Преступления страсти. Жажда власти (новеллы)

– Скоро нас отпустят в Польшу, – сообщил воевода. – Нам, однако, предстоит пойти на некоторые формальные уступки. Так, я не должен впредь именовать Дмитрия зятем, а вы, ваше величество, откажетесь от титула московской царицы.

– Никогда! – с силой выдохнула Марина, стискивая тонкие пальцы. – Никогда я не откажусь от московского престола! И ежели вы, сударь отец мой, позволите себе еще хоть раз…

– Успокойтесь, государыня дочь моя, – выставил руку Мнишек. – Я говорю о том, какие требования нам выставляются, о том, что мы должны сделать, дабы выбраться из этого Богом забытого городка, избавиться от постылого заточения. Пока мы здесь, мы связаны по рукам и ногам. Но стоит нам выбраться отсюда, хотя бы и ценой слова, данного Шуйскому… Разве вы забыли, как говорят у нас в Самборе? Обмануть холопа – все равно что ягод поесть. А Шуйский – именно холоп, причем холоп подлый, ибо он предал своего господина. Почту за честь не сдержать данное ему слово! Главное – получить свободу. Вы понимаете это, ваше величество? А потом…

– А потом? – чуть слышно спросила Марина.

– Потом мы найдем способ соединить вас с вашим супругом на троне, – веско и уверенно произнес Мнишек.

Мгновение Марина напряженно всматривалась в глаза отца, затем с тихим вздохом понурилась.

– Вы живете мечтами, сударь, – пробормотала она чуть слышно. – Вы гонитесь за призраком и желаете, чтобы я сделала то же. Кем бы ни был новый Дмитрий, он не мой супруг. Мой Дмитрий мертв. Сердце говорит мне…

– Вы так доверяете вашему сердцу, сударыня? – перебив, с уничтожающей усмешкой уставился на нее Мнишек. – О, патер ностер, эти женские причуды.

Да, вопреки «женским причудам» и здравому смыслу пан Юрий твердо решил во что бы то ни стало соединить дочь с ее мужем.

С мужем? Да неужто прожженный интриган Мнишек верил, что Дмитрий мог пережить ту бойню, которая была учинена 17 мая в Москве?

Скажем так: верил не более, чем три года назад верил, что отдает дочь истинно за сына Грозного. «Se non e vero, e ben trovato!», «Пусть это и неправда, но хорошо придумано!» – вот девиз, коему он следовал тогда. Тому же девизу следовал и теперь.

Судьба дочери что прежде, что нынче волновала его не слишком сильно. И Марина, и Дмитрий – первый или второй, истинный или подставной – были по-прежнему лишь средством для достижения цели. Целью Юрия Мнишка являлось если и не помочь дочери вновь воцариться в Москве – в возможность вторичной удачи он верил слабовато! – то хотя бы вернуть часть утраченных баснословных богатств. Возвратиться в Польшу с туго набитой мошной, если уж не сделаться снова тестем русского царя, который уже успел заслужить звание Самозванца и Тушинского вора.

Пусть Марина верит, что ей удастся вновь прорваться к желанной власти – Мнишек будет отныне биться только ради собственного кармана.

В одном пан Юрий, безусловно, не лгал своей дочери: в Тушино и впрямь стекались огромные массы народу. Очень многие были привлечены тем, что под знамена Дмитрия Второго встал казачий атаман Иван Заруцкий, отлично знавший царя Дмитрия Ивановича в лицо, ибо когда-то служил в его войске и пришел с ним вместе в Москву (даже стоял со своими донцами в почетной страже при венчании сына Грозного на царство).

Разумеется, Иван Мартынович, который великолепно помнил первого Дмитрия, сразу распознал подмену. Но ни он, ни какой-либо другой человек, кроме разве Федора Никитича Романова, не подозревал, кто€ явился на смену сыну Грозного. По страшной насмешке судьбы тем человеком стал именно Григорий Отрепьев – тот самый, чье имя приписывали подлинному Дмитрию. Вечный его двойник – Юшка Отрепьев, который уже заменял царевича Дмитрия в Угличе и едва не погиб от ножа Волохова да Битяговских. Отрепьев не верил в то, что был сыном нищих, пожерствовавших им родителей. Он был искренне убежден, что именно он – сын Грозного, что именно ему принадлежат наследственные права и русский трон. Ну и Марина, конечно…

Заруцкий того, повторимся, не знал, а впрочем, ему было наплевать, кто заступит на то свято место, которое, по пословице, никогда не бывает пусто. У Заруцкого были свои нужды в жизни, и он, донской атаман, вряд ли мог их исполнить самостоятельно и с легкостью. Это ему почти удалось, когда попал в доверие к первому Дмитрию. Но потом случилось нечто, некое событие, из-за которого честолюбивые мечты Заруцкого на время не просто померкли, но даже и вовсе перестали существовать.

