Воображала

— О?..

— А если маньяк не незнакомый? «Мечту Снежной Королевы» приличная девочка может принять от давно знакомого маньяка?

— О, маньяки нынче круты! Знают, чем искушать наивных приличных девочек! О «снежной королеве», пожалуй, стоит подумать. А вы точно знакомый маньяк? Не врете?

— Там еще есть и «Сон в зимнюю ночь»…

— Мда, кто же устоит пред таким-то искушением! Ваша взяла, господин маньяк! Но вообще-то больше всего я люблю «Белокурую мулатку» с фисташками и изюмом.

— Заметано!

Смена кадра

Крупным планом — стеклянная вазочка с целой горой шоколадного мороженого, накрытых огромной шапкой взбитых сливок.

Камера отступает, в поле зрения попадают сначала круглый стеклянный стол, затем Воображала в огромном крутящемся кресле, и, наконец, вся обстановка кафе. Кафе уличное, открытое, в сквере перед громадным зданием библиотеки. Вместо вывески — табличка с названием улицы. Название несколько неожиданное, с претензией — «Порт-Саида». Само кафе тоже с претензией — круглые столы и стойка из толстого стекла, вместо пластиковых легких стульчиков — вращающиеся кресла. За пыльными клумбами — проспект. Толпа на остановке за сквером. Отдаленный шум.

Воображала играет в «леди», эта игра доставляет ей массу удовольствия: «Пожалуйста, будьте так любезны, я вас не очень затрудню…» Врач уважителен, предупредителен и восхищен чрезмерно, до безобразия льстив и патологически приветлив. Воображала откровенно забавляется.

Врач возвращается к столу с двумя чашечками кофе, садится в полупрозрачное кресло. Говорит с многозначительной улыбкой:

— Фисташек у них нет, но… Но ведь это не проблема? Правда? — и подмигивает самым непристойным образом.

Воображала складывает губки бантиком, говорит скорее кокетливо, чем смущенно:

— Только вы не смотрите…

Камера быстро обводит кафе и возвращается к столу под мерный перестук падающих с вазочки на стол орешков. Улыбка у Воображалы немного испуганная и, одновременно, торжествующая (она понимает, что сделала что-то не совсем подобающее, но ничуть об этом не жалеет). Ее подбородок выпячен вперед даже с некоторым вызовом, глаза прищурены.

Реакция Врача — выше всяких похвал. Несколько секунд он, затаив дыхание, смотрит на вазочку, потом переводит полный благоговейного обожания взгляд на Воображалу, шепчет с восторженной торжественностью:

— Виктория, вам кто-нибудь уже говорил сегодня, что вы — чудо?!

— Нет, — жмурится Воображала самодовольно, — сегодня не говорили. Но я и так знаю!

— Мне надо тут… на секундочку — говорит Врач, страдальчески морщась. — Я мигом, ты не уходи, ладно? — и выскакивает в стеклянные двери. Воображала насмешливо смотрит ему вслед, потом переводит взгляд на рассыпанные по столу фисташки. Приподнимает бровь. Откидывается на спинку кресла с довольной задумчивой улыбкой. Болтает ногой. Оттолкнувшись, прокручивается в кресле пару оборотов. Похоже, что Врач зря волновался — она польщена и заинтригована, и увести ее отсюда можно разве что под конвоем.

Врач возвращается очень быстро — вазочка не опустела и наполовину. Бегом пересекает дорожку между клумбами, взлетает на отделяющие территорию кафе ступеньки, тревожно вглядывается в полумрак под навесом. На лице — напряжение и с трудом сдерживаемый страх, губы закушены.

При виде чинно поедающей мороженое Воображалы он расслабляется и облегченно вздыхает. Садится в свое кресло, залпом выпивает остывший кофе, повторяет радостно и уверенно:

— Ты — чудо!

