Едва они переступили порог, как в репродукторе что-то зашуршало и через секунду знакомый, но на этот раз очень ехидный голос академика Андрюхина медленно произнес:

— «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте…» Товарищ Сергеев, зайдите ко мне.

— Вот черт! — вырвалось у Юры, когда он невольно оглядывался по сторонам, отыскивая академика.

— Кто это? — нахмурилась Женя.

— Академик Андрюхин.

Юра заторопился и готов был, кажется, уйти, даже не попрощавшись. Но на пороге он оглянулся; Женя успела повернуться к нему спиной.

— До свиданья, — пробормотал Юра.

Женя молча, не оборачиваясь, равнодушно пожала круглыми плечами.

Глава восьмая

ТАЙНА

Теперь, когда вдвоем с академиком Андрюхиным они стояли на берегу припорошенной снегом неширокой Ирги и никто не мог им помешать, Юра ждал объяснений ученого. Андрюхин как будто собирался сделать это.

— Ты все еще удивляешься тому, что видишь здесь… — Ученый присел у принесенного им чемоданчика и щелкнул замком. — А между тем уже пора перестать удивляться, пора перейти к делу. А теория, принципы… Этим мы тоже займемся.

Лицо Юры просияло.

— Правда, Иван Дмитриевич? — он даже оглянулся. — Я бы очень хотел!

— Все в свое время, дружок, — улыбнулся Андрюхин, доставая из чемоданчика с металлическими бляхами пояс и кожаный шлем в медных пластинках. — Я надеюсь, тебе понравились Ван Лан-ши, Паверман. Ну, и я не очень, быть может, тебе противен?

— Иван Дмитриевич!

— Разберемся во всем этом позднее, — сказал академик, протягивая Юре пояс и шлем. — А пока — за работу! Следовало бы, конечно, посвятить тебя в рыцари прекрасной дамы — Науки. Но я не помню процедуры, ее придумал Паверман. А импровизировать в таких делах — кощунство… Ну же, бери! Это твое.

— Мое? — удивился Юра, вертя в руках пояс и шлем.

— Надевай смело, все придется впору.

Действительно, шлем был сделан как будто на него, а пояс лег так привычно, словно Юра век его носил.

— Не касайся бляшек! — крикнул Андрюхин, увидев, что Юра с интересом рассматривает металлические шестигранники, сидевшие вдоль всего пояса. — Чрезвычайная осторожность и самая жестокая дисциплина — к этому придется привыкнуть. Они сошли на лед Ирги.

— Сегодня мы видели, как плыл над лесом конференц-зал, — сказал Юра. — Домина в шесть этажей — как корабль, вернее — огромный дирижабль…

— Это пустяки, — пробормотал Андрюхин, что-то рассматривая и подкручивая на поясе Юры. — Ну! Па-а-шел!

И Юра не успел ответить, как очутился в воздухе.

Он повис на высоте примерно трех метров и беспомощно болтал ногами. Слова застряли у него в горле. Под ним не было ничего; пустота, воздух. Но он прочно держался над этой пустотой. Не мог подняться выше, но не мог и опуститься. Кажется, дрыгая ногами, он даже немного двигался в сторону. Сначала он висел почти над Андрюхиным, а теперь Андрюхин оказался левее. Заметив это, Юра замер.

Ему казалось, что тело его невесомо, что у него вообще нет тела. Испугавшись, он лихорадочно ощупал себя и от этих судорожных движений опять несколько передвинулся в сторону. Но тело его было живо, только с ним что-то случилось. Не прошло и нескольких секунд с того мгновения, когда он взмыл в воздух, а Юре казалось, что прошли часы. Он не спускал глаз с Андрюхина, прижимая подбородок то к груди, то к плечу.

— Слушай внимательно, — услышал он голос Андрюхина. — Ты слышишь меня?

