Вернувшиеся

Эти парни из Монтаны называли себя «защитниками истинных живых». Прежде они настаивали на свержении правительства Соединенных Штатов и подталкивали страну к серии столкновений, которые расщепляли ядро плавильного котла Америки. Но теперь, как сказал представитель «защитников», перед ними возникла новая угроза. «Многие из нас не побоятся того, что нам необходимо сделать».

Закончив интервью с «защитником» из Монтаны, программа новостей вернулась в студию. Седовласый мужчина посмотрел в видеокамеру и перевел взгляд на лист бумаги, лежавший на столе. Внизу экрана побежала строка: Являются ли «вернувшиеся» угрозой для граждан Америки?

Очевидно, диктор нашел слова, которые от него ожидали:

— Мы все должны задать себе этот вопрос. Особенно после событий в Рочестере.

— Я знаю только одну вещь, которую Америка всегда распространяет по миру, — сказал Харольд. — Это тупые засранцы с оружием.

Вопреки себе Люсиль засмеялась. Она быстро замолчала, потому что телеведущий собирался произнести какое-то важное сообщение, и оно явно не имело отношения к терпению. Глаза диктора наполнились беспокойством, как будто его телесуфлер сгорел от высокого напряжения.

— Сейчас мы будем транслировать речь президента Соединенных Штатов, — внезапно выпалил он.

— Ага! — сказал Харольд. — Нагадили в штаны!

— Тихо! Ты просто пессимист.

— Я реалист.

— Ты мизантроп.

— А ты баптистка!

— А ты лысый!

Они продолжали препираться в той же манере, пока президент не произнес слова: «…они должны быть запертыми в своих домах впредь до дальнейшего уведомления». Спор Харгрейвов закончился.

— О чем он говорит? — спросила Люсиль.

Затем внизу экрана побежала строка: в современном мире так отображалась дополнительная информация. «Президент Соединенных Штатов приказал держать «вернувшихся» под домашним арестом».

— Великий Господи! — побледнев, прошептала Люсиль.

Чуть в отдалении, на шоссе, ревели грузовики. Люсиль и Харольд видели только их контуры, но от этого они не становились фантомами. Вместе с ними город наводняли перемены и новые черты — неизбежные следствия и мрачное постоянство. Машины ревели, словно гром, сотрясая основы Аркадии.

Гоу Юн Пей

Солдаты вывели его из фургона и отконвоировали к высокому серому зданию с квадратными окнами. Оно внушало страх и уважение. Юн Пей спросил, куда они привезли его. Солдаты промолчали, поэтому он перестал задавать им вопросы.

Его провели по нескольким коридорам и оставили в небольшом помещении, в центре которого стояла больничная кровать. Устав сидеть во время долгой поездки, он начал ходить вокруг комнаты. Затем вошли два доктора. Они попросили Юн Пея сесть за стол, после чего подвергли его целой серии медицинских проверок. Они ощупывали и тыкали его тело, измеряли кровяное давление и рассматривали зрачок глаза — причем только один. Пока первый доктор проверял его рефлексы, второй брал кровь на анализы. Все это время он спрашивал их: «Где я? Кто вы? Зачем вам нужна моя кровь? Куда вы увезли мою жену?» Но они отказывались отвечать на его вопросы.

Через несколько часов они закончили свои тесты. Он умолял их прояснить ситуацию, однако они по-прежнему молчали и даже не подавали вида, что понимали его слова. Голый, замерзший и уставший, он чувствовал себя обиженным. С ним обращались как с вещью.

— Вот и все, — сказал один из докторов.

Они ушли.

Юн Пей стоял, прижавшись спиной к холодной стене — обнаженный, дрожавший и напуганный. Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Он так и не узнал, куда его привезли. Его жизнью распоряжались незнакомые люди.

— Что же мне делать? — спросил он у пустой комнаты.

Ответом было только молчание, ничем не отличавшееся от безмолвия могилы.

Глава 7

Харольд и Люсиль сидели на веранде. Солнце, раскаляя воздух, стояло в зените, но ветер, временами приходивший с запада, делал жару более сносной. Во всяком случае, старики считали, что окружающий мир вел себя с ними тактично.

