Ференциата, будь человеком!

Мне кажется, что я открываю глаза почти сразу — но солнце за окнами вечернее, алое, и уже слегка раздавленное о горизонт. Хочется пить, кожу на лице и руках саднит и жжет. Глаза открываются с трудом, в них словно песка насыпали. Все болит. Это вот что — и значит быть человеком? Ведь если я провалялась под прямыми солнечными весь день и осталась жива — значит, все получилось. Смотрю на красные руки. Ну и где обещанный загар цвета полированной бронзы, непременный атрибут настоящей человечности? Осторожно трогаю щеку. Морщусь. Похоже, лицо такое же красное и опухшее. Самое время спуститься вниз и обрадовать Эдвина — милый, привет!

Нет уж.

Пусть сначала хотя бы отек спадет…

Встаю, постанывая, ковыляю к умывальнику. Опускаю лицо в тазик с холодной водой. Пью. Становится легче. Вот и хорошо. Теперь все будет хорошо. И мы будем вместе. Теперь я такая же, как он. На самом деле такая же. Можно будет обрадовать Короля, он ведь давно хотел. И будет двойная лицензия, и никто не посмеет усомниться и ткнуть пальцем в отсутствие детей, потому что дети тоже будут.

Теперь будет все.

— Ференциата?

Дергаюсь, роняя тазик.

Эдвин стоит в дверях, подслеповато жмурясь в неярких лучах вечернего солнца.

— Смотри, Ференциата это тебе, — он улыбается, выпуская тонкие, пока еще не до конца сформированные клыки. У него очень бледное лицо, почему я утром не обратила внимания, насколько бледное?

— Я знаю, ты не хотела принуждать, но я сам… я хочу быть с тобой. Таким же, как ты…

Набрать моей крови ему было нетрудно, я сплю как убитая, и не замечу свежего шрама, проснувшись — их слишком много на моих руках. Так вот почему он так умолял сегодня — закрепляющий укус, так называемая повторная инициация.

И обратной дороги нет…

Что же ты наделал, дурачок!

Что же мы оба наделали…