Семья вурдалака

Василий Сигарев

Семья вурдалака

Пьеса в двух действиях

Действующие лица

Роман — 20 лет

Людмила Ивановна — его мать, учитель начальных классов, 40 лет

Петр Петрович — отец Романа, инвалид, 50 лет

Марина — 20 лет

Виктор

Сергей

Наташа

Милиционер

Чума, чума пришла в мой город. Ходит по улицам, косит больных, здоровых, слабых, сильных, всех. Ходит, приглядываясь, будто ищет чего-то. Не мою ли улицу, не мой ли дом, не мой ли подъезд, не мой ли этаж, не мою ли дверь?

Нашла! Стучится! Нет, мы не станем ей открывать. Не станем. Только глянем один раз в глазок и на цыпочках уйдем в комнату. Закроем окна, заклеим бумагой щели будто б на зиму — не пустим ее. Пусть к другим идет, к другим стучится, просится. А у нас ей нечего делать. К нам счастье пришло в гости. Сидит, чай пьет. Других гостей нам не надо.

А если все-таки проникнет она?

Нет, если не думать об этом, то ничего и не будет.

Главное, не думать…

Первое действие

Двухкомнатная квартира Симоновых на пятом этаже пятиэтажной «хрущевки».

В большой комнате два стареньких серванта на облупленных ножках. Хозяева утверждают, что импортные, вроде как — югославские.

В сервантах книги и посуда. Книги стоят в два ряда. Во внешних рядах — новенькое, полное (хотя и не все тома) собрание сочинений В.И. Ленина в красивых синих переплетах, приобретенное в начале 90-х за символическую цену, равную стоимости трех с половиной коробков спичек. Держат великого вождя, в основном, «для мебели», но Петр Петрович иногда берет томик-другой пытаясь начать читать. Остальное же время Ильич стоит на полках в почетных первых рядах, гордо поблескивая золотым тиснением, прикрывая собой потрепанные переплеты школьных учебников, спрятавшихся за ним, и любовно поглядывая на комсомольские вымпелы, что на стене напротив, которые тоже принадлежат хозяину.

Кроме сервантов в комнате пианино, диван и три кресла. Одно из них на колесах, инвалидное. В нем сидит Петр Петрович. Смотрит телевизор с подсевшим кинескопом.

Людмила Ивановна на кухне. Рядом с ней Марина. Ест суп.

Надрываясь, грохочет холодильник, сплошь усыпанный наклейками от жвачек.

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. А у нас ведь опять горе, Марина.

МАРИНА (отложила ложку). Ромка, что ли?

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Ромка… Ромка… Опять начал.

МАРИНА. Но вы же его…

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Вот и полечили, называется. Я еще ссуду не вернула, а он…

МАРИНА. Это точно уже?

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Точно.

МАРИНА. И сколько уже?

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА (готова заплакать) Ой, Мариночка, не знаю я. Я ведь руки у него каждый день смотрела. Чистые все были. Радовалась. А потом, неделю назад захожу утром к нему в комнату, он раскрытый лежит. Хотела накрыть. Подхожу, а у него вот здесь — на икрах (показывает) вот такие дорожки. Все исколото — живого места нет! А ведь дома все был, выйдет на часик-другой и дома. Курить даже бросил. Книги все читал. На биржу поставили.

МАРИНА. А сейчас?

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Сейчас… сейчас как с цепи сорвался. Спать только приходит. Утром уйдет, вечером придет. В открытую уже, в руки начал колоть. Шприц с собой таскает.

МАРИНА. А вы как думаете — давно?

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Да не знаю я, Мариночка. Говорю же я, руки у него смотрела, а он в ноги научился. Да и какая разница — давно или недавно. Раз уж начал — все, не остановится.

МАРИНА. Остановится. Если недавно, то еще не поздно.

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Ой, не знаю я. Может, месяц, может, два… а может, как из больницы приехали, — кто его знает. Он ведь все дома был. И руки чистые. Я каждый день почти смотрела.

МАРИНА. Нет, как из больницы вернулись, он не мог. Он же два месяца назад ко мне приезжал. Нормальный был. Нигде ничего. Я специально, когда спал, проверяла.

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Ну значит, самое большое — два месяца. А что толку-то?

МАРИНА. Ехать опять надо. Лечить.

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. На что?! На что лечить-то?! Где я эти пять тысяч теперь возьму? Ссуду опять брать? Да никто мне ее не даст больше — ту еще не всю вернула. И даже продать нечего. Он ведь тогда все вынес. Все золото, весь хрусталь, шапки все, постельное. Если только квартиру эту продать, поменять с доплатой. Вот только и выход. А так… (Заплакала). Проще в петлю залезть, чтоб не видеть и не слышать ничего! Господи, как он меня измучал! Всю кровушку по капельке, по капельке высосал! Поседела вся за год, как бабка старая стала. Иной раз думаешь, лучше б он себе передозировку сделал что-ли, чтоб сам не мучился и нас не мучил…

МАРИНА (трогает ее за руку). Людмила Ивановна, не надо…

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Ой, Мариночка… Думаешь, легко про сына собственного так говорить? Мне ведь его жалко. Так жалко, что сердце кровью обливается. Потому и с собою ничего не делаю, что его спасать надо, вытаскивать из этого омута. Кроме меня он ведь больше никому на этом свете не нужен. Отец давно от него открестился. Смог. А я вот — не могу. Даже в петлю не могу, потому что никто ему больше не поможет. Только я. Мать. Это мой крест и мне его нести.

