Помоги проекту - поделись книгой:
– Нет, не могу, – кричит, бьется ведьма, – увижу я, что не принимает меня такой и умру, а мне нельзя умирать, пока я не исправилась.
Вздохнул ее друг горько, взял ее снова за руку и дальше повел.
Пришли они к водопаду хрустальному. Подумалось ведьме, что в водах этих прозрачных могла бы она отмыть грязь со своего лица, с рук своих и с души. Подошла ближе к струям и увидела в них свое отражение. Лицо ее было светлым, руки чистыми, а душа праведной.
– Протяни руки, взгляни в глаза!
Несмело подняла глаза вверх ведьма, и… нет, конечно, ничего она там не увидела. Но почувствовала ласковое тепло, тихий ветерок отцовской рукой растрепал ее волосы, и почудилась нежность любящего взгляда, как когда-то давно в детстве. Она протянула вверх правую руку, и показалось ей, что ладони касается родная, самая надежная и приветливая рука.
– Скажи это…
– Я не смею…
– Скажи, не бойся. Тут ты так близко… когда еще будет такая возможность, скажи.
– Нет, постой… прежде объясни, кто ты?
– А ты разве не поняла? Я…
– Ангел – выдохнули они одновременно.
– Я – твой Ангел-хранитель. Не бойся. Я всегда был рядом, но не мог показаться, пока ты не была готова. Теперь я всегда буду рядом, всегда буду держать тебя за руку. Не бойся, малышка, скажи это!
Ведьма подняла глаза в небо и сказала шепотом:
– Я люблю тебя, Отец. Я часто теряюсь, прошу тебя, присматривай за мной. И еще… пожалуйста, оставь мне моего Ангела.
Ответом ей было радостное ощущение, что ее слышат, любят и понимают.
Когда Ведьма с Ангелом вернулись в избушку, была уже глубокая ночь.
– Ты заметил, как светло в лесу, несмотря на поздний час?
– Это Его подарок тебе, – улыбнулся Ангел, – ты же пожаловалась, что часто теряешься. Он дал тебе Фонарик своей Любви. Он теперь навсегда в твоем сердце. Фонарик будет освещать тебе Путь, а тем, кто вокруг тебя, – Жизнь.
Когда слабость побеждает
Они были очень разные. Он – мягкий, легко поддающийся любому влиянию, как перышко на ветру, легко соглашающийся с любым доводом. Когда был неправ, просил прощения, когда боялся ее гнева, легко врал. Ласковый и нежный, страдал от повышенного тона. Талантливый и изобретательный, настолько невнимателен к мелочам, что проваливал любой проект, за который брался. Преданный и любящий пассивной, бездеятельной любовью.
И Она – резкая и жесткая, берущая на себя ответственность за все. Уверенная в своей силе и сочувствующая любой слабости. Незнающая ласковых слов, но требовательная к себе и окружающим. В ее лексиконе не было «могу», а только «надо». Она не любила, но считала себя обязанной заботиться, понимать, принимать, давать, поддерживать и согревать.
Такой была их семейная жизнь. Она готовностью своею к преодолению притягивала в нее препятствия. Он готовностью своей к провалу благополучно вляпывался в неприятности всякий раз. Они были неразделимы и взаимодополняемы.
Она рвалась вверх и тянула его за собой. Ее несокрушимой силы хватало на двоих. Глазами женской мудрости видела Она, что препятствия – на земле, стоит приподняться над ними – и увидишь просторы свободы и безграничности. И Она взлетала. Взлетала и падала, и снова взлетала. Разбивалась в кровь, но залечивала сломанные крылья и взлетала вновь. А Он, вцепившись в любимую мертвой хваткой, с верой в их неразлучность, взлетал и падал с нею вместе.
