Рим 2. Легионы просят огня

"Ты слишком импульсивный, Гай".

— Да. Думаю.

Протягиваю руку и касаюсь пальцами ее щеки.

Иногда мне трудно понять, зачем вообще нужны слова. Мы больше понимаем без слов, одними движениями… наше тело предает нас.

Вот он, вечный наш предатель.

Мы говорим о мести или о долге, а наши тела говорят о слиянии…

Слиянии тел.

"Все критяне — лжецы".

Все?

— Что ты знаешь о моем брате? — слова срываются прежде, чем я успеваю их перехватить.

Глаза Туснельды гаснут.

— Ты глупый, римлянин, — говорит она. — Ты все испортить. Ты — не здесь.

Поворачивается и уходит.

Я стою, неловко опустив руки. Ладони, что впитали тепло ее тела, горят огнем.

* * *

Когда я возвращаюсь, представление в самом разгаре.

Красные, желтые, зеленые мячики летят по кругу, мелькают перед глазами. Германцы радуются. Фокусник демонстрирует ловкость рук.

Африканец.

Почему боги создали таких черных людей? У них что, белая глина закончилась?

— Как тебе представление, Гай? — спрашивает Арминий.

В полутьме лицо фокусника выглядит жутковато. Половина золотая, половина черная. Пламя факелов колеблется, по коже африканца бегут огненные волны…

— Замечательно.

Стоило бы сказать: полная ерунда, но…

— Замечательно, — я поворачиваюсь к Арминию. — Пропретору стоило бы взять этого… — я киваю в сторону фокусника, — и сделать послом в землях за Рением.

Меня прерывает хохот германцев.

Фокусник — посол? Варвары были бы рады. Я смотрю на веселящихся германцев. Простодушие этих ребят завораживает. Но смеются-то они над фокусником, а кинжал в спину воткнут нам.

Отличные ребята, в сущности.

— Бросьте, легат! — к нам подходит еще один римлянин. Лет тридцати, очень белокожий, с каштановыми волосами. — Представление — кошмарный ужас и безвкусица!

Это Гортензий Мамурра по прозвищу Стручок, командир Девятнадцатого легиона. На сегодня это уже третий легат — не много ли для одного вечера?

Арминий улыбается. С едва заметным огоньком в глазах.

— Даже так?

Стручок важно кивает:

— Несомненно! Вы заметили, насколько чудовищно поставлено представление…

— А мне нравится, — говорит Арминий. — Видимо, у меня плохой вкус, легат. Простите. Но мне нравится фокусник. Ничего не могу с собой поделать. Это, наверное, потому что я варвар, да?

Лицо Гортензия мгновенно становится кислым. Стручок складывает тонкие губы, еще раз — словно не может отыскать для них нужного положения…

— Увидимся, легат, — говорю я.

* * *

Фокусы — развлечение для толпы. Для охлоса. Для варваров.

Глотание зажженного факела. Исчезновение монеты. Распутывание цепей и веревок…

Свет факелов падает на мозаичный пол. Изгибается. Плывет.

Германцы кричат и хлопают в ладоши.

…Однорукого убийцу искали по всей Германии, но не нашли. И пока варвар на свободе, тот, кто заманил моего брата в ловушку — остается безнаказанным.

Луций встречался в лесной деревеньке с неким германцем. И — умер. Его людей перебили всех до единого. Но у меня нет ключа к этой загадке. Я не знаю, что делать дальше…

— Я могу помочь, — говорит Арминий.

Поднимаю голову и неожиданно вспоминаю слова Нумония. Похож ли царь херусков на акулу? Пожалуй… когда так скалится.

— Но вот хочешь ли ты этого? — спрашивает Арминий, скалясь, как белозубая акула.

— Хороший вопрос. Почему ты спрашиваешь?

— Из любопытства. Многое становится отвратительным, если подойти к этому слишком близко. Самая прекрасная бабочка вблизи выглядит отвратительным чудовищем. Ты не боишься, Гай?

— Боюсь?

"Что мы знаем о самых близких нам людях?" — спросил Август, прежде чем отправить меня в Германию.

Царь херусков смотрит на меня. В зрачках мерцают огни факелов, которыми жонглирует фокусник.

Они летят вверх и вниз, крутятся и вспыхивают.

Арминий улыбается.

— Твой брат вел записи, Гай. Пару раз я заставал его за работой. Мы были друзьями, но он все равно закрывал эту… — он щелкает пальцами, — деревянную штуку для бумаг…

— Кодекс, — говорю я.

Интересно.

