а он стал толкователем буддистского учения. Плюс ко всему его акцент, напоминающий мне об отце, еще больше располагает меня к нему.

Однако, продолжая вещать, он теряет меня как слушателя. Раньше он шутил про просветление, а теперь серьезно говорит о реинкарнации, карме, «очищении разума» и «освобождении». В самом конце он говорит, что дхарма «ведет к спокойствию, гармонии и Ниббане». Ниббана – это вариант слова Нирвана.

Ой. Так можно и испортить отличный разговор.

В конце последней сидячей медитации еще один неприятный сюрприз: мы снова поем. На этот раз это мантра «метта»: мы посылаем «любовь и добро» целым группам людей – нашим родителям, учителям и «защищающим нас божествам». Мы желаем всем Конца Страдания.

Я думаю, для меня Конец Страдания придет быстрее всего, если я просто поеду домой.

День третий

В голове проносится строчка из передачи «Chappelle’s Show». Это, несомненно, самая забавная передача за всю историю телевидения. В одном из скетчей Дейв Шапелл изображает «Новости из мира хип-хопа». Его персонаж по имени Трон, называемый «человеком из Статен-Айленд», подвергся жестокому нападению группировки Ву Танг. Лежа в больнице, окруженный репортерами, он рассказывает, как рэперы зашили его задний проход и «кормили меня снова, снова и снова».

«Это была пытка. Чистая пытка, сынок».

Эта фраза – «чистая пытка, сынок» – болтается внутри моего черепа, потому что я постоянно верчусь вместе с другими зомби. Сидячие медитации, работа Министерства Смешных Походок, очереди в обеденном зале за очередной порцией зерен и овощей. Меня действительно тошнит от всего происходящего.

Ближе к полудню я прохожу мимо доски с объявлениями, когда шатаюсь в холле перед залом для медитаций. Меня бросает в дрожь, когда я вижу записку со своим именем. Она от Гольдштейна. Аккуратная надпись на маленьком белом кусочке бумаги предлагает встретиться через час. В записке указано, что йоги должны время от времени встречаться с учителями, чтобы обсудить практику. Я не влез в его расписание, поэтому он выделил дополнительное время. Это самый острый момент дня.

В назначенное время я подхожу к главному кабинету, снимаю ботинки и открываю дверь. Тихо вхожу в застланную коврами комнату, в которой Гольдштейн своими ненормально длинными руками уже ставит стул прямо перед большим мягким диваном, на котором собирается расположиться сам. Он жестом приглашает меня присесть.

В личном разговоре он ведет себя еще свободнее, чем на лекции. По привычке я начинаю сыпать вопросами, касающимися его биографии. Оказывается, он вырос в Кэтскиллз, его родители были из Нью-Йорка и владели отелем для евреев. Это многое объясняет: он действительно вырос среди американских евреев.

Мне приятно удостоиться аудиенции, но в то же время я нервничаю. У меня миллион вопросов, но я не хотел бы ими злоупотреблять. Возле его дивана я вижу часы, такие же как у доктора Бротмана.

Я начинаю с самой важной проблемы: «Мой рот все время наполняется слюной, и это мешает мне концентрироваться».

Он со смехом заверяет меня, что такое почему-то случается со многими медитирующими. Это очень меня утешает. Он предлагает разрешить самому себе сглатывать, просто не нужно фокусироваться на этом, иначе будет только хуже. Он говорит, что его мать, «очень темпераментная женщина», сталкивалась с этой же проблемой. Только она не хотела сглатывать, чтобы не поддаваться желаниям, поэтому слюна капала прямо на ее платье. Мне страшно хочется узнать, каким образом он уговорил свою мать-еврейку медитировать, но на это нет времени.

Он спрашивает, как вообще идет практика. Не желая раскрывать всю глубину своего отчаяния, я признаюсь, что были некоторые трудности, но сразу добавляю, что я знал, что все это пройдет. Он широко улыбается, хлопает себя по коленям и говорит: «В этом вся суть!» Это в который раз напоминает мне о цели пребывания здесь: научиться противостоять шуму в голове.

Через 15 минут я понимаю, что мое время истекло. Встреча была короткой, но очень полезной. Этот человек – просто гений. Он как шпион пробирается в каждый закоулок и каждый тупик разума, и когда кто-нибудь рассказывает ему о своих проблемах, он может ответить: «Да, я был там, и вот как оттуда можно выбраться».