Событие состояло в том, что он увидел Марину Мнишек.

Недаром Заруцкий испытывал почти братскую привязанность к первому Дмитрию. Они были поистине родственные души, ибо странная маленькая женщина произвела на них одинаково роковое впечатление. Право, как истинная Клеопатра, которая свела с ума сначала Юлия Цезаря, а потом его ближайшего сподвижника Марка Антония!

Что Дмитрий, что Заруцкий испытывали при виде Марины одно, совершенно одинаковое чувство: жажду обладать ею. Но что мог ей предложить Заруцкий, когда увидел впервые? Только любовь свою… Он прекрасно понимал преимущества соперника, сделавшего возлюбленную русской царицей! Иван Мартынович не мог находиться рядом с обожаемой женщиной, не испытывая ежеминутного желания прикончить того, кто был ее мужем и властелином. И Заруцкий решил исчезнуть, удалиться, сбежать от неодолимого желания. Он уехал к себе на Дон.

Но вот на Руси повеяло, как ветром, именем нового Дмитрия… Этот ветер грозил нанести дымы и пожары, кровь и слезы, трупный дух и разор всей земли, однако Заруцкого сие не заботило. Он вмиг смекнул, сколь полезен может оказаться ему новый «сын Грозного», и твердо решил примкнуть к нему. И не просто примкнуть – сделаться одним из самых близких ему людей.

Заруцкий с ухмылкой смотрел в блеклые, настороженные, хитрые глаза «воскресшего царя» – и расточал окружающим уверения, как счастлив-де видеть государя живым. А сам с удовольствием убеждался, что двойник не тянет, нет, не тянет на того, кого тщился изобразить. Даже глаза у него не удалые, не умные темно-голубые, а выцветшие какие-то. И трусливые.

Ну что ж, тем лучше! Тем легче будет избавиться от него и завладеть Мариной.

Кто-то мечтал разжиться при новом Дмитрии богатством, кто-то – почестями или властью. Но Заруцкому по-прежнему нужна была только она, любимая женщина!

Но Марина нужна была и самозваному Дмитрию…

Конечно, в его-то случае и речи не могло идти о любви. Ценность Марины для него состояла в том, что она была истинная, коронованная царица. Она еще пуще, чем Заруцкий, придала бы правдоподобие любому шагу и слову Самозванца, одним именем своим могла бы привлечь на его сторону массы польской шляхты, которая жаждала реванша. И Лжедмитрий решил во что бы то ни стало заполучить Марину.

Из тайной переписки с ее отцом он узнал, что такой случай может представиться, когда поляки наконец-то будут отпущены Шуйским и отправятся из Ярославля в Польшу. Правда, поедут они под суровой охраной… Что ж, пусть никакая охрана не остановит Лжедмитрия, для которого захват Марины должен ознаменовать наступление полосы одних сплошных удач.

За это время Марина не раз взлетала к вершинам надежд и падала в бездны тоски и неверия. Она знала, что Дмитрий (вернее, человек, называвший себя этим именем) по-прежнему состоит в переписке с воеводою сендомирским, а также с оставшейся в Самборе ее матерью, якобы со своей тещей. Писал он и Марине – нежные, исполненные любви и возвышенных чувств письма. Его послания не способны были ни развеять сомнений Марины, ни усилить их, ибо почерка своего супруга она не знала: все письма Дмитрия и раньше, и теперь писались секретарями.

Благодаря отцу Марина была осведомлена о каждом шаге своего названого супруга на пути к возвращению отнятого у него престола. Его признавало все больше народу. В числе признавших был, между прочим, князь Адам Вишневецкий, уже сыгравший свою роль в возвышении прежнего Дмитрия. На сторону Дмитрия охотно переходило простонародье: ведь он велел объявить, что в боярских имениях, чьи владельцы не признают его, подданные крестьяне могут овладеть имуществом господ; земли и дома боярские делались крестьянскими животами (в старину слово «живот» было весьма многозначным и означало среди прочего собственность, движимое имущество), даже их жен и дочерей крестьяне могут взять себе в жены или в услужение. Дмитрию присягнули все города и веси на протяжении от Северской земли и почти до Москвы!