Юра хотел ответить, но не смог и только мотнул головой, прижав подбородок к плечу. Это выглядело смешно, но Андрюхин даже не улыбнулся.

— Отвечай! — крикнул он сердито.

И Юра, который ясно чувствовал, что если он скажет хоть слово, то или упадет, или, что хуже, взлетит еще выше, все-таки выдавил из себя:

— Да…

— Очень осторожно передвинь рейку на пряжке вправо, — сказал Андрюхин после паузы, которая показалась Юре бесконечной. — Осторожно!.. Охвати ее пальцами, передвигай плавно. Помни: если резко сдвинешь, полетишь на землю, да так, что костей не соберешь! Нажимай очень осторожно, чуть-чуть…

Он говорил это, сжимая собственные ладони и даже приседая, чтобы все было нагляднее.

Юра плохо видел; пот, струившийся по его лицу, заливал глаза. Но вытереть лицо он не мог. Все его внимание сосредоточилось на пряжке. Никогда еще так нежно не касался он какого-либо предмета. Ему показалось, что ничего не произошло, что он висит в воздухе на том же месте, и ему очень захотелось передвинуть рейку на пряжке подальше. Но он продолжал еле заметно даже не сжимать, а гладить ее…

Когда он увидел, что две елочки будто надвигаются на него снизу и их зеленые свечки на макушке увеличиваются и загораются янтарным блеском, когда он увидел не замеченный им раньше тощий кустик, пробившийся сквозь снег тремя или четырьмя прутиками, когда он наконец коснулся ногами земли и мягко ушел в глубокий снег, то это было счастье, не сравнимое, кажется, ни с чем, что до этого довелось испытать Юре.

— Убери руку! — кричал Андрюхин, подбегая. — Убери руку с пряжки!..

Юра послушно убрал руку и ощутил, что его ноги, которые только что грубо притягивала к земле какая-то сила, теперь распрямились и чувствуют себя, кажется, так же, как до полета… Впрочем, он не мог поверить, что в нем ничто не изменилось…

Так началась его работа испытателя в Академическом городке…

Впрочем, до того, как он принялся за дело всерьез, Юре пришлось более двух недель находиться под опекой Анны Михеевны Шумило.

Никогда до этого он не знал ни больниц, ни врачей и не подозревал, какая дотошная наука эта медицина. Кажется, все было исследовано и проверено точной диагностической аппаратурой, биохимия клетки и биохимия крови, биотоки мозга, сердца, желудка, печенки, селезенки… Нейросигнализация, биомолекулярная структура… Десятки электронных автоматов исследовали, проверяли, измеряли. Анализы, диаграммы, формулы и даже спектрографические пленки составили уже три больших тома, а автоматы продолжали выдавать их в устрашающем количестве. Юра уже изнемогал от этих бесконечных исследований, а Анна Михеевна Шумило, казалось, только вошла во вкус. Юра сердился, потому что это задерживало начало его работы, а он ни о чем другом теперь не мог думать, как только о том, чтобы снова надеть пояс и шлем.

Правда, Андрюхин в тот памятный день предупредил его:

— Предварительно тебе необходимо ознакомиться и со шлемом и с поясом, главное — с поясом. Видишь — в него вмонтирован длинный ряд ребристых выпуклых накладок, похожих на кристаллы какого-то непрозрачного минерала. Это антигравитационные стерженьки. В них заключена удивительная сила; здесь, на Земле, в условиях земного притяжения, они придают свойства полной невесомости предметам и живым организмам. Помнишь, конечно, фантастический очерк Циолковского «Вне Земли»?.. Когда над лесом плыл дом, а мы сидели внутри, безопасность была гарантирована. Сила тяготения для мертвой материи покорена. Иное дело — ваша работа. Здесь каждый подъем — прыжок в неведомое… Надо многое исследовать.

Наконец в тот день, когда Юра готов был взбунтоваться и вырваться силой из-под власти медицинских машин, его вызвали к профессору Шумило.