Воображала кивает, не отвлекаясь от сложного процесса одновременного поглощения всех компонентов десерта и кофе. Она выковыривает кончиком ложки изюминку, потом цепляет кусочек мороженого, приклеивает к нему фисташку и покрывает все это сливками. Потом ложка отправляется в рот, после чего к вазочке не возвращается, а быстро ныряет в чашку с кофе, пока мороженное не успело растаять во рту. Потом следует непродолжительное смакование, и процесс повторяется. Кажется, она способна заниматься этим целую вечность. Но Врач не торопится. Он просто смотрит на нее с многозначительной улыбкой и ждет. Вид у него довольный до непристойности.

Водя по краю опустевшей вазочки ложкой, Воображала искоса бросает на врача осторожный взгляд и, наконец, решается:

— А-а… Вы? — спрашивает она неуверенно, запинается, но все-таки упрямо продолжает: — А вы фисташки… Л-любите?..

Врач улыбается ей ободряюще и говорит, делая вид, что он не понимает, но так, чтобы было понятно, что это он просто делает вид:

— Люблю, конечно. Только с пивом, лучше темным и живым, но такого у них тоже нет…

Воображала улыбается, глядя в стол, потом поднимает глаза. Вид у нее смущенный и довольный. Врач произносит с восторженной торжественностью:

— Ты не просто чудо! Ты — УНИКУМ! Ты знаешь об этом?

— Угум-м… — отвечает Воображала, улыбаясь еще шире, хотя это и казалось уже невозможным. Теперь она похожа на сытую ленивую кошку, разомлевшую у батареи. Камера отступает, захватывая столик. На нем, кроме пустых креманок и чашек, тарелочка с орешками и большая стеклянная кружка темного пива. Врач смотрит на Воображалу с выражением почти плотоядным.

— А что ты еще умеешь?

— Н-ну… — Воображала ведет себя как женщина, которой только что отпустили комплимент малопристойного содержания — ей и приятно вроде бы, и неловко как-то, и страшновато, что знакомые услышат, и уходить не хочется. Оглянувшись украдкой — не обращают ли на них внимания другие любители мороженого? — она сводит пальцы рук домиком. На концах сомкнувшихся пальцев загораются огоньки, словно искры проскакивают. Воображала с улыбкой разводит руки, оставляя пальцы широко расставленными. Между ними в воздухе растягиваются светящиеся двухцветные нити. Воображала, высунув от сосредоточенного напряжения кончик языка, быстро крутит кистями, закручивая нити в спираль, вытягивая, гоняя волнами от руки к руке. На лицо ее ложатся двухцветные блики, отражаются в стеклянной поверхности столика, дробятся, сливаются. Воображала растягивает эту маленькую самодельную радугу по краю столика, замыкает в кольцо. Теперь мерцает весь стол, и загорелые руки ее кажутся почти черными на его фоне.

Воображала чуть склоняет голову набок, смотрит из-под спутанной челки, говорит жарким шепотом:

— А вы?.. Что-нибудь… А!?.

Она выглядит возбужденной, довольной и упрямой, и сейчас очень похожа на девочку, требующую показать ей неприличную картинку. Врач перестает улыбаться, говорит серьезно и грустно:

— Когда я сказал, что ты — особенная, я ведь не шутил…

Шум улицы становится громче, перекрывает его слова, грохочет игральный автомат в углу.

Ретроспекция 10

Грохот усиливается, изображение начинает дрожать, сверху сыпется какой-то мусор, пыль, сухая штукатурка. Яркая неоновая вспышка рвет полумрак, чуть позже грохот и лязг перекрываются сильным раскатом грома.

Старческие аккуратные руки, вооруженные пушистой метелкой, сметают со стола в аккуратный совочек насыпавшийся мусор.