Однажды, приготовившись к очередному полету, Она решила все, что может помешать ей лететь, оставить на земле. В куче ненужного барахла остались неуверенность, страх, самоуничижение, обиды, чувство вины, чужие убеждения… и Он… Это привело ее в ужас… Как же так? Ведь они вместе, неразлучимы, «в горе и в радости»… Жизнь прожита вместе, дочь, воспоминания, преодоления… Столько дорог пройдено вместе… Как же так, спрашивала она себя раз за разом. Как же ответственность друг за друга? Как же общее дыхание инь и ян?
Мысли не давали покоя, и привычным жестом она включила радио, чтобы заглушить, забить эту журчащую в мозгу боль.
«Муж и жена – одно целое, разделенное на две половины с единственной целью, чтобы эта целостность была осознанной. Но у каждой половины есть свое собственное, суверенное право свободного выбора. И если твоя половина выбирает болото, ты обязан понять и уважать ее выбор, но не обязан принимать его для себя. Когда одна половина выбирает тонуть, а вторая – лететь – это катастрофа, кровавая операция на живом теле, без наркоза. Это всегда смертельный риск, но иногда он спасает жизнь. Ты имеешь право выбрать жизнь, даже если половина тебя выбрала смерть», – говорил голос неизвестного лектора.
И Она решила резать. Оставила его, окруженного бедами и неудачами, провалами и неуспехами, посмотрела сочувственно в последний раз, вспомнив об ответственности, которую взяла на себя много лет назад, выходя за него замуж, вытащила из шкафа белоснежные, постиранные и отглаженные, почти неиспользованные его крылья, положила рядом и взлетела, зажмурив полные слез глаза.
А взлетая, услышала, как он обращается к дочери, сильной, жесткой и уверенной в своей несокрушимой силе, совсем как мать: «У меня никого нет, кроме тебя, мама оставила меня, я не понимаю за что, ты одна у меня осталась»… и увидела в глазах, похожих на ее, как отражение в зеркале, осуждение… И подломились крылья в полете… Тяжесть боли детеныша своего Она не смогла поднять на своих мощных крыльях.
Он своей слабостью победил ее силу.
Складывая перышко к перышку сломанные снова крылья, думала она о бескрайнем небе, о песне ветра и силе солнечного света, о смраде болота, пронизывающем холоде пещеры и о праве выбора. О силе слабости и хрупкости силы. О судьбе своей сильной и доброй дочери. Уже сейчас, в юности, учится она жалеть слабого, любить зависимого. Кого выберет она в спутники через годы?
Она подошла к девочке, обняла ее за напряженные недоверием плечи и сказала:
– Мы любим людей не за то, что они хороши или плохи, сильны или слабы, не за выборы их и не за решения. Мы любим ни за что, а потому, что не можем не любить. Но любя, ты не обязана всегда делать тот же выбор, как тот, кого ты любишь, дочка. Ты выросла, у тебя сильные крылья. Только тебе выбирать, как использовать их. Ты видела пещеру, знай же, что есть еще и небо.
Дочь недоверчиво взглянула ввысь, повела крепкими своими молодыми плечами, взмахнула крыльями и взлетела. Юное ее неопытное сердце металось между восторгом полета и хохочущей в небе матерью, и поникнувшим на берегу привычного и понятного болота отцом. Она взлетала и возвращалась, прижималась к сжавшемуся от холода и одиночества мужчине, и, не выдержав духоты и смрада, взмывала ввысь, к теплому солнцу, игривому ветру и парящей с горящими глазами женщине.