Маленькая женщина с жидкими рыжими волосами, с лицом, испещренным крупными, похожими на божьи коровки веснушками, сухо ответила, не поднимая глаз от лежавших перед ней анализов, кивнула в сторона кресла, приглашая Юру сесть.

— Есть приземлиться, — пробормотал Юра.

Но она не приняла шутки.

Чем больше погружалась Анна Михеевна в изучение анализов, тем довольнее морщились ее нос и губы. Наконец, окинув Юру взглядом острых глаз, она скомандовала:

— Раздеться!

— Юбилейный, сотый раз… — проворчал Юра, быстро разоблачаясь. Но она не слушала его, постукивая от нетерпения карандашиком о край стола.

Ее сухие, старческие пальчики побежали по его телу, то постукивая, то нажимая, то иногда ударяя… Юре было неловко, что он такой большой, сильный, и когда она требовала, чтобы он повернулся, то делал это неуклюже, стараясь не зацепить старушку. Ему было смешно, что она выискивает в нем какие-то дефекты, и он еле сдерживал смешок…

Наконец она шлепнула его с размаху сухонькой ладошкой по спине и закричала:

— Замечательно! Хотелось своим ухом проверить.

Ей явно жаль было расставаться с Юрой. Она еще раз обошла его вокруг, довольно потирая руки.

— Легкие… сердце… Таких наука пока не может делать! Черт знает что…

И уже обычным своим сердитым голосом Анна Михеевна крикнула:

— Одевайтесь!

— Спасибо, профессор! — радостно сказал Юра, понимая, что его мученья закончились. — Спасибо!

— Это за что же? — недовольно спросила Анна Михеевна, по привычке не глядя на него.

— Да вот, выпустили меня на волю, — смущенно выговорил Юра. — А то заели меня эти ваши диагностические машины…

Она строго взглянула на Юру и сразу спрятала глаза, едва они потеплели. Потом все же улыбнулась, на минуту блеснули ее белые, молодые зубы.

— Можете идти!

И, когда Юра был уже у дверей, прибавила с коротким смешком:

— Смотреть за вами будут не машины, а практикантка Козлова…

Юра оглянулся, но у профессора Шумило было такое сухое, официальное лицо, что он поспешил закрыть дверь.

Прошло уже около месяца с того дня, как Юра так неожиданно покинул Майск. В городе начали рождаться тревожные слухи. Многие считали, что на завод он больше не вернется. Предстояли самые ответственные встречи по хоккею, и болельщики, к которым в Майске принадлежало почти все население, приходили в уныние. Особенно тревожно было на душе у Пашки Алеева и Лёни Бубыря. Им одним было известно о том, что загадочная картофелина попала к Юре Сергееву; не могли они забыть и встречи с незнакомцем, который что-то знал о картофелине и пытался их задержать. Исчезновение Юры они связывали с этими происшествиями. Однажды, вконец напуганные собственными вымыслами, Пашка и Бубырь твердо решили, что Юру украли шпионы, и даже сообщили об этом знакомому милиционеру Лялину. Однако тот, сам огорченный не менее ребят тем, что команда Майска лишилась своего лидера, легкомысленно отмахнулся от Пашки и Бубыря.

Юра ничего не знал о тревогах, которые переживали жители Майска. Забыв обо всем, он засел за книги. По утрам, в свободные от головоломных прыжков часы, он сидел за столом, обложенный тетрадями, конспектами, справочниками. Сейчас перед ним лежала новинка — только что изданная Гостехиздатом книжка. На корешке и на синем переплете блестело серебром одно слово:

«Кибернетика». Пониже было обозначено: «Сборник статей под редакцией акад. И. Д. Андрюхина».

Хмуря брови, Юра торжественно раскрыл книгу, медленно перелистывая страницы, и, смакуя, словно лакомка, стал читать вслух названия статей.