Фрау Марта с совком и метелкой идет к окну, ее лицо по-прежнему невозмутимо и спокойно, но движения несколько замедленны и неуверенны, как у моряка на палубе во время шторма. За окном вспышки молний следуют одна за другой, грохот сливается в сплошную канонаду, разряды впиваются в землю совсем рядом, словно кто-то очень большой и злобный пытается исхлестать дом светящейся плеткой, но от ярости все время промахивается. Ветер рвет занавеску в открытом окне.

Фрау Марта аккуратно ссыпает мусор в керамическое ведерко у стены, закрывает окно. Гром теперь звучит гораздо глуше, но зато явственнее становится шум самого дома, и шум этот тоже необычен — лязг, стук захлопывающихся дверей, дребезжание и звон стекла, скрипы, какие-то глухие удары и потрескивания. Изображение снова начинает дрожать, с потолка опять сыпется мусор и штукатурка. Дрожит, чуть подпрыгивая, графин на столе, ему вторят тоненьким надрывным звоном подвески люстры. Дрожь обрывается резким толчком, графин падает со стола и разлетается сотней осколков, они ярко сверкают в полумраке, отражая заоконные молнии. На некоторое время восстанавливается относительная тишина, гром за окном лишь служит ей фоном.

— Что случилось? — у Конти испуганный голос. Он стоит на ковре в грязных ботинках и плаще, с которого на ковер ручьями течет вода, поля у шляпы обвисли.

Фрау Марта берет эту шляпу и плащ, аккуратно стряхивает воду и несет в темную прихожую. Ее голос, звучащий из темноты, невозмутимо спокоен:

— Помните того мальчика из гимназии, ну, ушастенького такого? Он ее еще в кино водил. И все время — на Ваши фильмы… Помните?

— Н-ну? — Конти без шляпы и плаща выглядит еще более потерянно и беззащитно, смотрит в темный проем двери, в котором исчезла Фрау Марта, с опаской и недоумением. Вздрагивает и отшатывается, когда подошедшая к нему со спины непонятно откуда Фрау Марта снимает с него шарф и тоже уносит в прихожую. Дергается было следом, но опять отшатывается — Фрау Марта возникает из темноты неожиданно, белый передник и белое непроницаемое лицо. Невозмутимо проплывает к столу, на котором оставила метелку, сметает вновь просыпавшийся мусор в совок, стоящей рядом со столом щеткой туда же сметает осколки графина. Направляется к окну и голосом ровным, словно идет разговор о погоде, сообщает:

— Сегодня она вообразила, что он ее бросил…

У Конти округляются глаза, он пытается что-то сказать, но в этот момент очередной толчок, сильнее прежних, сотрясает старый дом. Что-то падает, разбивается, с потолка срывается крупный пласт штукатурки, Конти хватается за притолоку, лицо у него белое, глаза безумные. Вдыхает клубящуюся пыль, заходится кашлем. Кричит, чуть не плача:

— Но это — почему?! Если она всего лишь… Просто… Если не на самом даже деле, то — почему?!!

Дрожь и грохот потихоньку стихают. Фрау Марта относит мусор к керамическому ведерку (ведерко почти полное). Оборачивается и смотрит на Конти с выражением максимально дозволенного неодобрения. Губы чуть поджаты, левая бровь чуть приподнята, голова слегка наклонена влево, словно у старой птицы.

Видя, что ее осуждающее лицо не производит на Конти должного вразумляющего впечатления, она еще чуть поднимает брови, смиряясь с неизбежным, и поясняет:

— Она же всерьез это вообразила…

Конти смотрит на Фрау Марту диким взглядом. Фрау Марта смотрит в окно. На сухом лице ее появляется что-то, похожее на тень улыбки. Смутное, еле уловимое, но все-таки… И когда она добавляет, голос ее звучит почти гордо:

— Бросил, конечно… Куда ему было деваться-то, если она — всерьез вообразила?..

Смена кадра

Яркая вспышка молнии переходит в ровное сияние неоновой рекламы на другой стороне улицы.