Эра облегчения быстро заканчивается. На одной из послеполуденных медитаций учитель, женщина по имени Спринг, выходит вперед и рассказывает, что сегодня «мы попробуем кое-что новое».

Спринг находится в неопределенном возрасте между 30 и 40 и сочетает в себе все, что больше всего беспокоит меня в медитации. У нее выработанная мягкая манера речи. У нее свистит звук «с», и каждое слово звучит слишком отчетливо. Она носит шаль. Скорее всего, она еще и воинствующий борец за переработку мусора.

Она говорит, что мы займемся медитацией «метта» (или «любовь-добро»), что явно попадет у меня в категорию «То, что я точно возненавижу». Вот как это работает: нам нужно мысленно представить себе нескольких людей, а потом посылать каждому из них добрые пожелания. Нужно начать с себя, затем перейти к «наставнику», «близкому другу», «нейтральному человеку», «сложному человеку», затем ко «всему сущему». Интересно, что она советует не выбирать никого, к кому ты неравнодушен. «Это слишком сложно», – говорит она. Так что Бьянка сегодня не получит лучей добра.

Я сразу понимаю, что никогда в жизни не смогу понять смысла этого упражнения. Даже сама добренькая Спринг признает, что это может быть немного трудной практикой, но обещает, что она «изменит вашу жизнь».

Что хорошего в метта, так это то, что испускать эти лучи добра должно быть физически комфортно, поэтому нам разрешают лечь на пол. Я смотрю на это как на поблажку, хоть и обещал себе стараться изо всех сил. Я устраиваюсь поудобнее и готовлюсь любить на всю катушку.

Мы начинаем с себя. Спринг говорит нам создать мысленную картинку самих себя, а затем повторить четыре фразы. Когда она произносит их, ее речь выходит на новую ступень разражительности. Она выкрикивает самый конец фразы, как гламурные девушки в городах Калифорнии.

Будь счастлив.

Будь защищен от любой беды.

Будь здоровым и сильным.

Живи в покое.

Я понимаю, что регулярные медитации должны были натренировать осознанность, а метта – развить способность к состраданию, но я мог вырабатывать только скуку, высокомерие и неполноценность. И это ставило под сомнение мое величие духа. Если бы я был хорошим человеком, я бы сразу проникся любовью, правда? Если бы я был хорошим мужем, не поехал бы я на пляж с Бьянкой? Спасибо Вам за это огромное, Спринг.

День четвертый

Сегодня мне исполняется 39. Я уверен, что это худший день рождения из всех.

Утренняя медитация представляет собой эпическую битву со сном. Я чувствую, как сонливость потихоньку скатывается с моего лба. Меня одолевает желание погрузиться в это забытье.

Вторая сидячая медитация – это просто праздник боли, слюны, кашля и ерзания. Мое сердце колотится. Я сглатываю, шмыгаю носом и шевелюсь на стуле. Жар заливает мне щеки. Наверное, я свожу с ума сидящих рядом людей. Попытки включить осознанность ни к чему не приводят – я начинаю забывать, что это вообще за осознанность такая. Чистая пытка, сынок.

За пределами медитационного зала я еще более несчастен. Большинство моих мыслей вертятся вокруг того, как пережить здесь еще 6 дней. Я признаю, что часть большой цели ретрита – научиться систематически отметать в сторону все то, с помощью чего мы отгораживаемся от так называемой «боли существования». С ней можно справиться только одним способом – заключить пакт с настоящим моментом и отбросить привычку постоянно тянуться к следующему пункту плана на день. И все же мне не удается сделать это.

Интересно, видят ли люди со стороны мою борьбу. Все здесь выглядят умиротворенными, некоторые даже выглядят нарочито осознанными. На моем этаже живет парень, которого я все время вижу только в замедленном движении.

Я-то надеялся, что к этому моменту станет легче. Все это гораздо хуже, чем смена часового пояса. Я начинаю беспокоиться, что вернувшись домой должен буду рассказывать всем – Бьянке, Марку, Сэму – что не справился.

Я поднимаюсь этажом выше зала для медитаций для последней на сегодня вечерней медитации при ходьбе. Я стараюсь сосредоточиться на простой вещи «поднять, переместить, поставить», а мой разум мечтает о том, как я буду смотреть телевизор, есть печенье и спать. В какой-то момент я поднимаю глаза и вижу статую Будды. Я посылаю ему следующее мысленное послание: «Да пошел ты».

День пятый

Я просыпаюсь, и я в отчаянии.