МАРИНА. Людмила Ивановна…

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Что, Мариночка?

МАРИНА. Этим не поможешь.

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. А чем поможешь? Чем?

МАРИНА. Ехать надо. Опять.

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Да не на что мне его больше везти. Вон, сто рублей в кошельке последние. А квартиру менять отец не даст. На нем же она.

ПАУЗА.

МАРИНА. Я найду деньги.

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Где?.. Они ж на дороге не валяются. Это ж не пять копеек.

МАРИНА. Я к бабке поеду — возьму. У нее на книжке есть… На смерть лежат.

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Там, в деревне?

МАРИНА. В деревне.

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. А даст? (Без паузы, быстро). Я ей потом верну. Как с ссудой рассчитаюсь, так ей начну копить. Только бы вылечить его, вытянуть оттудова.

МАРИНА. Мы сами вернем.

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Вы?

МАРИНА. Мы… С Ромкой. Из больницы как вернется, так сразу распишемся.

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА (недоверчиво). Ты, Мариночка? С ним?

МАРИНА. А с кем еще…

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Господи… Правильно. Так и надо. Может, хоть это поможет, чтобы опять не начал. Ты только с ребенком ничего не делай. Рожай. Не бойся, что от наркомана он. Ерунда это все, что говорят. Нормальный будет. Главное, ты здоровая.

МАРИНА. Я и так рожать буду. Мне нельзя аборт делать.

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. И рожай, не слушай никого. Тем более он тогда не кололся, когда вы… (Снова заплакала). Помоги мне, Мариночка, спаси его! Кроме тебя некому больше! Он же парень хороший, Ромка-то, сама знаешь. И любит тебя. Запутался он только, завяз в пучине этой. Ему руку надо протянуть, подать. Вместе только. А то одной мне не смочь. Помоги, Мариночка! Я тебе век благодарная буду. Помоги только.

МАРИНА. Людмила Ивановна, вы опять начали…

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Все… Не буду больше. (Вытерла глаза запястьем). Ты ешь суп-то. Корми ребеночка.

Марина берет ложку, ест.

Остыл, наверное. Давай подогрею тебе.

МАРИНА. Не надо. Я так. Теплый еще. (Ест).

Людмила Ивановна смотрит на нее почти с восхищением.

Только действовать как можно быстрее надо. Сегодня придет, поговорим с ним…

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Про ребеночка сказать надо.

МАРИНА. Скажем. А завтра я к бабке, беру деньги…

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. А я тогда к наркологу пойду за карточкой, за его, за направлением.

МАРИНА. Все. А послезавтра можно ехать уже.

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Дай Бог, чтобы все получилось! А я потом для вас все сделаю. В лепешку расшибусь. Только б получилось все. А то ведь целый год, как в аду. То одно, то другое. Отца вон угробили, довели. Сама постарела, почти до маразма дошла. В школе надо мной дети аж смеются. Бабкой в автобусе называют.

МАРИНА. Людмила Ивановна…

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Все, молчу Мариночка… Давай я тебе еще супу налью.

МАРИНА. Не надо. Я наелась. (Встала, моет тарелку).

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Да оставь ты ее, я сама потом.

МАРИНА. Я не привыкла так.

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Ой, Мариночка, чтобы я без тебя делала. У меня же совсем руки уже опустились. Ой, Мариночка, Мариночка! Ты же нам как дочка теперь. Я на тебя молиться стану. Ты только не бросай нас, пожалуйста! Вытащим вот Ромку и будете, как сыр в масле. Я для вас все.

МАРИНА. Людмила Ивановна, перестаньте.

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Все молчу. Может тебе чаю согреть. Батон есть, маргарин шоколадный.

МАРИНА. Не хочу я. Мне в ванну сходить надо, а то в общаге у нас уже неделю горячей воды нет.

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Сходи, Мариночка, сходи. Я тебе сейчас халатик, полотенце чистое. Подожди секундочку только.

Пошла в комнату, роется в серванте, достала халат, полотенце. Идет назад.

Петр Петрович бросает на нее короткий взгляд.

Вот. Все чистое. (Отдала Марине халат с полотенцем). Ты только не грейся там сильно. Вредно для ребенка это. Или под душем лучше.

МАРИНА. Я теплую сделаю.

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Ну или так. Только не грейся. А как Ромка придет, я тебя позову.

МАРИНА. Ага. (Уходит).

Слышно, как начинает бежит вода в ванной.

Людмила Ивановна идет в комнату.

В это время в дверь звонят.

Людмила Ивановна подходит к ней, долго смотрит в глазок. Потом открывает.

На пороге парень в короткой кожаной куртке.

ПАРЕНЬ. Здравствуйте, Романа можно?

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Его нет. А вы кто такой?

ПАРЕНЬ. Я… друг. А когда он будет?

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Он уехал.

ПАРЕНЬ. Куда?

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. В деревню. Бабушка у нас заболела.

ПАРЕНЬ. В какую деревню?

ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА. Это далеко. На поезде ехать надо.

ПАУЗА.

ПАРЕНЬ. Ну извините тогда. До свиданья. (Быстро спускается по лестнице).