Окна большой комнаты расписал мороз. Юра был в легких белых валенках, в плотном рыжем свитере. Холодное зимнее солнце нежно гладило светлые лыжи в углу, золотило металлические пластины и бляхи на шлеме и поясе, заботливо сложенные на столе.

— Кибернетика! — улыбнулся он, бережно и ласково закрывая книгу. — Кибернетика!.. Наука о принципах управления, связи, контроле и информации в машинах и живых организмах! Уф, как сложно и на первый взгляд непонятно…

И тут же вспомнил, что через десять дней в комсомольском научно-техническом кружке Химкомбината состоится семинар по кибернетике и что он один из докладчиков… «Надо будет отпроситься у академика на один денек в Майск», — решил Юра.

Он вышел из-за стола и, как будто уже читая доклад, обратился к невидимой аудитории:

— Представьте себя у руля яхты. Почему вы двигаете руль вправо или влево? Вас заставляют это делать изгибы берега, встречные суда, мели, навигационные знаки, направление ветра и волн — словом, как говорят, внешняя среда. У вас имеется программа, цель, куда вы ведете яхту. Ваш глаз следит за внешней средой, и рука, повинуясь команде глаза, управляет рулем, ведет яхту по наилучшему пути. Вдумайтесь как следует в это, и вы уловите главное содержание кибернетики. Недаром «кибернес» значит по-гречески «кормчий», «рулевой». Когда профессор математики Массачузетского технологического института Норберт Винер опубликовал свой груд «Кибернетика, или Управление и связь в живых организмах и машинах», старинное слово зажило новой, необыкновенной жизнью.

Во время второй мировой войны Винер составлял математические расчеты стрельбы по самолетам. Вот примерный ход его рассуждений. Самолет пролетает какую-то точку. Следящая за небом оптическая система отмечает появление самолета, точно указывает его место и скорость движения. Автоматическая вычислительная система получает сигнал (информацию) и делает расчет, где будет самолет через несколько секунд. Результаты вычисления поступают в механизм, управляющий стрельбой зенитной пушки. Следует выстрел, и самолет наверняка уничтожен.

Это может показаться удивительным, но сейчас действует много механизмов, которые вычисляют траекторию полета снаряда быстрее, чем снаряд летит.

Информация — решение — сигнал — действие — вот, грубо говоря, схема работы современных кибернетических устройств. Они представляют собой удивительное сочетание приборов автоматического исполнения и электронного «мозга» — счетно-решающих систем, подающих команды. Есть определенное сходство между реакцией человека на сигналы внешней среды и реакцией машины.

Вы смотрите очередную игру в хоккей. Нападающие прорвались к воротам. Бросок! Шайба летит параллельно воротам. В какие-то доли секунды глаза вратаря видят шайбу, его мозг делает расчет, дает команду нервным узлам, мускулы получают распоряжение, и вратарь успевает выскочить из ворот и, бросившись на шайбу, спасти свою команду от гола. Профессор Ван Лан-ши доказал, что все эти разнообразные действия под силу новейшим решающим устройствам. Ученые установили, что сходство в реакции человеческого организма и вычислительных машин объясняется тем, что в обоих случаях мы имеем дело с электромагнитными сигналами, передающимися по сети. В структуре нервной сети человека имеются нейроны, клетки со свободными ионами; электронные лампы — это «нейроны» машин.