Крупным планом — лицо Воображалы. И лицо это стоит того, чтобы его дали именно крупным планом. Впервые с того момента, когда грызет она яблоко на подоконнике, на лице ее нет и намека на улыбку. Более того, выглядит оно так, словно его хозяйка сгоряча попыталась проглотить яйцо целиком. Вместе со скорлупой. И, судя по всему, яйцо это принадлежало кому-то из отряда страусиных…

Глаза у Воображалы вытаращены, рот открыт и перекошен, лицо вытянуто. Назвать ее состояние удивлением — все равно, что назвать Гималаи холмистой местностью, а Тихий Океан — водоемом. Вроде бы и верно, но вот как-то масштаб не учитывается…

Наконец Воображала закрывает рот, моргает, сглатывает. Ее сдавленный голос больше похож на полузадушенный хрип:

— Как это — никто не умеет? Вы смеетесь?..

Звучит это почти жалобно. Стеклянный столик начинает слегка дрожать, тонко звенят креманки, темнеет.

Смена кадра

За темным окном сверкает молния, отдаленный раскат грома перерастает в грохот разрушающегося дома, с потолка сыпется очередная порция штукатурки, падает какая-то балка.

Воображала лежит на койке, уткнувшись лицом в подушку. Она полностью одета — белые брючки, оранжевая футболка, рыжий затылок. Конти стоит посреди ее комнаты, уперев руки в бока и широко расставив ноги для устойчивости. Эта предосторожность отнюдь не лишняя, поскольку вокруг него бушует ураган разрушения, летают игрушки, книги, падает мебель. Но он продолжает стоять, не шелохнувшись, словно остров в бушующем море, самой своей неподвижностью выражая презрение к происходящему вокруг него, и полный такого же презрения голос его легко перекрывает грохот и грозу:

— … Ай, как красиво! А умно-то как, просто слов нет!.. Тори, посмотри вон туда… Нет, ты посмотри! Там луна висит, причем довольно низко. Почему бы еще и ее не грохнуть? А? Для количества? А то на том берегу, пожалуй, осталась пара недоразрушенных зданий… Грубо работаешь, Тори! Не точно, без изюминки. Подумаешь — гроза и землетрясение! Мелковато… А цунами — слабо? А то ведь не все догадались, что наша детка капризничать изволит, и что держать себя в руках эта деточка так и не…

Договорить он не успевает — с тихим жалобным стоном на него обрушивается огромная люстра — бронзовые шары и полусферы на длинных цепочках и коромыслах, масса зеркальных ассиметричных подвесок. Конти вскидывает голову, но уклониться не успевает — один из тяжелых шаров летит прямо на камеру. Темнота, гулкий удар (как в колокол) и медленно затухающий в воздухе отголосок. Потом темнота немного светлеет, но изображение не появляется. Голос Конти, гораздо менее уверенный и какой-то слабый, словно после наркоза. Он говорит, чуть запинаясь:

— Как бы ни было плохо… Никогда! Понимаешь? Никогда… Это некрасиво. Плохо мне — значит, пусть… всем, да? Всем чтобы плохо, раз мне? Подло ведь… Подло… Нельзя так. Ты видела хоть раз, чтобы я или кто-либо из моих друзей так срывал свое горе на окружающих?..

Внезапно появляется изображение — руки Воображалы снимают с камеры влажную салфетку, до этого закрывавшую обзор. Воображала идет к столу, выжимает салфетку в стоящую на нем большую супницу. Рядом стоит пластмассовое ведерко с колотым льдом. Воображала берет несколько кубиков, заворачивает их в салфетку и возвращается к Конти. Мельком — раскрытое окно, за ним — яркий солнечный день, о недавних безобразиях напоминает лишь яркость свежеумытой зелени и груды мусора на полу в гостиной.