А Она, выбрав жить любой ценою, замирая сердцем, смотрела на девочку и ждала… Решит ли она оторваться от того, кто, имея крылья, выбирает холодную пещеру на берегу болота. Или все-таки слабость победит силу, и девочка выберет остаться сиделкой при здоровом, но сломленном отце. Или он все-таки сможет, однажды сможет все-таки взлететь, не ради их любви уже, но ради связи с дочерью… Или силы духа его и белизны крыльев хватит хотя бы на то, чтобы отпустить юное сердце на свободу…
Она смотрела и ждала. В мыслях мелькнуло на минуту: «Он не знает своего выбора, надо сказать ему, помочь». Но Она знала, что Он ответит, к сожалению, знала… «Я верю, я могу полететь», скажет Он, пряча крылья в шкаф…
Гор
Запах страха поверженной жертвы возбуждал до дрожи. Не было уже необходимости добивать этого полумертвого от ужаса великана. Но остановиться Гор уже не мог. Оскалив зубы, он с наслаждением вонзил кривой нож в грудь врага, развернул широким движением. Волна горячего возбуждения прошла по телу, слившись обжигающим озером внизу живота, заставив скрипнуть зубами, подавляя сладостный стон, при звуке ломающихся ребер. Он снял перчатку и запустил руку в теплую, пульсирующую еще рану, резким движением выдрал живое сердце и впился в него зубами, как в губы сопротивляющейся женщины, испытывая то же сумасшедшее, до дрожи доводящее, клокочущее в теле желание.
В кабак он вошел, не остыв еще до конца от возбуждения, с горящими глазами, с медленно застывающей на губах кровью. Притянул к себе резким движением властелина, пытающуюся протиснуться мимо служанку. Ощущение мягкого, податливого тела в руках вызвало воспоминание о вздрагивающем на ладони сердце. Зрачки девушки замерцали темнотой, губы набухли, невозможно было не почувствовать звериной силы этого огромного мужчины с диким, окровавленным оскалом.
– Принеси вина и мяса и будь рядом, я возьму тебя после ужина, – прорычал Гор и оттолкнул разомлевшую красотку.
Гости посматривали в его сторону с опаской и интересом. Все знали, как опасно попадаться под руку рассерженному Гору, но также знали они, что после битвы и чаши, на время, становился он мягким и покладистым, как ребенок. И в это время отступал на миг жестокий наемник и появлялся красавец-менестрель.
Как уживались две этих, таких разных, личины в одном человеке, никто и никогда не понимал. Да и некому было задуматься над таким вопросом. Народ в соседних деревнях жил все больше простой и неученый. Было им достаточно того, что знали: нужно опасаться Гора угрюмого, с погасшим взглядом и опущенными плечами, а к Гору с горящими после драки глазами, с чашей вина в руке можно обращаться с любой просьбой. Ни в деньгах, ни в защите, ни в песнях отказу не будет.
Хозяин кабака сам принес заказ гостю, поставил кувшин с вином, чашу, поднос с сочащимися кровью кусками плохо прожаренного мяса. А когда увидел, что утолил Гор голод, и первый кувшин опустел, поднес к столу гитару и тихо отошел в сторону.
Кажется, не видел Гор ни хозяина, ни инструмента, ни направленных на него в ожидании глаз завсегдатаев кабака старого Грега. Сидел, устремив взор в неизвестное никому далеко, прислушивался к чему-то, звучавшему внутри… Отголоски ли прошедшей битвы звучали в его душе, новые ли песни рождались, кто знает. Не поднимая невидящих глаз, протянул он руку к гитаре, взял первый аккорд и задумался надолго. А когда ожили черные глубокие глаза страшного Гора, зазвучала песня. Низким гортанным голосом, вызывающим томящую ломоту в животах женщин и необъяснимую тоску в сердцах мужчин, запел он о далеких горах и о прекрасных девах, о мудрых правителях и благородных воинах.
Воители и крестьяне, мелкопоместные дворянчики и богатые проезжие слушали, переставая дышать на особенно низких, раздирающих воздух нотах, когда кости отвечали вибрацией на голос менестреля, и древние, звериные инстинкты пробуждались в крови. И только в одних глазах не было восхищения. В дальнем углу сидел тщедушный молодой человек с бегающими беспокойными глазами. Его взгляд перебегал с хозяина на певца, потом на дверь, видно было, что он ждет кого-то и боится своего ожидания. Дверь распахнулась с грохотом и в бегающих глазах сверкнула радость победы.