Лагерь в Тушине разрастался. Армия Дмитрия каждый день усиливалась новыми конными силами, подходившими из польских владений. Пан Мнишек едва не обезумел от счастья, когда узнал, что в Тушине появился еще и Ян-Петр Сапега, староста усвятский, знаменитый польский богатырь, удалец и воитель. Он был еще почище Романа Рожинского в неуемной жажде боя! В Польше его осудили за буйство, однако он, не подчинясь приговору суда, набрал толпу вольницы и повел ее в Московское государство. Его дядя, канцлер Лев Сапега, такого поступка не одобрял, однако поделать с шалым племянником ничего не мог.

Тем временем Самозванец всеми силами пытался захватить Марину. Для начала он издал указ и разослал его в города, находившиеся на пути следования высланных поляков и признававшие его царское достоинство: в Торопец, Луки, Заволочье, Невель и прочие. Указ гласил:

«Стало мне ведомо, что самозваным государем Васькой Шуйским, который подыскался под наше царское имя, отпущены из Москвы польские да литовские пани и паны, в числе коих послы круля Литовского Зигмунда. Повелеваю литовских людей и литовских послов перенять и в Литву не пропускать; а где их поймают, тут для них тюрьмы поставить да сажать их в тюрьмы. Мы, Дмитрий Иванович, император Всероссийский, повелитель и самодержец Московской державы, царь всего Великого княжества Русского, Богодарованный, Богоизбранный, Богохранимый, Богом намазанный и вознесенный над всеми другими государями, подобно другому Израилю руководимый и осеняемый силою Божией, христианский император от солнечного восхода до запада и многих областей государь и повелитель».[10]

Однако он не собирался рассчитывать только на грамоты сии, опасаясь, что охрана придумает какой-то иной путь и минует преданные ему города. Чтобы избежать неприятных случайностей, Дмитрий приказал Роману Рожинскому послать в погоню за Мнишками большой отряд.

После долгого преследования погоне удалось настигнуть желанную добычу! Произошло это прежде всего потому, что Марина решилась-таки попытать судьбу и посмотреть на того, кто упорно именовал себя ее мужем. Проще сказать, она позволила захватить себя. А случилось так.

Когда конвоируемые русскими поляки стали на ночлег в Любеницах, пленников, прежде покорных, словно подменили. Сначала занемогла пани Марина Юрьевна, потом дурно сделалось самому воеводе. Спустя три дня начальник охраны наконец сообразил, что поляки нагло морочат ему голову и просто не хотят ехать дальше. Но сообразил уже тогда, когда в Любеницы ворвался конный отряд шляхтичей, среди которых, кстати сказать, был Мартин Стадницкий, двоюродный брат Марины. Московские стражники разбежались, паны достались своим.

На другой же день, как по заказу, дурная погода, стоявшая последнее время, развеялась, ясный день зазвенел птичьими криками. И под их гомон Марина вновь принялась ломать голову: убит ли Дмитрий? Да, происходило страшное побоище, да, много народу полегло, как русских, так и поляков, да, ей сказали: ее муж, государь, погиб. Но все-таки – его ли тело лежало на площади? Зачем оно было обезображено? Зачем было сжигать сей несчастный труп, как не для того, чтобы скрыть от внимательных взглядов: это не Дмитрий? Что, если он все-таки остался жив?

Чудо? Волшебство? Но ведь все в жизни Марины после встречи с ним на той конюшне, когда он бросил ей под ноги кунтуш – и свое сердце, – было чудо, волшебство. И любовь Дмитрия, и его неописуемые дары, и корона Московского царства, которой он увенчал любимую женщину даже прежде, чем стал ее мужем…

Снова закричали в вышине птицы, словно приветствовали беглянку-царицу, и Марина высунулась из окошка кареты, засмеявшись, запела…

– Поешь, Марина Юрьевна? – послышался рядом угрюмый голос.

Марина обернулась и удивилась, узнав своего двоюродного брата Стадницкого.

– Оно бы и следовало тебе радоваться, кабы ты нашла в Тушине настоящего своего мужа. Но встретишь там совсем другого. И лучше бы тебе прямо сейчас повернуть отсюда прочь!

