Сказания о земле Московской

Такими боевыми топорами рубили врагов русские воины XI–XII веков.

Дружинник князя киевского Владимира Святославича Красное Солнышко. X–XI века. Это мог быть Добрыня Никитич, Алеша Попович или еще кто-либо из славных богатырей русских.

Слушали князья его речи, сами молчали, бороды теребили. И разъехались они по своим уделам. И месяца не прошло, опять загорелись усобицы. И вновь помчали половцы коней на Русь.

Только в 1111 году Владимир Мономах смог уговорить князей-родичей снарядить вместе большой поход на половцев. Пошли их полки далеко в степи, добрались до самого синего Дона и там разгромили половцев.

Присмирели было враги, сколько-то лет опасались на Русь нападать.

А потом вновь загорелись меж князьями усобицы, и опять и опять горели города и веси, многое число простых людей гибло.

Такими бронзовыми писалами пользовались грамотеи X–XII веков, ими писали на воске, процарапывали на бересте.

И вновь, и вновь половецкие конники устремлялись на Русь, скакали в остроконечных шапках, с подъятыми кривыми саблями в руках, с гиканьем, с криком…

Один их летучий отряд, минуя киевские земли, добрался до Любеча. Враги обошли город стороной, а напали на соседние деревни — выше и ниже по Днепру. У крестьян оружия было мало, но, вовремя предупрежденные, они успели схорониться в приднепровских оврагах, по густым и колючим кустарникам, а коней и скотину да кое-какой скарб с собой укрыли.

Половцы умчались быстро, видно, опасались княжеских дружинников. Вернулись жители в свои погорелые селенья, на другой день собрались на общее многолюдное вече. Старый дед речь держал:

— Который раз половцы наши жилища жгут! Видать, нет у нас иного жребия, как снаряжать ладьи, покидать края родимые и плыть в чужедальние края залесские. Там устроимся, там жить будем.

И решило вече: как соберем урожай, как наладим ладьи, так пойдем в путь-дорогу.

Не все землянки сгорели дотла, какие были выкопаны поглубже, огонь до земляного пола не добрался, и уцелело там разное добро, что в хозяйстве на новых местах понадобится.

Мужики на берегу принялись мастерить длинные и глубокие ладьи с долблеными днищами, с тремя-четырьмя парами досок, вдоль бортов нашитыми, ладили струги поменее, с одной парой досок вдоль бортов, долбили малые челны всего на троих. Щели между досками конопатили льняной паклей, пропитывали расплавленной смолой. Готовые суда спускали на воду, проверяли — не текут ли. Тесали весла — на каждую ладью три либо четыре пары, на струг — две пары, а на челны — по одному, о двух лопастях, веслу. На ладьях мачты-шесты с холщовыми льняными парусами ставили. Начали погрузку. Дед руководил — что и куда класть, чтобы все лежало плотнее. Рогожами, сплетенными из липового луба, покрывали, крепили, конопляными веревками связывали. А коней и скот — коров и овец — решили гнать по берегу.

Наконец настало утро, солнышко взошло, спустились все любечане, от мала до велика, на берег Днепра. Разместились по лавочкам ладей и стругов, старух и ребят в середку усадили, мужики за весла взялись…

И пошли, пошли ладьи, струги, челны вереницей, одно судно за другим. Красные девицы песни запели, бабы заплакали, а мужики гребли, брови хмурили. Ох, до чего же всем им, от старого и до малого, не хотелось покидать родимые любечские места!

Пошли сперва вниз по Днепру, свернули налево в приток — Десну-реку, пошли вверх по Десне. Трудно было грести против течения, как утомится какой гребец, другой его сменял. По пути рыбу ловили, спускали с кормы лески, из конского волоса сплетенные, а на крючки малых рыбешек наживляли; попадались то и дело судаки, жерехи, щуки.

К вечеру для ночлега выбирали остров, какой от всякого зверья был безопасен, приставали, костры раскладывали, варили уху, пекли в золе рыбу, спать под деревьями на моховых подстилках ложились. А утром, с восходом солнышка, правили путь дальше.