В кабак вошли солдаты королевской стражи. Окинув глазами зал, они подошли к Гору.
– Приказ короля, – гаркнул офицер, отступая за спины солдат.
Шестеро навалились на Гора, скручивая тугой веревкой руки и ноги. И никого не оказалось рядом. Заспешила по своим делам напуганная красавица-служанка, отвернулся к стойке занятый хозяин, опустили глаза к тарелкам гости. Не сдался наемник без боя. Пришлось солдатам звать на подмогу тех, кто остался во дворе. Не осталось ни одного целого стола, ни одной неразбитой табуретки в кабаке старого Грега.
Заключение не было долгим. Гора кинули в холодный, сочащийся зловонной влагой подвал на две ночи, и не успел он еще привыкнуть к мраку, вытащили на яркий солнечный свет. На площади перед тюрьмой стояла дыба. Гор не слышал быстро на столичном наречии зачитываемого приговора, не различил бормотания тюремного капеллана, лишь резануло гадко по носу запахом ладана от его омерзительно мягкой ручонки, поднесенной с крестом под нос. Гор сплюнул на эту руку, не от неуважения к представителю церкви. Он не испытывал вовсе ничего к этому жалкому человечишке, а от физического отвращения к скользкой, белой, вонючей руке.
Веревка, стягивающая его руки, натянулась… Не боль… Не болью называется то, что испытал Гор. Боль – это когда ломается в драке рука, когда нож вонзается в живое тело, когда кулак, одетый в броню, впивается в лицо. Боль – ее можно описать, почувствовать, вспомнить, осознать. А хруст в плечах, видимый, скорее, чем слышимый или ощущаемый, разрывание мышц, выворачивание всего сущего наизнанку. Когда кости меняются местами с сердцем, а оно бьется шумно во рту, когда крик умирает еще до того, как зарождается само знание о возможности закричать, когда губы растягивает в нежной улыбке, от которой видавшие виды солдаты в ужасе прячут глаза. Когда смерть представляется недостижимо-великолепной нагой красавицей, призывно глядящей тебе в глаза влажными от желания глазами из далекого далека, куда нет тебе хода. И все естество твое, забыв о телесных муках, поднимается навстречу ей, желанной, любимой… Это словам не подчиняется, нет имени этому, нет привычной понятности.
И только одно мешало Гору в его устремлении в объятья прекрасной смерти. Глаза справа-сверху. Глаза без лица, бегающие от страха и радости. «Иди, иди туда, – кричали они злорадно, – ты все равно ничего не сможешь!». Не мог он умереть, не вспомнив эти глаза. Смерть манила его нетерпеливо, сверкая нежными глазами, втягивая взгляд напряженными сосками, но глаза удерживали и требовали признания.
И вспомнил умирающий наемник человечка, с которым свела его жизнь лишь однажды. На турнире в столице, когда победившие сошлись за чаркой с побежденными, и взялся за гитару пьяный Гор, увидел он эти глаза. Глаза местного менестреля, бывшего любимца публики. Не почувствовал опасности матерый воин в тщедушном человечке с бегающими глазами… Зря. Лишь однажды подвело его звериное чутье. И стоила ему та ошибка жизни.
Неудачник, вы говорите? Да что вы вообще знаете о неудачах? Что вы, живые и разные, успешные и не очень, уважаемые и подавляемые, счастливые и несчастные, можете знать о жизни в Мире Оживающих Стен?
О том, как каждый твой шаг, каждое движение сопровождается пробуждением ненавистной живой стены, в которую ты врезаешься всегда неожиданно, с размаху, и треск рвущихся в вывернутых плечах мышц разрезает слух.