Марина тупо уставилась на Стадницкого.

– Молчи, пся крев! – прошипела Барбара. – Кто тебя за язык тянул, пане Мартин? Зачем ты, ну зачем?

– Зачем, зачем… – проворчал Стадницкий, люто глядя на разгневанную Барбару. – Ты что, не понимаешь? Хочешь, чтобы ее привезли в Тушино, как неразумную ярку на закланье? Она сама должна решить, что ей делать: ехать туда или нет. Она царица, а тамошний вор… он не царь, а всего лишь царик, не более того. Может статься, когда она увидит его, то умрет на месте от ужаса. Дайте ей время подумать, вот что.

Разумеется, в словах Мартина Стадницкого не было злости на Марину – он мог негодовать лишь на злую судьбу, проклинать собственную несчастливую звезду, которая привела его в войско Тушинского вора. До сей минуты им руководила только жажда нажиться за счет нового царя и отомстить москалям за то поругание, которое в ночь на 17 мая нанесли его чести, напугав до смерти и чуть не отправив к праотцам. И только сейчас его словно по лицу хлестнуло осознание: да ведь свою двоюродную сестру, в которую был когда-то юношески влюблен, он должен принести в жертву своей мстительности, своей озлобленности, предать ее, ничего не ведающую, на заклание человеку, которого презирал и ненавидел!

Если Марина захочет играть в эту нечистую игру, она должна вступить в нее с открытыми глазами, рассудил Стадницкий. Но у него все же болезненно сжалось сердце, когда он увидел ее помертвевшее лицо и остановившийся взгляд. Исчезла веселая певчая птичка – теперь она больше напоминала раненого зайчонка…

Терзаемый жалостью, раскаиваясь в каждом своем слове, Стадницкий хлестнул коня и отъехал прочь от кареты.

Между тем Юрий Мнишек всю дорогу не переставая думал: как-то перенесет Марина встречу с «мужем»? Любовь к дочери мешалась в сердце воеводы с ожесточением: подумаешь, какая разница, с кем ей спать, если отцу обещано после победы над Шуйским выдать триста тысяч рублей серебряных и отдать во владение княжество Северское с тамошними четырнадцатью городами! И он молился, чтобы все сошло благополучно.

Однако Марина ехать в Тушино наотрез отказалась и потребовала, чтобы карета повернула в Царево-Займище, к Сапеге.

Пан Юрий кликнул к себе шляхтичей на совет. Посовещавшись какое-то время, порешили послать в Тушино к царику с известиями о неприятностях. Пусть приезжает и сам улаживает дела с Мариною. Бог их весть, этих женщин, может статься, новый Дмитрий понравится Марине Юрьевне пуще прежнего. Глядишь, все и обойдется.

Не обошлось…

Не доезжая двух верст до Тушина, стали табором.

От лагеря отделились несколько всадников. Пан Юрий смотрел на них с волнением. Среди них был Рожинский, потом какие-то москали, потом…

– Марианна! – рявкнул он что было мочи. – Вот муж твой Дмитрий! Да взгляни ж ты на него!

Обессиленная от слез молодая женщина выглянула из кареты, и Самозванец увидал ту, кого так страстно желал заполучить.

«Тоща, ох, тоща! – подумал он уныло. – Только и есть, что глаза. Ладно, с лица воды не пить, с тела щец не варить. Как-нибудь притерплюсь».

Таковы были мысли Дмитрия.

Что подумала Марина, неизвестно, зато известно, что произнесла она при взгляде на своего «воскресшего супруга».

– Нет, лучше умереть! – простонала молодая женщина, отшатываясь в глубь кареты, сползая на пол и делая попытку вновь укрыться под юбками Барбары Казановской – точь-в-точь как тогда, в Кремле, когда мятежники крушили все кругом, чая добраться до «Маринки-безбожницы». И даже власть не казалась ей сейчас достаточной ценой, которую можно было получить в обмен на близость с этим человеком.

Несколько мгновений Дмитрий с преглупой улыбкой оставался у кареты, затем отъехал прочь. Пан Мнишек продолжал что-то бубнить, но Марина его не слушала.

Казалось, все дело провалено. И тут вдруг перед Мариной появился какой-то изможденный человек в коричневой ветхой рясе, очень напоминающей те, какие носили августинские монахи. На голове его была выбрита тонзура, изможденное лицо имело вид постно-смиренный, однако взгляд светился потаенным лукавством.