Конти полулежит на диване. Левая сторона его лица припухла и потемнела, он продолжает говорить, следя за Воображалой правым глазом:

— Я хоть раз навоображал каких-нибудь гадостей ни в чем не повинному человеку? Просто так, со зла, потому что настроение плохое? Ты видела хоть раз, чтобы кто-нибудь из моих знакомых устроил вот такой погром? И тебе не стыдно?..

Воображала кладет салфетку со льдом ему на лицо, закрывая глаза. Смотрит вокруг. Улыбка у нее виноватая. Конти продолжает говорить:

— Ты видела хоть раз, чтобы хоть кто-нибудь…

Резкий звук лопнувшей струны. Воображала вздрагивает, оборачивается. Конти повторяет с той же интонацией:

— Ты видела хоть раз, чтобы хоть кто-нибудь…

Словно пластинка с трещиной. Губы его смыкаются на миг, а потом снова:

— Ты видела хоть раз…

ХОТЬ РАЗ…

Смена кадра

Воображала, слегка ссутулясь, сидит у столика. И поза, и выражение ее лица изменились — нога на ногу, локти на стол, ногти левой руки выбивают по стеклянной поверхности быстрый ритм. Из-под спутанной рыжей челки она неторопливо обводит взглядом прищуренных глаз посетителей кафе. Выражение ее лица все время меняется — озадаченность, недоумение, сожаление, восторг, какая-то нехорошая радость (с этаким прицельным прищуриванием), и снова растерянность, почти испуг. Она то улыбается, то хмурится, то поджимает губы, то вытягивает их, то прищуривается, то строит быстрые гримаски. Но одно выражение сохраняется практически неизменным — это выражение жгучего интереса. Словно она не просто видит этих людей впервые — нет, словно она впервые видит людей вообще, и само их существование в природе жутко ее удивляет.

И забавляет…

Камера переходит на врача, и успевает поймать на его лице точно такое же выражение — выражение жгучего интереса. Но уже в следующую секунду его смывает восхищенная улыбка.

— И Вы тоже… не можете?

— Увы и ах! — врач разводит руками. Улыбка меняет его лицо, делая мальчишески беззащитным и располагающим.

— Бедненький! — сочувственно тянет Воображала с интонацией бывалой куртизанки, выслушавшей признание в импотенции. Улыбка Врача несколько тускнеет. Поморщившись, он быстро просит:

— Покажи еще что-нибудь.

— Отец всегда говорил, что это неприлично… — говорит Воображала задумчиво. Она не отказывается, скорее, просто рассуждает сама с собой, думает вслух. Врач фыркает:

— Родители всегда действуют из самых лучших побуждений! Они не хотят, чтобы их дети были изгоями, отщепенцами, они лишь добра им желают! Общая трагедия всех вундеркиндов. Белых ворон всегда бьют, и свои, и чужие, а какой родитель захочет такой судьбы для своего любимого чада? У маленькой Жанны Д'Арк отбирали деревянные сабли и солдатиков, от Софочки Ковалевской запирали учебники в старом шкафу, Кюри говорили: «Опомнись, физика — не женское дело, от нее портится цвет лица!» Моцарту повезло, он в особой семье родился, в той семье были свои понятия о том, что обычно, а что — нет. А вот родись в той семье Эйнштейн — и теорию относительности пришлось бы придумывать кому-нибудь другому, потому что моцартовские родители из него добросовестно сотворили бы музыканта, пусть и посредственного, но зато такого, как все! Вот и твой отец — тоже. Из самых лучших побуждений… Если бы он мог заставить тебя совсем не воображать — он бы сделал это. Для твоего же блага, понимаешь? Но он не мог, а он человек умный, и сам отлично понимал, что никогда не сможет. Вот он и упирал на то, что так не принято себя вести, что взрослые этого не делают, что твои способности нужно прятать. И его можно понять: представь себе реакцию, ну, например, твоих преподавателей, если они узнают, что ты можешь натворить с оценками в журнале!?