Вот смотрите, смотрите! Вот горизонт чист, ничего не предвещает беды, и там, у кромки горизонта, она – мечта. Там звучит музыка. Стоит только сделать к ней шаг, потом еще и еще один, я услышу ее и смогу сыграть. Она манит, кокетничает со мною призывно. Я протягиваю к ней руки, и она подается ко мне, послушная, почти ручная. Делаю шаг, и мой безмолвный враг оживает. Перед лицом встает стена, как всегда, возникая неожиданно, в тот самый момент, когда я уже почти прошел, и врезаюсь я в нее всем телом, и кости ломаются, и мышцы рвутся, и перья облетают с переломанных крыльев.
Что вы понимаете о моей жизни, называя меня неудачником? Если ты презираемый всеми, больной, гноящийся бездомный нищий, ты все еще счастливее меня, потому что можешь встать и пойти, протянуть руку за подаянием, утопиться или решиться начать работать. А я не могу ничего совершенно. Даже попытка позвать на помощь требует шага к тому, кого просишь, а вот на шаг-то у меня права и нет.
Я живу так годы, вечности. В самой страшной из известных мне пыток. Видя цель, и не имея даже выбора – сделать первый шаг к ней или остаться на месте.
Какая же мука видеть его там… Многие годы и вечности любить его, мечтать о полете вдвоем над пушистыми облаками, ближе и ближе к солнцу. Не верьте в сказку об Икаре, наши крылья не боятся солнечного жара, там, близко к солнцу, полет становится другим, тягучим, медленным в густом, плавящемся воздухе. В этом полете нет легкости, но есть другое, особое удовольствие, которое словами описать нельзя. А когда, паря в потоках горячего воздуха, вырываешься из жаркого влияния солнца и возвращаешься в слой прохлады, скорость ощущается особенно остро, возбуждающе, горько, как тайный поцелуй. Но нет рядом со мной любимого в небесах. Раз за разом обламывает он крылья, ударяясь о Живые Стены своего проклятия, и не хочет, не догадывается поднять лицо вверх.
– Эй, Гор!!! Посмотри же, посмотри на меня, подними глаза! Стены не умеют летать, а тебе даны крылья, взмахни ими, взлети над стеной, я жду тебя, любовь моя!
Но не слышит упрямый менестрель моих страстных призывов. Вновь и вновь идет войной на проклятую стену. Вновь и вновь вижу я сверху, как выворачиваются, словно невидимыми веревками, натянутыми кверху, его плечевые суставы, как искажается мукой лицо, слышу хруст разрываемых сухожилий, и снова он падает с переломанными крыльями, измученный и истекающий кровью.
Но я не зря летаю к солнцу. Окрепли в тягучем полете мои крылья, закалились от перемены температур. Великая сила заключена во мне. Теперь хватит ее, чтобы поднять нас двоих, унести любимого от места его заточения. К чистому ветру, к солнечному теплу, к манящему горизонту, где ждет его вожделенная мелодия.
Опоздала… Вот лежит он снова переломанный, бледный, еле дышит. Но я заберу его отсюда, даже если заберу умирать. Я не оставлю его здесь.
– Живи, менестрель, молю тебя, живи. Смотри, мы летим уже долго, стены остались позади, они не настигнут тебя здесь. Живи, мой музыкант! Послушай, осталось совсем немного, мы уже почти достигли горизонта. Я уже слышу ее, твою музыку.
Но что это. На секунду ожили глаза, напряглось лицо, потянулись руки к звукам и заломились назад на невидимой дыбе, затрещали кости, исказилось смертной мукой лицо.
– Гор, Гор, слушай меня! Здесь только ты, я и ветер. Тебе ничего не грозит, очнись! Не дай страшной пучине прошлого поглотить тебя!
– Неееет! Я не хочу этого снова, – хрипит предсмертно мой менестрель, – это она… та самая песня… меня снова станут убивать… мне нельзя ее услышать… проснется во мне тот… пьющий кровь в наслаждении победы… и тогда придет музыка, и снова убьют меня…
Дрогнуло на минуту любящее женское сердце, и оставили силы. Мы упали вместе. Но я не боюсь падений, моя Сила хранит меня от боли. А мой Гор лежит распластанный на скале, истекая кровью.
