Шаг невидимки

— Пошляк, — сказала Ольга так, словно хотела его этим словом застрелить.

— А что? — обиделся Игнат. — Я ж из соображений квалификации! Может, еще сам кому… помощь окажу… Какому-нибудь хорошенькому вампирчику…

Я встал и дал ему в морду.

Растерянный Игнат еще валился на пол, когда за мной захлопнулась дверь.

— Спасибо, — сказала вслед Ольга, но мне было не до нее.

Спустя три с половиной часа я поднялся и осторожно стукнул в дверь кабинета.

— Входи, — добродушно пригласил Великий Светлый.

Шеф сидел в кресле, сонно моргая, а Завулон разминал ему плечи.

Оплывшие свечи, затушенные, рядком стояли на шефском столе. Зеленая маркерная глина непонятным образом превратилась в порошок, густо усыпавший восточный ковер на полу кабинета. С каждым шагом горсть пыли намертво впечатывалась в коверное плетение; я запнулся.

— Не обращай внимания, — мирно изрек шеф, из-под полуопущенных век глянув, как я мнусь у двери. — Ему все равно сотня лет.

— Бережем казенный инвентарь? — осведомился Завулон, проделав над шеей Пресветлого нечто, заставившее того довольно крякнуть.

— Язвим? — ласково откликнулся Гесер.

* * *

…начальник Дневного Дозора увидел, как падает один из сильнейших магов его команды. И вошел в Сумрак.

— Если там, конечно, был какой-то Сумрак, — уточнил Великий Темный. — Очень светло. Светлее, чем во время ядерных испытаний.

— А ты наблюдал в Сумраке ядерные испытания?

— Я их для этого и устроил однажды…

Гесер обернулся и пристально посмотрел на него. Он явно не знал таких подробностей.

— Если Невидимка Иной, то величайший из великих, — невозмутимо сказал Завулон. — Потому что я его не почувствовал. Совершенно.

— Невидимка не Иной, — ответил Пресветлый. — Я уже почти понял, в чем тут дело… Но надо проверить. Антон, мы оба еще какое-то время будем восстанавливаться. Так что ревоплощать Соню Лагутину придется тебе. Справишься?

— С-соня — это та девушка-волшебница? — слегка заикнувшись, уточнил я.

— Ну не парень же — оборотень, — изумился на меня Темный.

Я кивнул. Опыта ревоплощений у меня, разумеется, не было, но и альтернативы — тоже.

В приемной послышался шум.

— Борис Игнатьевич! — донесся девичий голос.

— Что такое? — Гесер не успел договорить, как в кабинет влетела запыхавшаяся Юлечка.

— Вы извините, что я… — выпалила она. — Аналитики нашли Невидимку!

* * *

— Махешвара? — переспросил подвижник, глянул в небо и улыбнулся. — Воистину, юная женщина, голова твоя полна теней…

Чакрадэви подняла голову, озираясь. Брякнуло на пышных, словно у апсары, грудях Ожерелье Коттравей, самый мощный из ее амулетов. То была низка маленьких черепов, выточенных из слоновой кости и дерева удумбара…

— Колдунья! — вскочил один из учеников, телом подобный быку, но лицом — почти ребенок. Остальные зашумели. — Да она колдунья, Учитель! Изгнать!

Проповедник стремительно обернулся — на миг блеснула кшатрийская выучка, — взглядом обуздал смутьяна.

— Счастливы невраждующие среди враждебных, — неожиданно мягко сказал он. — Полный привязанностей, раздающий именования разве достигает освобождения?

Он не признавал варн. Он удостоил ее беседы, колдунью, дравидку, шудрани с арийским именем Чакрадэви и вторым, сумеречным — Фуаран. Кшатрий царского рода, вероучитель, несущий свет, усадил ее рядом, одарив своей милостью. Над ними раскинул ветви могучий пиппал, священное дерево, которому предстояло вскоре сменить название, запечатлев величие его духа…

— Ты хочешь спрашивать, — сказал он. — Спрашивай.

— Почему не действуют мои чары?

— Если рука не ранена, можно нести яд в руке, — безмятежно ответил вероучитель. — Яд не повредит не имеющему ран. Кто сам не делает зла, не подвержен злу.