– Дочь моя, – вкрадчиво прошептал он по-латыни, – дочь моя, выслушай меня!

Марина подняла измученные глаза. После встречи с так называемым Дмитрием ей все окружающее казалось каким-то наваждением.

– Отец мой, – недоверчиво пробормотала Марина, – кто вы? Откуда?

То был Никола де Мелло собственной персоной, и лишь только Марина узнала имя монаха, как ее приветливая улыбка превратилась в судорогу: она вспомнила, что отец именно со слов де Мелло уверял ее в подлинности Дмитрия. Монах участвовал в обмане!

Однако годы воспитания в безусловной покорности римско-католической вере не могли пройти для Марины бесследно: она не бросила в лицо монаху упрек, а просто отвела от него глаза.

– Дочь моя, – продолжал де Мелло серьезно, – вы можете прогнать меня вон, но я все равно не уйду, так что не тратьте зря слов и не оскорбляйте своим негодованием Божьего слугу. Да, милое мое дитя, вы высоко вознеслись в своей гордыне и успели позабыть о том, что все мы – всего лишь слуги нашего Господа и должны неукоснительно исполнять свой долг по отношению к нему и к святой римско-католической вере. Господь извлек вас из безвестности и гнусного заточения в Московии вовсе не для того, чтобы вы провели свой век в праздности и духовной лени. Отец наш небесный предоставляет вам возможность исправить прошлые ошибки и ваши, и вашего покойного супруга, который не исполнил ни единого своего обещания по окатоличиванию России. В новом Дмитрии наша церковь обрела воистину покорного сына и слугу. Но разум его темен, поступки беспорядочны. С вашей помощью сие стихийное существо может послужить святому престолу так, как ему никогда не удалось бы, останься он один перед лицом ожидающих его свершений!

Марина закрыла глаза, ощущая, что под веками копятся слезы и вот-вот поползут на щеки. Как давно не слышала она усыпляющих, но при этом неодолимо убедительных речений католических священников! И так мучительно-сладостно сделалось вдруг у нее на сердце…

Последние два дня она страдала не столько от наглого обмана, жертвой коего стала, но и от безысходности своего теперешнего положения. А ведь и правда, неужто возвращаться в Польшу ни с чем?! И вот теперь велеречивый августинец открыл ей новый путь… Да, конечно, ее ждет путь мученицы, однако вполне возможно, что она обретет на сем пути не только венец терновый, но и великую славу. И власть… Чем черт не шутит, а вдруг новому Дмитрию удастся его безумная эскапада, как удалась она его предшественнику? Вдруг московские колокола вновь зазвонят в честь государыни Марины Юрьевны?

– Я согласна ехать в Тушино, – выдохнула она, повернувшись к де Мелло и намеренно обходя взглядом отца. – Что мне предстоит там делать?

– Ну, вы… вы должны будете встретиться с Дмитрием на глазах большой толпы народа, – начал перечислять монах, несколько ошарашенный таким стремительным успехом. Чтобы не сбиться, он для верности загибал пальцы. – Конечно, все ждут, что это будет встреча любящих супругов, вы понимаете?

Марина только кивнула, однако де Мелло понял, что все будет сыграно так, как надо. Он продолжил:

– Далее. Поскольку, дочь моя, вам предстоит жить бок о бок с этим мужчиной, я полагаю, что накануне вашей торжественной встречи мне следует тайно обвенчать вас. Надеюсь, вы находите мое предложение разумным?

– О да, – свысока кивнула Марина, – вполне.

– Ну а затем, дочь моя, вы прибудете в Тушино и станете разделять многотрудную и величавую жизнь вашего супруга.

– Я согласна исполнить все, что вы предпишете, отец мой. Только у меня есть одно условие.

– Да? – насторожился, почуяв недоброе, де Мелло.

– Оно касается моей супружеской жизни, – холодно уточнила Марина. – Будем мы венчаны или нет, считает ли себя этот человек истинным Дмитрием или нет, мне безразлично. Главное, что я не стану вести с ним супружескую жизнь до тех пор, пока он не возьмет Москву.

– Да ты окончательно сошла с ума! – взвился Мнишек, и даже многотерпеливый де Мелло озадаченно покрутил головой:

– Хм, серьезное условие… Боюсь, будет нелегко убедить Дмитрия в необходимости его исполнения.