Харольд пыхтел сигаретой, стараясь не стряхивать пепел на новые штаны и голубую рубашку, которую купила ему жена. Их обычные споры и шутки сменились беспокойным молчанием. И только Люсиль иногда сердито хмурилась и бросала тяжелые взгляды на штаны супруга.

Эта напряженность овладела ими с того момента, как «вернувшимся» приказали сидеть по домам. Примерно в то же время исчезло семейство Уилсонов. Пастор говорил, что ему ничего не известно о них, но у Харольда имелось особое мнение. Последние несколько недель Фред Грин не давал им покоя. Он извел всех жителей Аркадии своим нытьем по поводу Уилсонов. Его возмущало, что «вернувшимся» позволили жить в церкви.

Харольд часто вспоминал, каким Фред был раньше. Однажды семейство Грин пришло к ним на воскресный ужин, и Люсиль попросила жену Фреда исполнить одну из ее чудесных песен. Мэри стояла посреди гостиной и пела высоким красивым голосом, а Фред сидел и смотрел на нее, словно ребенок, который наткнулся в ночном лесу на сверкающий огнями карнавал.

Она умерла от рака груди. Болезнь Мэри развилась в том юном возрасте, когда никто не думает о проверках на наличие подобных вещей. Здесь не было чьей-то вины, но Фред воспринял это как личное оскорбление. С тех пор он перестал быть тем человеком, который в трагический день 66-го года пробирался вместе с Харольдом через густые кусты, выискивая пропавшего мальчика.

Порывы ветра приносили с собой рев грузовиков и грохот тяжелых механизмов. На территории школы, в самом сердце Аркадии, возводился лагерь временного содержания. Для семейной пары это был такой же несомненный факт, как обещание жениха.

— Что, по-твоему, они строят? — спросила Люсиль, латая одеяло, которое зимой порвалось в нескольких местах.

Теперь пришла пора чинить и обновлять изношенные вещи.

Харольд пыхтел сигаретой и наблюдал за Джейкобом, который игриво бегал в кружевной тени высокого дуба. Он что-то напевал себе под нос, но Харольд не знал этой песни.

— Что, по-твоему, они строят? — спросила Люсиль, повысив голос.

— Клетки, — ответил ее муж, выпуская изо рта клуб серого дыма. — Казармы и клетки.

— Клетки?

— Для мертвых.

Люсиль перестала обшивать заплатку. Она опустила одеяло на пол веранды и аккуратно сложила в коробку швейные принадлежности.

— Джейкоб, милый?

— Да, мэм.

— Сходи во двор, детка. Осмотри те кусты у магнолий. Возможно, ты сможешь собрать там пару горстей ежевики. Это будет твоим лакомством после ужина. Согласен?

— Да, мэм.

Получив задание от матери, мальчик превратил свою палочку в рыцарский меч. Он издал боевой клич и побежал к магнолиям на западном краю участка.

— Оставайся около кустов, чтобы я все время могла тебя видеть! — закричала Люсиль. — Ты слышал меня?

— Да, мамуля, — ответил Джейкоб.

Он уже штурмовал магнолии своим воображаемым мечом. Ему редко разрешали отклоняться от строгих норм поведения — даже чуть-чуть. Поэтому он любил такие мгновения свободы.

Люсиль встала и подошла к перилам веранды. На ней было зеленое платье с белым подшитым воротником. На рукаве поблескивали дюжины заколок — она считала их незаменимой помощью в домашнем хозяйстве. Седые волосы были подвязаны в «конский хвост». Несколько выбившихся прядок падали на брови. Ее бедро болело от долгого сидения в кресле и от предыдущих игр с сыном. Она со стоном потерла больное место и, расстроенно вздохнув, опустила руки на перила.

— Мне не нравится, как ты называешь их, — посмотрев на землю, сказала она.