Меня поглотили сомнения, я серьезно думаю о возвращении домой. Я не уверен, что выдержу еще один день. Мне нужно с кем-то поговорить, мне нужна помощь. Но сегодня у меня нет встречи с Гольдштейном, единственная возможность – Великая и Ужасная Спринг.

Вообще-то Спринг – только помощник преподавателя, поэтому она не должна присматривать за кем-то из йогов во время ретрита. Но она все равно повесила на доске листок для записи к ней на консультацию. Без долгих раздумий я иду и записываюсь.

В назначенное время я вхожу в маленький кабинет, где она принимает людей. Спринг с улыбкой сидит, завернувшись в шаль. Она выглядит ужасно чопорной. Мне кажется, что у нас с ней даже нет инструментов для общения друг с другом, как будто мы разные биологические виды. Как если бы ящерица пыталась поговорить с козой.

Но все равно я бросаюсь излить свои душевные терзания. «Я отдаю этому все, что у меня есть, – говорю я, – но ничего не получается. Я не знаю, смогу ли справиться. Это просто какая-то война».

Она начинает отвечать и говорит как нормальный человек, а не тем смешным голосом. «Вы слишком стараетесь», – говорит она, прямо и твердо ставя диагноз. Это классическая проблема людей на первом ретрите. Она советует делать то, что я могу, ничего не ожидать, принимать все, что приходит в голову, и «смириться». «Здесь все наоборот, – говорит она. – В обычной жизни мы делаем что-то и ожидаем результата, а здесь мы сидим с тем, что имеем».

Она говорит, что видела уже нескольких йогов в смятении, некоторые даже плакали. Это вызывает у меня ощущение, ничуть не похожее на метта: во мне поднимается волна успокаивающего злорадства. Ну что ж, хотя бы некоторые из этих зомби не так спокойны, как кажутся.

Я снова смотрю на Спринг, на ее волосы, падающие на шаль. Я понимаю, что эта женщина – очередная жертва моих суждений. Спринг на самом деле очень крутая, а я идиот. Она права – я не сложный, я просто слишком стараюсь. Я готов расплакаться от чувства благодарности.

На следующую сидячую медитацию я вытаскиваю стул из комнаты на балкон в конце коридора. Я решил снизить громкость и перестать барахтаться. Я просто сажусь и «смиряюсь» с тем, что происходит.

Я слышу, как вдалеке другие йоги идут в зал для медитаций. Потом становится очень тихо. Я сажусь, как обычно думая о своем дыхании. Ничего особенного. Черт с ним, попробуем.

Через несколько минут что-то происходит. Нет никакой красивой музыки, яркого света с небес. Как будто ты нашел радиостанцию через несколько дней попыток настроиться. Я внезапно позволяю вниманию останавливаться на том, что находится в поле зрения.

Боль в шее.

Боль в колене.

Самолет над головой.

Пение птиц.

Шелестение листвы.

Ветерок на моем плече.

Мне очень нравится бросать кешью и изюм в овсянку на завтрак.

Шея. Колено. Шея. Шея. Колено, колено, колено.

Приступ голода. Шея. Колено. Руки коченеют. Птица поет. Колено. Птица, птица, птица.

Кажется, я знаю, что происходит. Такое состояние называется «постоянное присутствие». Учителя рассказывали нам об этом. Это серьезное дело, связанное с тем водопадом, о котором шла речь. Если ты достаточно хорошо сконцентрировался, ты можешь просто подумать о дыхании и «открыться» всему. Именно это со мной и происходит. Каждый «предмет» просто «возникает» в сознании, я сосредоточиваюсь на нем с ощущением полной ясности, пока его не заменит что-то другое.

Никаких усилий, это происходит само собой. Все происходит настолько легко, что мне кажется, что я где-то жульничаю. Я чувствую себя импровизатором, джазовым музыкантом. А ведь мне даже не нравится джаз.

Боль в спине.

Забавные огоньки, которые появляются, если очень сильно зажмурить глаза.

Ужасно чешется нога.

Колено. Колено, колено, колено.

Зуд, колено, спина, зуд, зуд, зуд, колено, самолет, шелест деревьев, ветер на коже, колено, колено, зуд, колено, огоньки, спина.

А потом я слышу нарастающий громкий шум. Он приближается.

Теперь он очень громкий, он похож на звук, с которым в фильме «Апокалипсис сегодня» из-за горизонта появлялись вертолеты.

Он прямо передо мной.