Когда-то все, что входит в понятие управления, осуществлял только человек. Только человек мог перемещать предметы в заранее намеченное место, так, чтобы это было наиболее удобно. Потом это стали все чаще и чаще делать машины. Человек изобрел двигатель — от мельничного колеса до огромных турбин. Создав машины, человек стал великаном, он как бы умножил силу своих мускулов в сотни и тысячи раз. Машины заменили мускульную силу и работали неутомимее и производительнее, чем руки или ноги человека. Наконец появились машины, которые не только заменили мускульную силу человека и лошади, но умели «видеть» и «слышать». В Соединенных Штатах, в сложных и быстродействующих механизмах, стали устанавливать аппараты с очень обидным названием: «фул-пруф» — «защита от дурака». Машины защищали себя этим аппаратом от человеческих ошибок и недосмотров. Ведь даже глаз, наш самый мощный орган чувств, далеко не совершенен. Он воспринимает не все лучи, не различает уже пять сменяющихся в секунду предметов, не может рассмотреть двух точек, если они расположены под углом меньше одной минуты… Сколько создано оптических и полупроводниковых приборов совершеннее человеческого глаза! А потом, как медленно реагирует человек на внешние раздражители! Машина может реагировать куда быстрее. Особенно удивительны вычислительные машины, созданные в годы бурного развития кибернетики. Эти машины подсчитывают, вычисляют, сочиняют музыку, отбирают нужное от ненужного, сравнивают, «запоминают», решают сложнейшие математические задачи, с невероятной скоростью производят любые вычисления с тысячами чисел, переводят с одного языка на другой, молниеносно решают, как лучше всего поступить в воздушном бою, подсказывают главнокомандующему правильный план противовоздушной обороны, участвуют в проектировании самолетов, мостов, машин…

Тут Юра остановился, передохнул и окинул взором воображаемую аудиторию. Ему даже почудился ядовитый голос вечной спорщицы Веры Кучеренко:

«Что же, значит эти решающие устройства могут полностью заменить человеческий мозг так, как станок заменил руки, а автомобиль — ноги? Так, что ли?»

— Чудачка! — засмеялся Юра. — Ведь я же говорил, неужели непонятно? Человек изобрел машины, даже кибернетические, но никакие машины не изобретали и не изобретут человека! Уже более тысячи лет, как человек во много раз машинами увеличил свои физические силы… А ведь, например, мои мышцы дают только две, ну, пусть три десятых лошадиной силы… Неужели нельзя придумать машины для человеческого мозга, для усиления мышления? Мои физические силы каждое утро я увеличиваю в десятки тысяч раз. А ведь это не предел!.. Представляешь, что было бы, если бы свои умственные способности человек мог так же легко увеличивать в десятки тысяч раз?.. Вот этим и занимается кибернетика.

«Но разве это возможно? — удивятся ребята. — Ведь все равно эту машину будет создавать человек, люди… Как же машина может стать умнее людей?»

— Неглупый вопрос! — обрадовался Юра, не замечая, что сам задал этот вопрос.

— В древности первым строителям рычага или блока тоже не раз приходило в голову, что никакая машина, приводимая в действие человеком, не может дать работы больше, чем сам человек в нее вкладывает, и, значит, никакая машина никогда не сможет усилить человека. Ведь человек создает машину, как она может быть сильнее?.. Смешное рассуждение, правда? Смешное потому, что мы вспоминаем тотчас наши машины с их нечеловеческой мощью. Человек нажимает кнопку — и зажигается свет в огромном городе, начинают работать станки на заводах… Кочегар бросает уголь в топку и заставляет вращаться на заводе все колеса. Как это происходит? Подумай… Сначала кочегар поднимает уголь в топку. Это первый этап, на котором не происходит ничего необыкновенного. Но потом сгорание угля и образование пара во много раз увеличивают энергию одного кочегара. Это второй этап. Можно ли, применяя тот же прием, то есть организуя процесс в два этапа, добиться огромного усиления умственной мощи человека? Кибернетика отвечает: можно…

— Так я и знала! — услышал лектор насмешливый голос. — Спятил!.. Неудивительно.

Юра с сердитым смущением оглянулся и увидел краснощекую смуглую девушку, которая только что сняла шапку-ушанку и стояла на пороге, возмущенно встряхивая иссиня-черными кудрями. Она тут же шлепнулась на диван так, что пружины подбросили ее вверх.