Харольд затянулся сигаретой и выпустил дым на каблуки своих ботинок. Когда последний глоток никотина покинул его тело, он нехотя ответил:

— Ладно, я больше не буду говорить о мертвых. Если хочешь, начну называть их «вернувшимися». Хотя мне не понятно, чем это слово лучше остальных. Ты хотела бы называться «вернувшейся»? Словно какая-то чертова посылка?

— Ты мог бы называть их людьми.

— Но они не…

Взглянув в глаза жены, он понял, что сейчас ему не следовало озвучивать подобные мысли.

— Просто они… несколько уникальны, вот и все. По такому же принципу мы называем кого-то республиканцем или демократом. Или объединяем людей по группе их крови.

Он потер подбородок и удивился недельной щетине. Как он мог забыть о ежедневном бритье?

— Короче, — стараясь не думать о щетине, продолжил Харольд, — нам все равно придется называть их как-то. Чтобы знать, о ком мы говорим.

— Они не «мертвые». И не «вернувшиеся». Они люди. Как видишь, все просто и ясно.

— Ты должна признать, что они особая группа людей.

— Харольд! Он твой сын!

Старик посмотрел ей в глаза.

— Мой сын умер.

— Нет! Не умер! Он там! У кустов!

Она указала пальцем на фигуру мальчика.

Наступило молчание, которое нарушалось лишь порывами ветра, звуками отдаленной стройки и легким постукиванием, когда Джейкоб бил палкой по стволам магнолий, росших на краю канавы.

— Они строят для них клетки, — сказал Харольд.

— Наше правительство не опустится до такой жестокости. Да, пока мы не знаем, как с ними поступать. Их становится все больше и больше. Куда бы ты ни повернулся, везде они. Поэтому растет количество бунтарей и воинственных идиотов, которых показывают по телевизору. Но истина заключается в том, что мы ничего не знаем об этих Божьих существах.

— Раньше ты говорила иначе. Называла их «дьяволами». Помнишь?

— Это было раньше. С тех пор я поумнела. Господь показал мне ошибку закрытого сердца.

Харольд фыркнул.

— Черт! Ты говоришь, как их фанатики на телешоу. Те люди, которые хотят объявить их святыми.

— Они воссозданы чудесным образом.

— Они не воссозданы, а заражены. Какой-то жуткой болезнью. Иначе, почему правительство велело им сидеть по домам? Почему, по-твоему, в нашем городе строят лагерь с клетками? Я видел это собственными глазами, Люсиль. Прямо вчера, когда поехал в Аркадию за продуктами. Везде, куда ни глянь, вооруженные солдаты, военная техника и ограды. Неприступные стены тянутся на несколько миль. Грузовики подвозят бетонные плиты. Их выгружают штабелями на площадках. Каждый солдат, не стоящий в карауле, возводит ограждения. По десять футов в высоту. Из прочной стали. По верху идет колючая проволока. Они окружили стеной всю территорию школы. К зданию не подойти. С тех пор как президент выступил с речью по телевидению, уроки там отменены. Похоже, правительство решило, что в нашем маленьком городе не так уж много детей — что, кстати, верно. Поэтому они считают, что мы можем использовать для школы другое помещение. А старое здание они превратят в лагерь смерти.

— Это у тебя шутки такие?

— Возможно, я преувеличиваю. Но ненамного.

— Заткнись! — топнув ногой, закричала Люсиль. — Ты всегда ожидаешь худшего! Ты всегда был таким. Вот почему твой мозг работает подобным образом. Вот почему ты не видишь чуда, которое сейчас находится перед тобой.

— Мое чудо погибло 15 августа 1966 года.

Люсиль подбежала к мужу и нанесла ему звонкую пощечину. Звук пронесся через двор, словно выстрел из мелкокалиберной винтовки.

— Мама?

Джейкоб появился перед крыльцом, будто возник из земли. Люсиль все еще дрожала от гнева. В ее венах бурлил адреналин. Сердце сжималось от сожаления. Ладонь зудела. Сжав ее в кулак и разжав, она осталась с ощущением, что рука принадлежала кому-то другому.

— Что, Джейкоб?

— Мне нужна чашка.