— Скажи, подобный льву, ведь это о тебе ходят легенды, — несмело произнесла Чакрадэви, стараясь не поднимать на него глаз, — что при рождении тебе было предсказано две судьбы?

— Вероятно, обо мне.

Она почувствовала, как по ее щеке скользнул непристальный взгляд.

— Ответь, Махешвара, почему ты не избрал долю великого государя, обладающего властью, сияющего победным блеском? Почему надел рясу и отказался от всей красоты мира?

— Да ты умеешь изысканно говорить, о женщина из варны шудр: точь-в-точь ученый брахман.

Чакрадэви вздрогнула и сжалась. Но улыбка его была светла.

— Быть царем? — промолвил вероучитель. — Внушать ужас народам? Может быть, жить вечно?

Он помолчал.

— Есть травы, вкусив которых человек воочию зрит Девалоку, наслаждается ласками апсар, повергает полчища врагов и возносится над царями. Но все это только сон и дурманные видения. Скажи, согласилась бы ты навеки отдать себя во власть такого снадобья?

— Нет, — прошептала колдунья. — Но…

— То, что ты полагаешь настоящим, — другое?

Чакрадэви поклонилась, сложив ладони у лба, как изъявляют почтение царю, учителю или богу.

— Женский ум невелик, поэтому мне не понять тебя, Махешвара. — Она упорно продолжала именовать его божеством. — Я не слышала Вед и Веданг, и моя гуру-дэви учила меня деланию колдовства, а не постижению Атмана.

— Любой разум умалится, если не утруждать его, — лукаво проговорил вероучитель. — Хорошо, пускай так: мир, который ты называешь обыденным, на самом деле тоже призрачен. Это словно бы крыша всех призрачных миров. А над крышей есть небо… Слеп этот мир; немногие в нем видят ясно. Подобно птице, освобожденной из сети, лишь немногие попадают на небеса.

Чакрадэви кусала губы.

— Ты сказала — Веды? — Он заглянул ей в глаза. — Один гимн ты наверняка слышала не раз. — И он произнес звучно и гладко, как лучший из брахманов: — «Пришел сюда бог Агни, убийца ракшасов, изгоняющий болезни, дотла сжигающий двуличных и колдунов. Встреть огнем колдунов! Идущих навстречу колдуний сожги, о оставляющий черный след! Та, что прокляла проклятьем, что вложила зло в свой корень, что схватила младенца, чтобы лишить его сока жизни, — да сожрет она своего сына! Да сожрет своего сына, сестру свою и внучку! Да уничтожат друг друга лысые колдуньи, и да будут разбиты!»

— Да, — сказала колдунья. — Этот гимн часто поют.

— Тебе радостно его слышать?

Чакрадэви привычным жестом положила руку на Ожерелье Коттравей. Изготовляя этот амулет, посвященный кровавой богине, каждый из маленьких черепов вкладывали в человеческое сердце: в ладонь должно было ударить жаром, почти опалить… но бусы остались просто бусами. От растерянности она позабыла сказанное ей и жалобно захлопала ресницами.

— Ни на небе, ни среди океана, ни в горной расселине, под солнцем или в тенях — не найдется такого места на земле, где бы живущий избавился от последствий своих дел, — тихо молвил учитель.

Он отпустил ее, благословив, но она шла, стиснув зубы, и все никак не могла провалиться в тени — не потому, что чувствовала препятствие, но по причине, скрытой от нее самой.

Боги, почему он не избрал великий царский путь?

Чакрадэви согласилась бы мести полы в покоях его жен, тая надежду, что повелитель однажды завалит мимоходом шуструю служаночку… ей недолго пришлось бы упражняться в смирении! Что проще, чем заворожить мужчину, для такой, как она, это сущий пустяк. Она быстро стала бы госпожою Прамадаваны, сада наслаждений, а там, возможно, пожелала бы трона… Но разве не лучшей из жен была бы она? Разве не умирали бы враги ее владыки от необъяснимых причин, а сам он не сохранил бы силу до глубокой старости?

О, смуглянка-змея Чакрадэви сумела бы завладеть сердцем льва!

Видение предстало ей так ярко, что колдунья замотала головой, тихо всхлипнув. Ну почему, почему, почему?

Бесконечно опечаленная, она перебирала в уме возможности, которые могли бы открыться ей и миру, избери красавец-проповедник иную судьбу, сыпала проклятьями на десять сторон света… и навсегда забывала последние обращенные к ней слова.