Воображала хихикает, улыбка у нее довольная. Врач добавляет уже спокойно:

— Настоящий талант невозможно удержать никакими запретами. Ты просто не могла быть такою, как все. Как бы тебе не внушали, что другою быть неприлично…

Воображала опять хихикает, неопределенно поводит бровями, говорит медленно:

— Н-ну… я не маленькая… Давно уже. И давно уже убедилась, что все и всегда втихаря занимаются очень даже неприличными вещами… И не только втихаря. Потому что любая неприличная вещь на поверку оказывается вещью очень даже приятной, — добавляет мечтательно, — и чем неприличнее — тем приятнее..

Врач обескураженно хмыкает, замечает осторожно:

— Довольно цинично.

Воображала, улыбаясь, качает головой, поправляет:

— Откровенно. Это многие путают.

Некоторое время врач смотрит на нее, задумчиво сузив глаза. Похоже, она сказала сейчас нечто, заставившее его пересмотреть свою дальнейшую тактику, и вот он лихорадочно пытается сообразить, стоит ли следовать уже продуманным курсом, или же все-таки рискнуть в свете открывшихся обстоятельств. Наконец решается:

— Хорошо, тогда я тоже буду циничен. Хочу, чтобы ты все знала с самого начала, и тогда уже решала, с открытыми глазами, понимаешь? Я… Я хочу предложить тебе сделку!

— Сделку?

— Да, сделку. Мы с тобою можем друг другу сильно помочь. Тебе давно пора заняться своим уникальным даром всерьез, исследовать его специфику, возможности, найти, наконец, практическое применение — не всю же свою жизнь ты собираешься заниматься этими полудетскими шалостями?! Но самой тебе с этим не справиться — нужен специалист, наблюдатель, аналитик, короче — профессионал. Чем я хуже любого другого? Уверяю тебя — не хуже! В Военно-Медицинской Академии я входил в десятку лучших. У меня есть еще кое-какие связи. И опыт, а это тоже немаловажно. В конце концов, я знал тебя еще до проявления этого дара, я знаю, с чего все начиналось… Ну, во всяком случае, догадываюсь… Конечно, твой отец знает тебя еще лучше, но он отпадает автоматически — он не сможет стать беспристрастным наблюдателем. Нет, ну сама посуди — я тебе подхожу по всем параметрам, лучшего и желать нельзя! А мне… Для меня ты вообще — драгоценный подарок судьбы. Ты — мой шанс, понимаешь? Может быть, последний… Скоро вокруг тебя будет не пропихнуться… Как только о твоем даре станет известно… Вернее, как только в него поверят. А я полагаю, что это случится достаточно скоро, с твоими-то возможностями… Но я был бы первым, понимаешь? В самом крайнем случае, если бы даже и не удалось надолго примазаться к твоей славе, то уж на парочку-то открытий я бы тебя раскрутил как-нибудь-то уж, а?! У тебя же их — как блох у бродячей собаки! И что — стало бы жалко парочки для бедного старого маньяка, которому даже пенсии не положено по причине моральной неустойчивости? Да, я не альтруист. И, наверное, не слишком честный человек. Моей первой мыслью при виде тебя было: «Вот идет твой шанс на Нобелевскую премию, и ты будешь трижды дурак, если не разобьешься в лепешку, чтобы этот рыжий шанс стал именно ТВОИМ шансом»! Короче, очень тебя прошу — не говори «НЕТ», иначе мне придется падать на колени и делать прочие глупости, а это в моем возрасте чревато артритом и психушкой!

— Пол в этом кафе просто отвратительный, пожалей брюки! — Тон у Воображалы несколько покровительственный, на ты она переходит легко и естественно, даже не заметив этого, — Хотя, конечно, твои слова о «всяких глупостях» звучат весьма… — она хмыкает, встряхивается, продолжает уже деловым тоном, — Так что там насчет сделки?