– А тут уж ваши трудности, патер де Мелло, – передернула плечами Марина. – Моему так называемому супругу придется либо потерпеть, либо поспешить с завоеванием столицы. А вашего возмущения, батюшка, я совершенно не понимаю, – тоном благонравной девочки обратилась она к Мнишку. – Ведь именно такое условие – прежде завоевать Москву, а потом получить меня – вы выдвигали моему первому супругу. Чем же нынешний Дмитрий лучше своего предшественника?

Мнишек отвернулся, беззвучно, но выразительно шевеля губами. Мелло проворно выскочил из кареты и схватил воеводу сендомирского под руку:

– Не станем терять времени, пан Юрий. Дмитрий ждет. Будем надеяться, он правильно поймет, какие побуждения движут Мариной Юрьевной.

Ожидания августинца, а вернее, тайного иезуита сбылись не сразу. Сначала Дмитрий шевелил губами на манер Мнишка – только гораздо дольше и отнюдь не беззвучно. Наконец поуспокоился, но вдруг ударил кулаком в ладонь:

– Хотел бы я знать, кто брякнул ей, что я не тот, не прежний? Кто настроил Марину Юрьевну против меня? Кабы не непрошеный советчик, мне было бы куда легче поладить с моей госпожой.

Де Мелло и Мнишек, имевшие на сей счет совершенно иное мнение, сочли за благо промолчать. Однако тотчас сыскались наушники, которые вспомнили, как помертвела пани Марина после разговора с Мартином Стадницким, связали концы с концами и быстренько донесли об сем тушинскому государю.

Царик в два шага одолел расстояние, отделявшее его от группы поляков, в числе которых находился пан Мартин, и резко рванул его за плечо, повернув к себе:

– Верно ли, что ты предуведомил Марину Юрьевну о том, кого она увидит в Тушине? Ты говорил ей, что здесь ждет ее не прежний Дмитрий?

Пан Мартин начал неловко оправдываться:

– Я не говорил ей, что вы не прежний, я только сказал, мол, в лагере ходят слухи, будто вы не прежний!

Договорить он не успел: Дмитрий выхватил из-за пояса заряженный пистолет и выпалил Стадницкому прямо в разверстый в последнем оправдании рот.

На другой же день после разговора с Мариною Никола де Мелло тайно обвенчал ее с Дмитрием. А еще через день Сапега тожественно, с распущенными знаменами, повез Марину в Тушино. Там, среди многочисленного войска, парочка бросилась друг другу в объятия. Супруги рыдали, восхваляли Бога за то, что снова воссоединились… Многие умилялись, взирая на столь трогательное зрелище, и восклицали:

– Ну как же после такого не верить, что он настоящий Дмитрий?!

Увы, у Марины уж точно не было на сей счет никаких сомнений. Беспрестанно – и в постели (пришлось-таки ей уступить его домогательствам, ибо муж пригрозил иначе застрелить упрямую гордячку!), и вне ее – везде она сравнивала этого Дмитрия с тем, прежним. И каждый раз убеждалась: неприятный внешне, с непривлекательным характером, неотесанный в обращении, грубого нрава, ее второй муж ни по телесным, ни по каким другим качествам не походил на первого. Марина умела быть справедливой – она не винила нового супруга, а больше винила себя. Коли продалась за дорогую цену, словно одна из тех шлюх, коих во множестве навезли в Тушино казаки и шляхтичи, то терпи. За твое терпение плачено…

Но в том-то и дело, что ей не было уплачено! Москва оставалась по-прежнему недосягаемой, власть и трон – лишь грезою, и все, чем могла Марина утешить свое безумное честолюбие, это громкий титул царицы.

Так, в напрасных ожиданиях, настал 1610 год.

Однажды среди ночи в спальню Марины ворвались Барбара и атаман Заруцкий.

Марину пробрало легким ознобом, как всегда, когда она перехватывала взгляды дончака: жадные, алчные, ненасытные и такие жаркие, что у нее начинали гореть щеки. Она смущенно оглянулась и обнаружила, что мужа в постели рядом с ней нет.

– Ну, говорила я тебе, казак, а ты не слушал, – с нескрываемой насмешкой проворчала Барбара. – Наверняка он уже далеко!

Заруцкий тяжело вздохнул, отер лоб рукавом.