И с каждым днем все уже становилась Десна, и все гуще к обеим ее берегам подступали леса. Росли вековые дубы в пять обхватов, поднимались клены, липы, вязы, а то деревья сменялись ольховыми и черемуховыми зарослями. Нет-нет выходили из леса на водопой лоси круторогие, туры могучие, а то из воды пялили глаза черномордые бобры с длинными зубищами.

Попадались селения в три, в четыре избушки. Ласково везде встречали путников, медом, квасом угощали, сказывали, куда идти дальше.

Все чаще вместо землянок, глубоко в песок вкопанных, попадались избушки, рубленные из бревен. В диковину было любечанам, какая тонкая резьба украшала избы. А малые окошки, как и в их землянках, были бычьими пузырями затянуты, и посреди изб стояли печки из глины сбитые; и дым сквозь дыры в крышах выходил и глаза ел.

Посоветовали местные жители свернуть с Десны в ее приток Неруссу, а там малыми речками перевалить через волок и добраться до могучей реки Оки, а там спросить, куда дальше путь держать.

Селений тут вовсе не было. А леса пошли — ель, сосна. И дебри раскинулись непроходимые. Падали деревья от старости одно на другое, поперек чащи не пробиться, одна дорога была — по рекам.

А берега все ближе подступали, совсем сузилась речка, веслами отгребаться стало невозможно; веревки к носам судов привязывали и тянули, где по берегу пробирались, где вброд.

А комаров и мошки всякой тучами налетало, житья окаянные не давали, приходилось ветками отмахиваться, а на стоянках дымные костры на всю ночь разжигали.

И тут увидели переселенцы — наискось по отлогой горе словно дорога пошла, бревнами поперек устланная. А на той дороге в самом ее начале три толстых бревна-катка лежали.

Поняли они — это и есть волок.

Вытащили из ручья первую, самую длинную ладью, подняли ее и разом на два катка поставили, третий каток впереди положили. По десять человек к каждому борту пристроилось, начали плечами нажимать, толкать, с двух катков на третий переволакивать-перекатывать и опять с двух катков на третий.

А за первой ладьей поволокли по каткам вторую и третью, принялись волочить струги; ну, те полегче были, а уж челны вовсе на руках понесли.

Дорога-волок закончилась у другой малой речки, что текла на север. Стали спускать суда, сперва ладьи, за ними струги, последними спустили челны.

И пошли, пошли по той малой речке, потом по речке пошире, потом — еще шире. По пути спугивали стаи уток, гусей, лебедей. До чего же легко и скоро скользили суда вниз по течению! Вода сама несла, лишь кое-где приходилось веслами путь направлять. Добрались любечане до широкой реки Жиздры.

А на третий день увидели они просторы водные, широкие, деревья на другом берегу совсем малыми казались. Причалили ночевать. Старый дед руки вперед вытянул, в пояс поклонился и сказал:

— Здравствуй, Ока-матушка!

Переночевали, отправились дальше. Паруса поставили. Совсем легко стало идти. Песни запели, и далеко по воде рассыпались звонкие голоса юношей и девиц.

Слева показался широкий приток. То была Москва-река. Знали — туда надо свернуть. Пришлось на целый день остановиться. Коней и коров переправили через Оку вплавь, к ладьям за шеи привязанных, а овец стреноженных в ладьи сажали.

Вверх по Москве-реке опять пришлось идти против течения, гребли без устали, паруса помогали плохо.

Селения по пути попадались. Где жили русичи, свободно с ними разговаривали, а где обитали люди чудные — волосы, точно пряжа отбеленная, глаза голубые, как незабудки; одевались те люди в длинные, из белого полотна одежды, с красными вышивками у подола и у ворота. Пытались с ними заговаривать, а они лопочут, лопочут, ни одного словечка не понять.

Узнали, что они из племени меря[1], с незапамятных времен тут живут, куда ранее русичей поселились, и люди они добрые, ссор с ними не слыхать, в нужде помогают.