Мальчик стоял перед крыльцом, приподнимая концы спортивной майки. Образовавшаяся полость была заполнена черной смородиной. Его рот, окрашенный в сине-черный цвет, кривился под неровным углом.

— Прекрасно, милый. Иди в дом.

Люсиль открыла сетчатую дверь и пропустила Джейкоба внутрь. Они медленно прошли на кухню, стараясь не рассыпать ценный груз. Люсиль порылась в шкафах и нашла чашку, которая ей нравилась больше других. Они с сыном начали мыть ягоды.

Харольд по-прежнему сидел на веранде. Впервые за эти недели ему не хотелось курить. Прежде Люсиль лишь однажды била его по лицу. Годы и годы назад — так давно, что он уже не помнил, по какой причине. Это было как-то связано со словами, которые он сказал о ее матери. Впрочем, в ту юную пору они мало заботились о таких обидах. Сегодня, судя по ее ярости, он сболтнул что-то очень плохое. Харольд прочистил горло и осмотрелся по сторонам в поисках того, что могло отвлечь его от печальных мыслей. Ничего интересного вблизи не оказалось. Поэтому он прислушался к звукам, доносившимся с кухни.

Шум создавал только Джейкоб. Словно в мире больше не было никого другого. И старику вдруг показалось — наверное, на грани дремы, — что так оно всегда и было. Перед его внутренним взором проходили годы, спиралью раскручиваясь от 1966 года. Это видение напугало его. Но разве он плохо жил после смерти Джейкоба? Харольд гордился собой и своей жизнью. Ему не о чем было сожалеть. Он не сделал ничего плохого. Или сделал?

Его правая рука пошарила в кармане штанов. Там, рядом с зажигалкой и несколькими монетами, его пальцы нащупали серебряный крестик — тот предмет, который он неделями нигде не находил; предмет, который стал отполированным от времени. И тогда в его уме возникла идея. Точнее, интенсивное чувство, похожее на идею. Это чувство пришло из мрачных глубин памяти, где оно прежде обитало рядом с полузабытыми образами его родителей, едва различимыми под тусклым светом лампы мысленного взора.

Очевидно, эта идея или возникшее чувство были как-то связаны с отцовством. В последнее время Харольд часто думал об отцовстве. После пятидесяти лет бездействия он стал слишком старым, чтобы выполнять свои отцовские обязанности, но странный поворот судьбы опять призвал его на службу. (Харольд отказывался считать это Божьим промыслом, поскольку они с Господом не заключали никаких соглашений.)

Он попытался вспомнить чувство отцовства. Его родительский стаж исчислялся лишь восьмью годами. Однако эти восемь лет оставили глубокий след. Харольд никогда не рассказывал жене о своих переживаниях, но первое десятилетие после смерти Джейкоба он страдал от внезапных эмоциональных вспышек, которые проносились через него, словно океанские волны, — чаще всего по пути домой с работы. Нынешние врачи назвали бы их «приступами паники».

Харольду не нравилось думать, что он имел психический комплекс, вызывавший приступы. Но он понимал, что это была паника. У него начинали дрожать руки. Сердце билось, словно в его грудной клетке бушевало стадо крупного скота. Ему приходилось сворачивать на обочину и, сотрясаясь от дрожи, прикуривать сигарету, чтобы затем высосать из нее весь дым до последней толики. Кровь стучала в висках. Казалось, что пульсировали даже его глаза.

А затем это проходило. Иногда приступы оставляли после себя мимолетные воспоминания о Джейкобе. Словно человек взглянул на полную луну, и она отпечаталась на сетчатке его глаз. И потом при закрытых веках вместо темноты он видит смутные светлые контуры.

Вот и сейчас, сжимая в пальцах маленький серебряный крестик, Харольд почувствовал приближение одного из таких приступов. На глаза набежали слезы. Ощутив холодный ужас эмоционального срыва, он поступил как настоящий мужчина: Харольд принял точку зрения своей жены и похоронил все горестные мысли под наковальней сердца.

— Пусть так и будет, — сказал он.