С тех пор как по распоряжению профессора Шумило студентку четвертого курса Горьковского мединститута Евгению Козлову прикрепили для неусыпных медицинских наблюдений за Юрой Сергеевым, в характере ее произошли крайне нежелательные изменения. Женя стала раздражительной, требовательной, капризной и обидчивой, а от ее веселости не осталось и следа. Юра, первым заметивший эту перемену, объяснял ее скукой и однообразием. Женя обязана была каждые три часа «пропускать» Юру через различные аппараты, показывающие давление крови, температуру, пульс, анализирующие работу сердца, процессы внутреннего обмена и прочее и прочее. В промежутках она томилась от безделья, да и сами эти процедуры как ей, так и Юре надоели очень скоро. Впрочем, Женя, стоя на страже медицины, строго пресекала малейшие попытки Юры уклониться от процедур или хотя бы поиронизировать над ними.

При виде своего мучителя Юра незаметно поморщился. Что касается Жени, то она не стеснялась демонстрировать свое плохое настроение.

Перейдя комнату, она с шумом распахнула форточку, презрительно фыркнув: «Спортсмен!», и молча полезла в свой чемоданчик. Так же молча она надвинула на голову Юры металлический шлем, опутала руки и ноги красным проводом, пришлепнула к шее и груди какие-то резиновые присоски и щелкнула включателем. Раздалось тихое гудение.

Не глядя друг на друга, они просидели в полном молчании минут десять, в течение которых все, даже вливание, было благополучно проделано.

— Противно смотреть, какой ты нормальный, — заявила Женя, вытаскивая из чемоданчика длинную ленту записей и бегло просматривая их. — Давление нормальное. Температура нормальная… Вчера влила в вену десять кубиков на этом самом месте, так хотя бы точка осталась… Кровь — хоть на выставку… Как можно оставаться таким отвратительно здоровым! Мне просто скучно…

…Однажды вечером они встретились на перекрестке лыжных дорожек в тихом, вечернем лесу. Сначала им была неприятна эта встреча. Юра соображал, как бы половчее удрать. В последние дни у него было ощущение рыболова, который просидел над речкой больше часа, ничего пока не вытаскивал, кроме крючка с объеденным червяком, но чует всем рыбацким сердцем, что его ждет великолепная добыча. Юре казалось, что он уже почти держит в руках причины тех неожиданных аварий, которые возникали ни с того ни с сего при испытаниях антигравитационных костюмов. А когда он думал о чем-нибудь, то не любил, чтобы ему мешали, и становился груб…

Женя чувствовала, что мешает ему. Именно поэтому она не уходила, злясь и на себя и на Юру. Но постепенно, незаметно их захватила молчаливая прелесть заснеженных елочек, суровая красота сосен, проносивших где-то высоко над головой знакомую песню, сонное небо, которое, готовясь задремать всерьез, куталось в облака, укладываясь поудобнее, странные шорохи в глубине леса, где кто-то еще бегал или крался по следам… Все это словно входило в них, растворяясь в крови, делая их спокойнее, умнее и лучше…

Теперь они шли медленно, и с каждым шагом Жене становились все смешнее и ее злость и мрачный вид Юры. Ей уже хотелось пошалить и подурачиться, и только мысль, что это обидит Юру, такого сосредоточенного и солидного, останавливала… Наконец, не выдержав, она во весь голос запела что-то веселое.

Он хмуро оглянулся:

— Ночью в лесу нехорошо орать.

— Почему? Никто не слышит… Отлично получается! — смеясь, возразила она и тут же загорланила так, что в далекой и тихой черноте леса раздался всполошливый треск: показалось, что кто-то большой и сильный ломится через кусты. — Не удирай, приятель! Мы хорошие! — крикнула вдогонку Женя.

— Чудачка! — Юра недоверчиво усмехнулся. — Ну чего шумишь? Глупо.

Юра вздохнул.