Дальше пошли вверх по Москве-реке. И увидели любечане холм высокий, сосновым бором поросший, а у его подошвы речка малая в Москву-реку впадала, по берегам той речки избы одна к одной лепились.

Причалили. Молодые гребцы попытались со здешними жителями руками изъясняться, но не понимали одни других; смехом залились, хороводы повели кругами. Ребятишки, и те и другие, вместе игры затеяли, забегали…

И не думал тогда никто, что пройдет много-много лет — и на месте этого мерянского селения, где малая речка впадала в Москву-реку, поднимется город, прекраснейший и многолюдный, какой по названию реки нарекут Москвой[2].

Утром отправились в дальнейший путь по тому малому притоку и к вечеру добрались до волока. Весь следующий день перетаскивали суда по каткам и устроились ночевать на берегу другой узкой речки, что текла в другую сторону.

Узнали — называется та речка Клязьма. Идти по течению было легко. Справа и слева впадали притоки, и с каждым притоком все ширилась Клязьма, что текла все больше на восток. По берегам попадались селения — и русичей, и мерян. Пора было путь завершать.

В одном селении посоветовали: еще дня через два пути совсем мало людей живет, там найдутся свободные земли.

Увидели — в овраге родник пробивался. Пристали. Поднялся старый дед на гору, поглядел направо, поглядел налево и остановил свой взор на другом берегу. Отсюда, с горы, было видно речную пойму далеко. Луга сменялись рощами по гривам, горели на солнце полоски озер, а дальше леса в синем тумане пропадали. Простор, красота!

Вздохнул дед полной грудью сосновым привольным воздухом и сказал:

— Здесь остановимся.

Шалаши на полянке поставили. А на другой день, еще солнышко из-за леса не показалось, начали лес корчевать, расчищать поляны и для будущего селения, и для будущей нивы.

С восхода до заката усердствовали все, лишь самые малые дети купались в реке и играли.

Решили избы начать рубить с весны. И осень надвигалась, и по утрам подмораживало. Копали такие же землянки, в каких жили на своей покинутой родине, крепили стены жердями, крыши ветками настилали, а поверх землю насыпали, посреди землянок глиняные печи сбивали…

А самая первая работа была — лес корчевать, чтобы успеть до холодов и вырубить, и от корней поле расчистить, землю вспахать и рожь посеять.

Из соседних малых селений помощь пришла, двенадцать дюжих молодцов с топорами явились.

Сперва вокруг каждого дерева откапывали те корни, какие неглубоко, в разные стороны расходились, и перерубали их. Самый ловкий мальчишка на дерево влезал и близ вершины привязывал к стволу веревку. Мужики изо всех сил тянули за конец веревки. Дерево кряхтело, стонало, качалось, наконец, падало. Тонкие деревья корчевали мальчишки. Стволы, корни и пни оттаскивали в кучи и сжигали.

Первую ниву расчистили. Приладил дед двузубый железный сошник к сохе, поточил камушком-кремнем, запряг коня, взялся сзади за две ручки, гикнул на коня.

И пошла, пошла соха борозду вспахивать. Одну борозду дед вспахал, повернул коня, по соседней борозде повел. А за ним другой дед шел с лукошком лыковым, сеял рожь-кормилицу, ровно сыпались зерна меж его пальцами.

Так началась жизнь в неизвестно когда основанном — то ли в XI, то ли в XII веке — малом селении на земле Владимирской. Назвали его Любец; оно и теперь стоит, на высоком берегу Клязьмы красуется…

Церковь XVII века в селе Любец Владимирской области, в котором жил автор этой книги.

Много русичей переселялось тогда с юга на север.

Нередко переселенцы, покидая любимые родные места, давали новым селениям названия тех милых их сердцу городов или рек, где они прежде обитали. Так возникли парные, а то и тройные названия: одно — на юге, другое и третье — на севере. Текут две речки Лыбеди: одна — у Киева, другая — у Владимира, два Трубежа, три Нерехты: одна река — на юге и две — на севере, на земле Владимирской и на земле Костромской, два Звенигорода, два Стародуба, три Переяславля. Вот и переселенцы из города Любеча основали на Клязьме село Любец.

По этим парным названиям можно проследить, какими путями шло переселение с юга на север. В XII веке и в первой половине XIII века все больше по рекам, когда многолюднее, когда в меньшем числе двигались люди и семьями, родами, целыми селениями, двигались сперва вверх по Днепру, далее распространялись по его притокам. Волоков к Оке и к Западной Двине было два или три, далее с Оки несколько — на Клязьму и на Волгу. Когда не стало свободных земель по Оке и ее притокам, двинулись далее на север, за Волгу.

4

овсем иной была природа на суровом севере, нежели на теплом юге. Те русичи, кто давно поселился в краях залесских, жили совсем иными обычаями, сноровками. А новоселам приходилось те обычаи перенимать.

Первый год для переселенцев обычно оказывался самым тяжким, самым страшным в непривычных условиях. Да, труд земледельцев испокон веков был тяжел. Они «страдали». Так метко и точно окрестили древние русичи свои заботы на земле-матушке.

Сурово и нелюбо встречала переселенцев долгая северная зима с непривычной крепости морозами. Вспоминали: там, на родимом Приднепровье, небось уже давно солнышко пригревает, листья распускаются, травка высовывает нежные ростки. А здесь сугробы поверх крыш метели задували. Волки подходили к самому жилью и выли по ночам жутко.

Наконец приходила весна, таяли снега, вскрывались реки, зеленели леса и луга, прилетали птицы.

И радовались люди, встречая весну, но ни дня не дозволяли себе роздыха.

Вместо временных тесных землянок рубили они надежные теплые избы, и непременно с сенями, рядом ставили для скотины хлев, для сена сарай, овин, копали погреба. И еще рубили они бани, русичи издавна любили париться, веничком хлестаться. О банях не однажды упоминается и в летописях, и в былинах.

Снова и снова корчевали они окрестные леса, жгли стволы и ветви, распахивали удобренные золой нивы, снова пахали (орали), запрягали в соху коня, сеяли яровые: ячмень, овес; меньше: пшеницу, полбу, просо. За короткое лето не всегда пшеница успевала вызреть. Сеяли семенами, либо с собой привезенными, либо добрые соседи, кто издавна в тех местах жил, ссужали.

Возле своих жилищ разводили огороды, вскапывали (умягчали) землю деревянными с железными оковками лопатами и мотыгами, удобряли золой и навозом, сажали овощи. Самой первой была репа[3], ее варили и сырой грызли; любили ребятишки репой лакомиться. А еще сажали лук, чеснок, в низких местах — капусту…

Сеяли на полях лен. Любили на Руси это скромное растеньице. Любили за голубые цветочки, из льняного семени выжимали масло, а пуще всего ценился лен за то, что людей одевал. Вот почему столько песен и сказок сложил народ про лен.

А трудов и хлопот с ним набегало многое множество. И по всей Клязьме, и по другим рекам Руси женщины и девицы осенью выходили в поле дергать лен. Стебли в снопики связывали, потом везли трепать, мочить, мять, иногда в ступе толочь, все старались освободить волокна от кострики, чтобы пряжа была мягка, словно коса девичья.

А наступала зима — собирались женщины и девицы со всего села, чтобы скучно не было, в одну избу, садились к прялкам, в левые руки веретена брали и крутили их между пальцами.

Веретено — это гладкая, с заостренными концами палочка. На один конец веретена надевалось для тяжести малое колечко — пряслице из обожженной глины либо из твердого камня-шифера.

И крутилось, и жужжало веретено в тонких девичьих пальцах, и выходила из льняной пряжи нитка. И пели девицы, либо старые бабушки сказки сказывали. А потом на ткацких станах из тех нитей ткали, коли погрубее — холст, коли потоньше — полотно.

Одно тысячелетие сменялось другим, и народы сменялись, а на Руси с древних времен женщины и девицы ткали, и даже теперь кое-где по деревням ткут, правда, не полотно, а половики полосатые. Ткацкий стан, именно стан, а не станок, какой был у древних греков, примерно таким и остался до нашего времени.

Между деревянными стойками станины идет валик, надевается основа из многих нитей, а поперечная нить тянется то направо, то налево, и ткачиха ее бердой придавливает. Хлопает берда, и ткется помалу-помаленьку полотно.

Каждой девице много аршин[4] полотна полагалось наткать на приданое. Как приходила весна, расстилали они вытканные ими длинные полотнища по склонам горок, чтобы дождик мочил, чтобы солнышко сушило, чтобы выбеливались полотна белее снега. И смотрели, прикидывали девицы — которая больше других наткала. Ей, самой усердной, в награду на голову венок из колокольчиков надевали.

Прясть, ткать, вышивать — это равно умели и переселенцы с берегов Днепра, и те, кто давно жил по Клязьме, умели все женщины на Руси — княгини, боярыни, посадские, крестьянки, до самой беднейшей, у кого и жилья не было. Сохранились вышитые разноцветными нитями пелены, правда, позднейших времен, начиная с XIV века; над такими пеленами женщины по нескольку лет трудились, глаза портили.

Медная цата XII века — надглавное украшение с иконы Богородицы; голуби-оглядыши на ветвях писаны золотом; из раскопок под полом Успенского собора города Владимира. Внизу: очелье — серебряное украшение на лбу женщины. Из раскопок в древнем городе Ярополче на реке Клязьме. XII век.

Из отбеленного полотна, из холста шили одежду. У мужчин рубахи были покороче, у женщин подлиннее. И непременно пускали по вороту, по рукавам, по низу вышивки цветными нитями. Находились такие мастерицы, что выдумывали узоры из птиц, из листьев с цветами…

По деревням одежду обычно шили сами, а по городам для людей зажиточных с давних пор шили одежду мастера-портные.

Так одевались русичи да и другие народы Европы и Азии в летнюю пору. А зимой носили одежду шерстяную и меховую.

Ради мяса и ради шерсти разводили овец. Их стригли, шерсть мыли, гребнями чесали, на прялках пряли, красили в разные цвета.

Князю полагалось ходить в длинной, до пят, шерстяной одежде красного цвета, и непременно с вышивками; бояре и дружинники носили одежду покороче и других цветов. А холопы и крестьяне надевали короткие шерстяные рубахи, шнурком подпоясанные.

5

олько на следующую весну обнаружили переселенцы, какою радостью могла одарить их северная природа. Эта радость была — пчелы. В несметном числе, с жужжанием перелетали маленькие труженицы с цветка на цветок, нектар собирали, таскали в свои жилища, устроенные в дуплах старых деревьев. Опасаясь медведей-разбойников, выбирали они дупла под самыми макушками.

Сноровка требовалась забирать от пчел мед. Когда приходилось на дерево залезать, вбивали в стволы шипы, люльку к веткам подвешивали, буравом внизу дупла дыру просверливали.

Занимались переселенцы бортничеством — пчеловодством. Для ульев колоды долбили, высоко подвешивали, пасеки заводили, в загородке ставили ульи, долбленые и плетеные, меду добывали вдоволь.

Сахару тогда вовсе не знали, мед шел к блинам, к овсяной, полбеной[5], пшенной каше, из меда изготавливали напитки: для утоления жажды — сыту, хмельной — медовуху. Из воска делали свечи, вощили нитки, замазывали посуду и лодки. А старая бабка-знахарка либо дед-знахарь из воска составляли лекарственные мази и лечили от разных недугов.

Мала была пчелка, а пользы приносила много, любили на Руси пчелу за то, что услащала она жизнь и за великое ее трудолюбие. Во многих тогдашних книгах прославлялась пчела, пели о ней песни и сказки сказывали…