— Ты и подобные тебе — вы настолько потонули в существовании, что не способны покинуть его даже после смерти… Можно ли не относиться к вам с состраданием?

* * *

Гесер встал. Завулон уселся на стол.

— Ну-ка? — веско подбодрил шеф.

— Вот! — Юля тряхнула распечаткой. — Лисий Анатолий Петрович, место жительства — Магадан, в Певеке у него живет брат, и он к нему ездил! Второго такого нет!

— Успокойся, — сказал Гесер Юле, просветлев лицом. — Все сведения об этом Лисем…

— Уже! — выдохнула девушка.

— Где он сейчас? — спросил Завулон.

— В… — Юля осеклась. — В М-ма…

Вскоре, видимо, половине Ночного Дозора Москвы предстояло бороться с заиканием.

Завулон вздохнул.

— Гесер, — сказал он.

— Что?

— Их двое.

— Определенно двое, — согласился Пресветлый. — Но должно же у двух Невидимок быть что-то общее. Есть у Лисего особые приметы?

Изучение распечатки привело к выводу: Анатолий Лисий был, безусловно, неординарным человеком. Но неординарность такого рода встречалась достаточно часто и сама по себе не удивляла.

Тысяча девятьсот шестидесятого года рождения, женат не был, получил высшее образование, но работает сторожем; ведет аскетический образ жизни, близких отношений не поддерживает ни с кем, разве что ездил к брату. Любит уединение.

Еще А.П. Лисий увлекался эзотерикой, но, судя по всему, достаточно прохладно — ни в каких организациях не состоял, на сектантские кличи не отзывался.

— Ну, — разочарованно сказал Завулон, — да в Москве найдется тысяча не просто таких же, а именно таких. Включая год рождения и эзотерику.

Гесер пожевал губами.

— Остается последнее, — хмуро заметил он. — Ревоплощение.

Подобных мер безопасности не помнили за всю историю Дозоров.

Не потому даже, что угроза была поистине страшной. Просто Иным никогда не требовалась такого рода охрана.

Оперативникам строжайше запретили входить в Сумрак, смотреть сквозь него и даже — в качестве дополнительной предосторожности — распорядились снять амулеты. Так что плечистые молодцы маялись у одного из подъездов «Ассоли», высматривая ночных гуляк самыми обычными глазами. Подъезд был не заселен. Вероятность того, что покупатель пойдет смотреть люксовую квартиру в четыре часа утра, стремилась к нулю; вдобавок двери подъезда заперли изнутри. Собственно мероприятие проходило на самом верхнем этаже здания. Ревоплощение нельзя было провести, не прикасаясь к Сумраку. Утешала меня только надежда, что область влияния Невидимки не безгранична и двадцать второй этаж — не шестой, на котором свалило шефа Дневного Дозора…

В огромной квартире-студии, пустой, запудренной цементной крошкой, не было никакой мебели, кроме десятка складных стульев — и широких подоконников. На одном из подоконников примостился наблюдатель от Инквизиции, старый знакомец Эдгар, который явно чувствовал себя неуютно, лишенный мощного набора амулетов.

Доброволицей для временного ревоплощения несчастной Сони Лагутиной вызвалась Юля. Сейчас, в середине полутемного зала, она стояла, выламывая пальцы: все-таки процедура предстояла, мягко говоря, неприятная, а я еще тянул с началом. Известно ведь, что хуже нет, чем догонять и ждать…

Гесер поймал мой взгляд и ободряюще кивнул.

…Соня, приди к нам.

Сонечка, ты нам очень, очень нужна.

Возвращайся. Поднимись из Сумрака, мы примем тебя обратно в жизнь.

Мы тебя ждем.

Я звал ее, словно заплутавшего в лесу ребенка. Словно потерянную мать. Словно далекую возлюбленную…

Иные умирают не так, как люди. Утратив тело, лишенные возможности вернуться в обычный мир, они бродят в Сумраке смутными тенями, тоскующим, дрожащим маревом. Их можно вернуть. На время или насовсем — зависит лишь от количества истраченной Силы.

Силы у меня было достаточно.

От напряжения кружилась голова, я звал и звал, исходил зовом…

Но Соня не откликалась.

Юля смотрела на меня с мукой.