— Остались мелочи. — я с трудом растягиваю губы в улыбке. — Узнать, где Луций хранил свои записи — и прочитать. Всего-навсего, друг мой Арминий, царь херусков, варвар.

Он поднимает брови. И смеется:

— Ну, это просто, друг мой Гай.

— Да? — я чувствую, как холод вползает между лопаток. Озноб в затылке. Предчувствие.

— Думаю, если бы я делал записи — как делал твой брат — я бы держал их поближе к себе. Но не так близко, чтобы их мог прочитать любой идиот.

Только — особенный идиот?

— Смешно, — говорю я.

— Смешно, — соглашается Арминий. Огненная струя прорастает в его зрачках — я чувствую запах горючей жидкости. Гулкий хлопок, крики германцев. Дешевый старый фокус с выдыханием пламени…

Мой умный старший брат, думаю я.

Мой мертвый старший брат.

Арминий ждет. Я говорю:

— Слушай, тебе что, действительно понравился фокусник?

Глава 2. Архив Луция

Белесая хмарь нависла над лесом. Ветхими краями, похожими на лохмотья прокаженного, закрыла она подступы к чаще.

Командир разведки Восемнадцатого легиона, декурион всадников Марк Скавр поднял руку — стой. Натянул поводья. Жеребец по кличке Сомик переступил с ноги на ногу, фыркнул возмущенно. Позади затих глухой стук копыт.

Туман.

Смутно темнеющие стволы сосен. Тишина. Белая пелена поглощала и искажала звуки. Позади едва слышно звякнули пластины на чьей-то броне.

Марк покачал головой. Германский лес — другой. Он мало похож на италийский, к которому привык декурион, но нечто общее у них все же есть — голос. Древний, тягучий, ужасающий в своей мощи голос леса.

Он глухо рокочет на грани слышимости. И еще звуки, насторожился Марк. Птицы? Воробьи? В лесу?! Нет, не воробьи…

Гемы, понял декурион. Они рядом, подают друг другу сигнал.

Огромные сосны уходили вверх, где-то там, далеко от земли, втыкаясь верхушками в небесный свод. Голос леса глухо нашептывал:

"Марк… Марк… вернись, Марк…"

Декурион перекинул ногу через седло, спрыгнул с коня. Покачнулся, выпрямился. От долгой езды все тело ныло.

— Дальше пешком, — сказал он. Всадники переглянулись.

— Ты уверен, командир? — Галлий почесал нос.

— Уверен. Стаскивайте свои задницы, лентяи.

Марк медленно вытянул из ножен меч — настоящую спату, хорошую, галльскую.

И очень дорогую. Хотя все, что помогает дожить до старости, стоит своих денег…

На ветеранскую премию можно купить шесть-восемь югеров земли. Завести рабов, построить дом, пахать землю, сажать пшеницу и жить в трудах, как подобает настоящему римлянину. И для этого всего-навсего надо: прослужить двадцать лет. Шестнадцать — солдатом, четыре года — в отряде ветеранов, затем выйти на покой с почетом. Может быть, даже жениться… завести детей. Стать счастливым, наконец!

На что мои шансы, подумал Марк едко, стремятся к нулю. "Мне все чаще кажется, что эту зиму я не переживу. Только не в Германии…"

Затаившийся кашель жжет в груди, словно уксус.

— Марк! — окликнули его. — Там… слышишь?

Далекий хруст. Один из гемов наступил на ветку.

Возможно, потом, когда мы покончим с германцами…

В следующее мгновение декурион пригнулся, чудом избежав камня в лицо.

Засада!

"Боги, дайте мне силы". Марк закричал:

— Вперед!

Всадники побежали. "Барра!" Следующий камень просвистел над головой декуриона. Марк ощущал, как натирает шею грязная фокала, как немеет в подмышках от застарелого пота. Капля сбегает по лицу и срывается вниз…

Земля под ногами исчезла.

Обрыв! Проклятье!

Марк рухнул вниз, заскользил по размытому влагой склону, попытался затормозить падение ногами. Гнилое дерево развалилось под ударом сапог. Твою мать! Под ним был большой, плавно сходящийся овраг — и враги, германцы, были на другой стороне…

Декуриона понесло по мокрому склону. Марк врезался плечом в дерево, бег остановился. От удара перехватило дыхание. Сердце стучало, как барабан. Ничего, ничего подумал Марк, я еще жив. Декурион протянул руку и оттолкнулся от шершавого соснового ствола. Выпрямил спину.

Всадники его турмы бежали сверху, крича и ругаясь. Марк повернулся — и встретился лицом к лицу с огромным германцем.