Не знаю, какая сущность проснулась во мне в этот момент. Но древнее, неизвестно когда зарожденное женское знание подсказало что надо делать.
Косточку за косточкой собрала я его тело, его крылья, жидким золотом влила в его кости свою любовь и веру в него.
Влилась в него, подняла своими руками его крылья, взмахнула ими, и взлетел мой крылатый менестрель, глаза его широко раскрылись, хрустальные слезы блеснули в них, он взлетал все выше и выше, и когда горячее солнце коснулось его груди, согревая измученное сердце, он запел. Музыка горизонта влилась в его грудь и зазвучала из его горла. Низким, гортанным голосом пел он о далеких горах и о прекрасных девах, о мудрых правителях и благородных воинах. И сердце мое таяло, а великая сила моего крыла и каленая сталь моих костей переплавлялась в нежность и преданность вековую. Теперь они нужнее мне. Ведь мой великий воин вернулся.
Сказка о Драконе
Ох, уж эти сказочники! Напридумывают же,
что драконы жрут принцесс! Драконы принцесс ЛЮБЯТ!
Из ленты facebook одного Дракона
Жил-был Дракон. По драконьим меркам самый что ни на есть качественный экземпляр. Золотисто-изумрудный, большой, добрый. Он чудно танцевал драконий танец Солнца, сочинял красивые баллады на древнем драконьем языке, переливался всеми цветами радуги. И вот пришло его время, и полюбил он Принцессу. Тоже по человеческим меркам абсолютно замечательную. Красавицу и умницу, и вальс танцевать умеет, и на клавесинах играть, и поет ангельским голосом. Принцесса не зря несла в себе кровь древнего царского рода, была она мудра не по годам и смогла рассмотреть в Драконе доброе сердце и незаурядные таланты. И, конечно, полюбила его всей душой.
Что и говорить, родители ее – Королева-Мать и Его Величество Король, не рады были такому выбору, да что поделаешь, молодежь нынче разве родительского благословления ждет? Поворчали, поворчали, да и закатили молодым свадьбу – пир на весь сказочный мир.
Зажили Принцесса с Драконом душа в душу. Она играла на клавесине, он танцевал танец Солнца, она пела свои человеческие песни, а он сочинял свои драконьи баллады. Она улыбалась ему своей нежной улыбкой, а он сверкал золотисто-изумрудными переливами.
Дракон, как и все представители этого древнейшего племени, обладал волшебным свойством. Всякое слово, слетавшее с его уст, несло в себе Высшую Истину, и, как всякое истинное слово, сразу воплощалось в реальность.
– Как ты прекрасна! – говорил Дракон своей любимой, и она становилась по-настоящему красивой.
– Я люблю тебя, – произносил он, и Истинная Любовь поселилась в его сердце навеки вечные.
– Когда у нас родится сын, я научу его летать и танцевать танец Солнца, – мечтал Дракон, и его слова ожили, на свет появился чудный ребенок.
Принц взял все самое лучшее от обоих родителей. Он умел танцевать танец Солнца в небе и вальс в зале дворца. Он пел звенящим голосом мамины песни и читал наизусть длинные мудрые драконьи баллады. Он улыбался своими черными глазами Разноцветному миру вокруг, и создавал это многоцветье переливами своего золотисто-изумрудного большого тела.
Бабушка и дедушка души не чаяли в маленьком Принце. Но, конечно, они гордились исключительно его человеческими качествами. Ну а радужные переливы, драконий язык, танец Солнца… что ж, приходится принимать своих близких со всеми их недостатками. Вот только нужно оградить мальчика от пагубного драконьего влияния. Да и Принцесса уж выросла, стала Молодой Королевой, и пора бы ей подумать о престиже королевского трона да поискать на него более подходящего короля. Нет, нет, вы не подумайте, что венценосная чета не любила Дракона. Разве можно противостоять драконьему обаянию? Но так уж устроен человеческий мир. Родители любят своих детей и хотят им лучшего… в своем понимании.
Страшная вещь – слова. Конечно, людские речи не обладают волшебной силой драконьего слова, но злое изречение поселяет страшную заразу в душу, и она потихоньку разъедает ее изнутри, пока не добьется своего. Заметь вовремя Дракон эту диверсию против его счастья, достаточно ему было только сказать:
– Мы вместе навеки!
И его волшебная сила одолела бы зло. Или мог бы он пыхнуть пламенем. Осторожно, не сжигая, только припугнуть. Или бы посадил Молодую Королеву с сыном на свою огромную сильную спину и унес бы далеко-далеко, в драконью страну…. Но Дракон был молод и неискушен в дворцовых интригах. Он по-драконьи наивно верил во всепобеждающую силу любви и смотрел на свою Молодую Королеву через розовые очки обожания.
А зараза разъедала прекрасную душу Молодой Королевы, и однажды случилось страшное. Когда Дракон улетел к солнцу, исполнить свой весенний танец, Королева приказала Принца спрятать в покоях, дворцовые ворота запереть и Дракона во дворец не пускать…
Дракон рвался, кричал, звал жену, сына, но никто не ответил ему. Солнце садилось, и пришлось нашему герою подыскать себе уединенную пещеру.
Так кончилось время его драконьего процветания, и начались совсем другие времена, наполненные болью и страданием.
Дракон искал свою вину в случившемся, а ведь вы помните, драконье слово – закон для реальности.
– Я во всем виноват, – проговорил он, и вина огромным шаром закатилась в его сердце. Горячая драконья кровь разбила его на множество кусочков и погнала по сосудам. Так пробки вины появились в каждом уголке драконьего тела.
– Я больше никогда не увижу своего сына, – и его прекрасные драконьи глаза затуманились.
– Как же мне обидно! – И обида большой и мерзкой жабой поселилась в его груди. Она протягивала лапы к сердцу и сжимала его изо всех сил. Боль заливала его огромное тело и выливалась из горла.
– Я боюсь этой боли, этого одиночества! – И толстая защитно-оглушающая подушка мягкого, но непробиваемого жира окружила его некогда гибкий стан.
– Я не хочу жить, – в отчаянии закричал он, и жизнь попыталась послушно покинуть его тело. Но… вы же помните, драконьи слова обладают особой мудрой магией, Высшей Истиной.
Когда-то давным-давно, когда он еще был счастливым женихом красавицы-Принцессы, он написал прекрасную балладу, в которой были такие слова:
И любовь, затаившаяся в глубине его сердца, зажатая туда болью, не дала свершиться непоправимому. Он выжил и после смерти.
Он тянулся душой к своему сыну, хотел дарить ему любовь, но молодой Принц был горяч и не принимал отцовской ласки. Протягивал протуберанец своей нежности к постаревшей уже Молодой Королеве, но и она уже забыла, как ценна драконья любовь. Он простирал вопрошающе лапу к Принцу, молчаливо, лишь глазами, умоляя о тепле.
Несчастный Дракон тихо прятался в своей пещере, думая, что совсем никому не нужен, никем не любим. А вокруг пещеры строились деревни, росли города. Люди счастливы были устраивать свое жилье близ теплого драконьего тела, под защитой его грозного рыка, в прикрытии его огромного хвоста.
И Любящее Сердце было рядом. Дракон любил и ценил его, но… магия драконьих слов неумолима. Пробки вины не давали крови согреть большое драконье тело, и холод несуществующего одиночества сковывал его. Гадкая жаба все тянула холодные лапы к его сердцу, полному любви, и боль выливалась стоном из горла. Не мог он взлететь к солнцу в драконьем танце. Он был окружен любовью, почитанием и благодарностью, но умирал в одиночестве, холоде и мраке.
Поделиться книгой: