Сборник фантастики. Золотой фонд

– Послушайте, – сказал Доктор, – неужели вы это серьезно? Или это сродни фокусу про привидение, который вы нам показывали в прошлое Рождество?

– Эта машина, – ответил Путешественник во Времени, подняв лампу повыше, – на которой я намерен изучить Время. Понимаете? Никогда еще я не говорил более серьезно, чем сейчас.

Никто из нас не знал, как воспринимать его слова.

Я поймал взгляд Филби из-за плеча Доктора, и он многозначительно мне подмигнул.

III

Думаю, в то время никто из нас серьезно не верил в Машину Времени. Дело в том, что Путешественник во Времени был из той категории людей, которые слишком умны, чтобы можно было слепо им доверять, которые слишком умны, чтобы им можно было слепо верить. Всегда казалось, что он себе на уме, никогда не было уверенности в том, что его обычная откровенность не таит какой-нибудь задней мысли или хитроумной уловки. Если бы ту же самую модель показал нам Филби, объяснив сущность дела теми же словами, мы проявили бы значительно больше доверия. Мы понимали бы, что им движет: всякий колбасник мог бы понять Филби. Но характер Путешественника во Времени был слишком причудлив, и мы инстинктивно не доверяли ему. Открытия и выводы, которые доставили бы славу человеку менее умному, у него казались лишь хитрыми трюками. Вообще достигать своих целей слишком легко – недальновидно. Серьезные, умные люди, с уважением относившиеся к нему, никогда не были уверены в том, что он не одурачит их просто ради шутки, и всегда чувствовали, что их репутация в его руках подобна тончайшему фарфору в руках ребенка. Вот почему, как мне кажется, ни один из нас всю следующую неделю, от четверга до четверга, ни словом не обмолвился о путешествии во Времени, хотя, без сомнения, оно заинтересовало всех: кажущаяся правдоподобность и вместе с тем практическая невероятность такого путешествия, забавные анахронизмы и полный хаос, который оно вызвало бы, – все это очень занимало нас. Что касается меня лично, то я особенно заинтересовался опытом с моделью. Помню, я поспорил об этом с Доктором, встретившись с ним в пятницу в Линнеевском обществе. Он говорил, что видел нечто подобное в Тюбингене, и придавал большое значение тому, что одна из свечей во время опыта погасла. Но как все это было проделано, он не мог объяснить.

В следующий четверг я снова поехал в Ричмонд, думаю, я один из наиболее постоянных гостей у Путешественника во Времени, и, немного припозднившись, застал в его гостиной собравшихся четверых или пятерых знакомых. Доктор стоял у камина с листом бумаги в одной руке и часами в другой.

Я огляделся в поисках Путешественника во Времени.

– Половина восьмого, – сказал Доктор, – пора садиться за стол.

– Но где же хозяин? – спросил я.

– Ага, вы только что пришли? Знаете, это становится странным. Его, по-видимому, что-то задержало. В этой записке он просит нас сесть за стол в семь часов, если он не вернется, и обещает потом объяснить, в чем дело.

– Досадно, если обед будет испорчен, – произнес Редактор известной ежедневной газеты; и тогда Доктор позвонил в колокольчик.

Кроме меня и Доктора, из прежних гостей был только Психолог. Зато появились новые лица: вышеупомянутый Редактор, один Журналист и еще спокойный застенчивый человек с бородкой, которого я не знал. Весь вечер, по моим наблюдениям, он не проронил ни слова. За обедом высказывались всевозможные догадки о том, где сейчас хозяин. Я шутливо намекнул, что он путешествует во Времени. Редактор захотел узнать, что это значит, и Психолог принялся длинно и неинтересно рассказывать об «остроумном фокусе», очевидцами которого мы были неделю назад. В самой середине его рассказа дверь в коридор медленно и бесшумно отворилась. Я сидел напротив нее и первый заметил это.

– О! – воскликнул я. – Наконец-то!

Дверь открылась еще шире, и перед нами предстал Путешественник во Времени. У меня вырвался крик удивления.

– Боже мой! Что с вами случилось? – запричитал Доктор.

Все сидевшие за столом повернулись к двери.

Вид у него был действительно странный. Его сюртук был весь в грязи, на рукавах проступали какие-то зеленые пятна; волосы были всклокочены и показались мне посеревшими от пыли или оттого, что они за это время выцвели. Лицо его было мертвенно-бледно, на подбородке виднелся темный, едва затянувшийся рубец, глаза дико блуждали, как у человека, перенесшего тяжкие страдания. С минуту он постоял в дверях, как будто ослепленный светом. Затем, прихрамывая, вошел в комнату. Так хромают бродяги, когда натрут ноги. Мы все выжидающе смотрели на него.

Не произнося ни слова, он заковылял к столу и протянул руку к бутылке. Редактор налил шампанского и пододвинул ему бокал. Он осушил бокал залпом, и ему, казалось, стало лучше – он обвел взглядом стол, и на лице его мелькнуло подобие обычной улыбки.

– Что же с вами произошло? – спросил Доктор.

Создалось впечатление, что Путешественник во Времени не услышал вопроса.

– Не беспокойтесь, – сказал он, слегка заикаясь. – Я в порядке.

Он остановился, снова протянул бокал, затем выпил его, как и прежде, залпом.

– Теперь хорошо, – сказал он.

Его глаза просияли, на щеках показался слабый румянец. Он взглянул на нас с одобрением и два раза прошелся из угла в угол комнаты, теплой и уютной… Потом заговорил, запинаясь и как будто с трудом подыскивая слова.

– Как только я умоюсь и переоденусь, спущусь и объясню вам все… Оставьте мне немного баранины, пожалуйста. Я ужасно хочу мяса.

Он взглянул на Редактора, который редко бывал в его доме, и поздоровался с ним. Редактор что-то спросил у него.

– Чуть погодя я все расскажу, – сказал Путешественник во Времени. – Видите, в каком я виде! Но через минуту я приведу себя в порядок.

Он поставил бокал на стол и направился к двери. Я снова обратил внимание на его хромоту и шаркающую походку. Привстав со стула как раз в то мгновение, когда он выходил из комнаты, я поглядел на его ноги. На них не было ничего, кроме изорванных и окровавленных носков. Дверь закрылась. Я хотел его догнать, но вспомнил, как он ненавидит лишнюю суету. Несколько минут я не мог собраться с мыслями.

– Загадочное Поведение Выдающегося Ученого, – услышал я голос Редактора, который по привычке мыслил в стиле газетных заголовков. Эта фраза вернула меня к ярко освещенному обеденному столу.

– Это что, игра? – спросил Журналист. – Он играет какую-то роль? Я ничего не понимаю.

Я встретился взглядом с Психологом и прочитал на его лице отражение моих собственных мыслей. Я подумал о Путешественнике во Времени, хромавшем наверху. Мне показалось, больше никто не заметил его хромоты.

Первым оправился от шока Доктор и позвонил в колокольчик – Путешественник во Времени ненавидел, когда во время обеда в комнате присутствовали слуги. Проворчав что-то себе под нос, Редактор принялся орудовать ножом и вилкой, и Молчаливый Гость последовал его примеру. Все снова принялись за еду. Некоторое время разговор состоял из одних удивленных восклицаний, перемежавшихся молчанием. Любопытство Редактора достигло предела.

– Не начал ли наш друг попрошайничать? – начал он. – Или с ним случилось то же самое, что с Навуходоносором?

– Я чувствую, что это как-то связано с Машиной Времени, – сказал я и стал рассказывать о событиях нашей предыдущей встречи, с того момента, на котором прервал рассказ Психолог. Новые гости слушали с откровенным недоверием. Редактор принялся возражать.

– Какие еще путешествия во Времени? Подумайте только! Не может же человек покрыться пылью только потому, что запутался в своем парадоксе!

Эта мысль показалась ему забавной, и он стал шутить.

– Неужели в будущем нет платяных щеток?

Журналист тоже ни за что не хотел нам верить и присоединился к Редактору, легко нанизывая одну на другую насмешки и несообразности. Оба они были журналистами нового типа – очень веселые и дерзкие молодые люди.

– Наш специальный корреспондент из послезавтра сообщает, – Журналист сказал или скорее вскрикнул это именно в тот момент, когда Путешественник во Времени вернулся в комнату.

Он был теперь в своем обычном костюме, и, кроме блуждающего взгляда, во внешности его не осталось никаких следов недавней перемены, которая меня так поразила.

– Только представьте, – сказал Редактор весело, – эти ребята утверждают, что вы побывали в середине будущей недели! Не поведаете ли нам немного о Розбери? Какое желаете вознаграждение?

Ни слова не сказав, Путешественник во Времени подошел к оставленному для него месту. Он спокойно улыбался своей обычной спокойной улыбкой.

– Где же моя баранина? – спросил он. – Какое удовольствие снова воткнуть вилку в мясо!

– Рассказывайте! – крикнул Редактор.

– К черту рассказы! – произнес Путешественник во Времени. – Я умираю с голоду. Не скажу ни слова, пока не подкреплюсь. Благодарю вас. И, будьте любезны, передайте соль.

– Скажите только одно, – попросил я, – вы путешествовали во Времени?

– Да, – кивнул Путешественник во Времени с набитым ртом.

– Я готов заплатить за каждую строчку, – произнес Редактор.

Путешественник во Времени пододвинул к Молчаливому Гостю свой бокал и постучал по нему пальцем; Молчаливый Гость, пристально смотревший на него, нервно вздрогнул и налил вина.

Обед показался мне бесконечно долгим. Я с трудом удерживался от вопросов и думаю, то же самое было со всеми остальными. Журналист пытался поднять настроение, рассказывая анекдоты. Но Путешественник во Времени был поглощен обедом и ел с аппетитом настоящего бродяги. Доктор курил сигару и, прищурившись, незаметно наблюдал за ним. Молчаливый Гость, казалось, был застенчивей обыкновенного и нервно пил шампанское. Наконец Путешественник во Времени отодвинул тарелку и оглядел нас.

Молчаливый Гость казался еще более неуверенным и постоянно и нервно пил шампанское. Наконец Путешественник во Времени отодвинул свою тарелку и посмотрел на нас.

– Полагаю, я должен извиниться, – произнес он. – Просто я был очень голоден, просто умирал с голоду. Со мной случилось удивительнейшее происшествие.

Он протянул руку за сигарой и обрезал конец.

– Но пройдемте в курительную комнату. Это слишком длинная история, чтобы рассказывать ее над грязными тарелками.

И, позвонив прислуге, он отвел нас в соседнюю комнату.

– Рассказывали вы Блэнку, Дэшу и и Чоузу о Машине? – спросил он у меня, удобно откинувшись в кресле и называя троих новых гостей.

– Но это ведь парадокс, – сказал Редактор.

– Сегодня я не в силах спорить. Рассказать могу, но спорить не в состоянии. Я расскажу вам о том, что случилось со мной, если хотите, но прошу не перебивать меня. Я хочу рассказать… Более того, я чувствую непреодолимую потребность рассказать вам все. Знаю, что едва ли не весь мой рассказ покажется вам вымыслом. Пусть так! Но все-таки это правда – от первого до последнего слова… Сегодня в четыре часа дня я был в своей лаборатории, и с тех пор… за три часа прожил восемь дней… Восемь дней, каких не переживал еще ни один человек! Я измучен, но не лягу спать до тех пор, пока не расскажу вам все, от первой до последней минуты. Тогда только я смогу заснуть. Но не прерывайте меня. Согласны?

– Согласен, – сказал Редактор, и остальные его поддержали, – согласны!

На этом Путешественник во Времени начал свой рассказ, и я изложил его здесь.

Сначала он сидел, откинувшись на спинку кресла, и казался крайне утомленным, но потом понемногу оживился. Пересказывая его историю, я слишком глубоко чувствую полнейшее бессилие пера и чернил и, главное, собственную свою неспособность передать все эти характерные особенности. Вероятно, вы прочтете ее со вниманием, но не увидите бледного искреннего лица рассказчика, освещенного ярким светом лампы, и не услышите звука его голоса. Вы не сможете представить себе, как по ходу рассказа изменялось выражение этого лица. Большинство из нас сидело в тени: в курительной комнате не были зажжены свечи, а лампа освещала только лицо Журналиста и ноги Молчаливого Гостя, да и то лишь до колен.

Сначала мы молча переглядывались, но вскоре забыли обо всем и смотрели только на Путешественника во Времени.

IV

– Некоторым из вас в прошлый четверг я рассказал принципы работы Машины Времени и показал вам ее еще не законченную в моей лаборатории.

Там она и сейчас, правда, путешествие на ней плохо отразилось; один из стержней из слоновой кости треснул, латунное полотно погнулось; но все остальное цело. Я планировал закончить ее еще в пятницу, но в пятницу, когда все было собрано воедино, я обнаружил, что одна из никелевых полос ровно на один дюйм короче, чем нужно. Из-за этого пришлось переделывать. Поэтому Машина была закончена только сегодня утром. Сегодня в десять часов утра первая в мире Машина Времени была готова к работе! Я осмотрел ее в последний раз, проверил все крепления, снова немного смазал кварцевую ось и сел в седло.

Думаю, что самоубийца, который подносит револьвер к виску, испытывает такое же странное чувство, какое охватило меня, когда одной рукой я взялся за пусковой рычаг, а другой – за тормоз. Я быстро повернул первый и почти тотчас же второй. Мне показалось, что я покачнулся, испытав, будто в кошмаре, ощущение падения. Но, оглядевшись, я увидел свою лабораторию такой же, как и за минуту до этого. Произошло ли что-нибудь? На мгновение у меня мелькнула мысль, что все мои теории ошибочны. Я посмотрел на часы. Минуту назад, как мне казалось, часы показывали начало одиннадцатого, теперь же – около половины четвертого!

Я вздохнул и, сжав зубы, обеими руками повернул пусковой рычаг. Лаборатория стала туманной и неясной. Вошла миссис Уотчет и, по-видимому, не замечая меня, двинулась к двери в сад. Для того чтобы перейти комнату, ей понадобилось, вероятно, около минуты, но мне показалось, что она пронеслась с быстротой ракеты. Я повернул рычаг до отказа. Сразу наступила темнота, как будто потушили лампу, но в следующее же мгновение вновь стало светло. Я неясно различал лабораторию, которая становилась все более и более туманной. Вдруг наступила ночь, затем снова день, снова ночь и так далее, все быстрее. У меня шумело в ушах, и странное ощущение падения стало сильнее.

Боюсь, я не смогу передать своеобразные ощущения путешествия во Времени. Они довольно неприятны. Как будто мчишься куда-то, беспомощный, с головокружительной быстротой. Предчувствие ужасного, неизбежного падения не покидает тебя. Пока я мчался таким образом, ночи сменялись днями, подобно взмахам крыльев. Скоро смутные очертания моей лаборатории исчезли, и я увидел солнце, каждую минуту делавшее скачок по небу от востока до запада, и каждую минуту наступал новый день. Я решил, что лаборатория разрушена и я очутился под открытым небом. У меня было такое чувство, словно я нахожусь на эшафоте, но я мчался слишком быстро, чтобы отдаваться такого рода впечатлениям. Самая медленная из улиток двигалась для меня слишком быстро. Мгновенная смена темноты и света была нестерпима для глаз. В секунды потемнения я видел луну, которая быстро пробегала по небу, меняя свои фазы от новолуния до полнолуния, видел слабое мерцание кружившихся звезд. Я продолжал мчаться так со все возрастающей скоростью, день и ночь слились наконец в сплошную серую пелену, небо окрасилось в ту удивительную синеву, приобрело тот чудесный оттенок, который появляется в ранние сумерки; метавшееся солнце превратилось в огненную полосу, дугой сверкавшую от востока до запада, а Луна – в такую же полосу слабо струившегося света, я уже не мог видеть звезд и только изредка замечал то тут, то там светлые круги, опоясавшие небесную синеву.

Вокруг меня все было смутно и туманно. Я все еще находился на склоне холма, на котором и сейчас стоит этот дом, и вершина его поднималась надо мной, серая и расплывчатая. Я видел, как деревья вырастали и изменяли форму подобно клубам дыма: то желтея, то зеленея, они росли, увеличивались и исчезали. Я видел, как огромные великолепные здания появлялись и таяли, словно сновидения. Вся поверхность земли изменялась на моих глазах. Маленькие стрелки на циферблатах, показывавшие скорость Машины, вертелись все быстрей и быстрей. Скоро я заметил, что полоса, в которую превратилось солнце, колеблется то к северу, то к югу – от летнего солнцестояния к зимнему, – показывая, что я пролетал более года в минуту, и каждую минуту снег покрывал землю и сменялся яркой весенней зеленью.

Первые неприятные ощущения стали теперь менее острыми. Наконец, они объединились в какое-то истерическое возбуждение. Я заметил, как машина стала неуклюже раскачиваться, чему не смог найти объяснение. Но мой разум был помутнен, я не владел собой и с нарастающим чувством абсурдности происходящего мчался в будущее. Я совсем не думал об остановке, вообще ни о чем не думал, кроме как о своих новых ощущениях. Но постепенно эти свежие впечатления породили в сознании некоторое любопытство и с ним определенный страх – пока окончательно полностью не овладели мной.

«Какие удивительные изменения, произошедшие с человечеством, какие чудесные достижения прогресса по сравнению с нашей зачаточной цивилизацией, – думал я, – могут открыться передо мной, если я взгляну поближе на мир, смутно мелькающий сейчас перед моими глазами!» Я видел, как вокруг меня проносились огромные сооружения чудесной архитектуры, гораздо более величественные, чем здания нашего времени, но они казались как бы сотканными из мерцающего тумана. Я видел, как склон этого холма покрылся пышной зеленью, и она оставалась на нем круглый год – летом и зимой. Даже сквозь дымку, окутавшую меня, зрелище показалось мне удивительно прекрасным. И я почувствовал желание остановиться.

Самый большой риск заключался в том, что я со своей Машиной мог занять чье-то место в пространстве. Пока я с огромной скоростью мчался во Времени, это не имело значения, я находился, так сказать, в разжиженном состоянии, подобно пару, скользил между встречавшимися предметами. Но остановка означала, что я должен молекула за молекулой втиснуться в то, что оказалось бы на моем пути; атомы моего тела должны были войти в такое близкое соприкосновение с атомами этого препятствия, что между теми и другими могла произойти бурная химическая реакция – возможно, мощный взрыв, после которого я вместе с моим аппаратом оказался бы по ту сторону всех измерений, в Неизвестности. Эта возможность не раз приходила мне на ум, пока я делал Машину, но тогда я считал, что это риск, на который необходимо идти. Теперь же, когда опасность казалась неминуемой, я уже не смотрел на нее так беззаботно. Дело в том, что новизна окружающего, утомительные колебания и дрожание Машины, а главное, непрерывное ощущение падения – все это незаметно действовало на мои нервы. Я говорил себе, что уже больше не смогу никогда остановиться, и вдруг, досадуя на самого себя, решил это сделать. Как глупец, я нетерпеливо рванул тормоз. Машина в то же мгновение перевернулась, и я стремглав полетел в пространство.

В ушах будто раздался раскат грома. Я почувствовал на мгновение, что оглушен. Потом с трудом сел и осмотрелся. Вокруг меня со свистом падал белый град, а я сидел на мягком дерне перед опрокинутой Машиной. Все вокруг по-прежнему казалось серым, но вскоре я почувствовал, что шум в ушах прошел, и еще раз осмотрелся: я находился, по-видимому, в саду, на лужайке, обсаженной рододендронами, лиловые и алые цветы падали на землю под ударами града. Отскакивая от земли, градины летели над моей Машиной, таяли и сырым покровом стлались по земле. В одно мгновение я промок до костей.

– Замечательное гостеприимство, – пробормотал я, – так встречать человека, который промчался сквозь бесчисленное множество лет.

Я подумал, что дальше мокнуть как-то глупо. Встал и огляделся. Колоссальная фигура, вырезанная, видимо, из какого-то белого камня, неясно просматривалась за рододендронами и завесой ливня. Но все остальное в мире было невидимым.

Трудно передать мои ощущения. Когда град стал падать реже, я подробно разглядел белую фигуру. Она была очень велика – высокий серебристый тополь достигал только до ее половины. Высечена она была из белого мрамора и походила на сфинкса, но крылья его не прилегали к телу, а были распростерты, словно он собирался взлететь. Пьедестал показался мне сделанным из бронзы и позеленевшим от времени. Лицо Сфинкса было обращено прямо ко мне, его незрячие глаза, казалось, смотрели на меня, и по губам скользила улыбка. Он был сильно потрепан непогодами, словно изъеден болезнью. Я стоял и глядел на него, быть может, полминуты, а может, и полчаса. Казалось, он то приближался, то отступал, смотря по тому, гуще или реже падал град. Наконец я отвел от него глаза и увидел, что завеса града прорвалась, небо прояснилось и скоро должно появиться солнце.

Я снова взглянул на белую фигуру и вдруг осознал полное безрассудство своего путешествия. Что я увижу, когда туманный занавес рассеется окончательно? Что произошло с людьми? Что делать, если жестокость стала чертой, присущей всему живому? Что если за это время они потеряли свое человеческое лицо и превратились в нечто бесчеловечное, несимпатичное и необыкновенно сильное? Возможно, я увижу какое-то древнее дикое животное, только более страшное и отвратительное, чем человекоподобное существо? Что, если я пойму, что его сразу надо будет убить?

Я взглянул кругом и увидел вдали какие-то очертания – огромные дома с затейливыми перилами и высокими колоннами, они отчетливо выступали на фоне лесистого холма, который сквозь утихающую грозу смутно вырисовывался передо мною. Панический страх вдруг овладел мною. Как безумный, я бросился к Машине Времени и попробовал снова запустить ее. Солнечные лучи пробились тем временем сквозь облака. Серая завеса расплылась и исчезла. Надо мной в густой синеве летнего неба растаяло несколько последних облаков. Ясно и отчетливо показались огромные здания, блестевшие после обмывшей их грозы и украшенные белыми грудами нерастаявших градин. Я чувствовал себя совершенно беззащитным в этом неведомом мире. Вероятно, то же самое ощущает птичка, видя, как парит ястреб, собирающийся на нее броситься. Мой страх граничил с безумием. Я собрался с силами, сжал зубы, руками и ногами уперся в Машину, чтобы перевернуть ее. Она поддалась моим отчаянным усилиям и наконец перевернулась, сильно ударив меня по подбородку. Одной рукой держась за сиденье, другой за рычаг, я стоял, тяжело дыша, готовый снова взобраться на нее.

Вместе с возможностью скорого отступления ко мне вернулось мужество. С любопытством, к которому примешивалось все меньше страха, я взглянул на этот мир далекого будущего. Под аркой в стене ближайшего дома я увидел несколько фигур в красивых свободных одеждах. Они меня тоже увидели: их лица были обращены ко мне.

Затем я услышал приближающиеся голоса. Из-за кустов позади Белого Сфинкса показались головы и плечи бегущих людей. Один из них выскочил на тропинку, ведущую к лужайке, где я стоял рядом со своей Машиной. Это было маленькое существо – не более четырех футов ростом, одетое в пурпурную тунику, перехваченную у талии кожаным ремнем. На ногах у него были не то сандалии, не то котурны. Ноги до колен были обнажены, и голова не покрыта. Обратив внимание на его легкую одежду, я впервые почувствовал, насколько тепло вокруг.

Подбежавший человек поразил меня своей красотой и грацией, хоть был удивительно тщедушным. Его разрумянившееся лицо напомнило мне лица больных чахоткой, ту самую чахоточную нездоровую красоту, о которой так часто приходится слышать. Увидев его, я вдруг обрел уверенность и убрал руки от машины.

V

Еще через мгновение мы стояли лицом к лицу, я и это хрупкое существо из будущего. Он подошел прямо ко мне и рассмеялся, глядя прямо в глаза. Отсутствие малейших признаков страха поразило меня. Он повернулся к двум другим, которые последовали за ним, и сказал им что-то на странном, очень приятном и певучем языке.

Вскоре подошли и другие, вокруг меня образовалась небольшая группа, может быть, из восьми или десяти этих изысканных существ. Один из них обратился ко мне. Не знаю почему, но мне пришло вдруг в голову, что мой голос должен показаться им слишком грубым и резким. Поэтому я только покачал головой и указал на свои уши.

Тот, кто обратился ко мне, сделал шаг вперед, остановился в нерешительности и дотронулся до моей руки. Я почувствовал еще несколько таких же нежных прикосновений на плечах и на спине. Они хотели убедиться, что я действительно существую. В их движениях не было решительно ничего внушающего опасение. Наоборот, в этих милых маленьких существах было что-то вызывающее доверие, какая-то грациозная мягкость, какая-то детская непринужденность. К тому же они были такие хрупкие, что, казалось, можно совсем легко в случае нужды разбросать их, как кегли, – целую дюжину одним толчком. Однако, заметив, что маленькие руки принялись ощупывать Машину Времени, я сделал предостерегающее движение. Я вдруг вспомнил то, о чем совершенно забыл – что она может внезапно исчезнуть, – вывинтил, нагнувшись над стержнями, рычажки, приводящие Машину в движение, и положил их в карман. Затем снова повернулся к этим людям, раздумывая, как бы мне с ними объясниться.

Я пристально разглядывал их изящные фигурки, напоминавшие дрезденские фарфоровые статуэтки. Их короткие волосы одинаково курчавились, на лице не было видно ни малейшего признака растительности, уши были удивительно маленькие. Рот крошечный, с ярко-пунцовыми, довольно тонкими губами, подбородок заострен. Глаза большие и спокойные, и – это, может быть, нескромно с моей стороны… но мне показалось, с их стороны определенно недоставало того интереса ко мне, на который я рассчитывал.

Они больше не делали попыток объясняться со мной и стояли, улыбаясь и переговариваясь друг с другом нежными воркующими голосами. Я первым начал разговор. Указал рукой на Машину Времени, потом на самого себя. После этого, поколебавшись, как лучше выразить понятие о Времени, указал на солнце. Тотчас же одно изящное существо, одетое в клетчатую пурпурно-белую одежду, повторило мой жест и, несказанно поразив меня, издало звук, подражая грому.

На мгновение я удивился, хотя смысл жеста был вполне ясен. Мне вдруг пришла мысль: а не имею ли я дело просто-напросто с дураками? Вы едва ли поймете, как это поразило меня. Я всегда держался того мнения, что люди эпохи восемьсот второй тысячи лет, куда я залетел, судя по счетчику моей Машины, уйдут невообразимо дальше нас в науке, искусстве и во всем остальном. И вдруг один из них задает мне вопрос, показывающий, что его умственный уровень не выше уровня нашего пятилетнего ребенка: он всерьез спрашивает меня, не упал ли я с солнца во время грозы? И потом, эта их яркая одежда, хрупкое, изящное сложение и нежные черты лица. Я почувствовал разочарование и на мгновение подумал, что напрасно трудился над своей Машиной Времени.

Я кивнул, указал на солнце и так реально изобразил гром, что испугал их. Они все пригнулись и отошли от меня на пару шагов. Но тотчас снова ободрились, и один, смеясь, подошел ко мне с гирляндой чудесных и совершенно неизвестных мне цветов. Он обвил гирляндой мою шею под мелодичные одобрительные возгласы остальных. Все принялись рвать цветы и, смеясь, обвивать ими меня, пока наконец я не стал задыхаться от благоухания. Вы, никогда не видевшие ничего подобного, вряд ли можете представить себе, какие чудесные, нежные цветы создала культура этого невообразимо далекого от нас времени. Кто-то, видимо, подал мысль выставить меня в таком виде в ближайшем здании, и они повели меня к высокому серому, покрытому трещинами каменному дворцу, мимо Сфинкса из белого мрамора, который, казалось, все время с легкой усмешкой смотрел на мое изумление. Идя с ними, я едва удержался от смеха при воспоминании о том, как самоуверенно предсказывал вам несколько дней назад серьезность и глубину ума людей будущего.

Здание, куда меня вели, имело огромный портал, да и все оно было колоссальных размеров. Я с интересом рассматривал огромную, все растущую толпу этих маленьких существ и зияющий вход, темный и таинственный. Общее впечатление от окружающего было таково, как будто весь мир покрыт густой порослью красивых кустов и цветов, словно давно запущенный, но все еще прекрасный сад. Я видел высокие стебли и нежные головки странных белых цветов. Они были около фута в диаметре, имели прозрачный восковой оттенок и росли дико среди разнообразных кустарников; в то время я не мог хорошенько рассмотреть их. Моя Машина Времени осталась без присмотра среди рододендронов.

Вход в арку был богато украшен резьбой, но, естественно, я не мог рассмотреть ее во всех деталях, хотя, когда я проходил под ним, мне показалось, что он сделан в древнефиникийском стиле, и меня поразило, что резьба сильно попорчена и стерта.

Несколько одетых более ярко существ встретили меня в дверях, и так мы вошли: я, одетый в испачканную одежду девятнадцатого века, увешанный гирляндами из цветов, в окружении волнующейся толпы в ярких, просторных одеяниях мягких цветов, с хрупкими белыми конечностями, окруженный мелодичным смехом и речью.

Большая дверь открывала вход в огромный зал, увешанный коричневой тканью. Потолок оставался в тени, а через окна с яркими цветными стеклами, а местами совсем незастекленные, лился мягкий, приятный свет. Пол состоял из какого-то очень твердого белого металла – это были не плитки и не пластинки, а целые глыбы, но шаги бесчисленных поколений даже в этом металле выбили местами глубокие колеи. Поперек зала стояло множество низких столов, сделанных из полированного камня, высотою не больше фута, – на них лежали груды плодов. В некоторых я узнал что-то вроде огромной малины, другие были похожи на апельсины, но большая часть была мне совершенно неизвестна.

Между столов было разбросано множество подушек. Мои спутники расселись, и мне указали мое место. Они довольно непосредственно принялись руками есть фрукты, бросая кожуру, стебли и прочую шелуху в круглые отверстия по краям столов. И я немедля последовал их примеру, почувствовав к этому времени немалую жажду и голод. Как только я подкрепился, принялся осматривать зал.

Возможно, больше всего меня поразило его плачевное состояние. Витражи, которые изображали строгие геометрические узоры, были сломаны во многих местах, а занавеси были покрыты толстым слоем пыли. Мне бросилось в глаза, что угол мраморного столика возле меня отбит. Тем не менее зал производил по-прежнему значительный эффект и был чрезвычайно богат и живописен. В обеденном зале собралось, наверное, человек двести, большинство из них смотрели на меня с интересом, их маленькие глаза блестели. Все были облачены в такие же мягкие, но прочные одежды из шелковистого материала.

Фрукты, кстати, составляли весь их рацион. Встреченные мне люди далекого будущего оказались строгими вегетарианцами, и пока я оставался с ними, несмотря на некоторую потребность в мясе, я тоже был вынужден стать травоядным. Потом выяснилось, что лошади, крупный рогатый скот, овцы, собаки вымерли один за другим как вымерли некогда и динозавры. Однако плоды были восхитительны, в особенности один плод (который, по-видимому, созрел во время моего пребывания там), с мучнистой мякотью, заключенной в трехгранную скорлупу. Он стал моей главной пищей. Я был поражен удивительными плодами и чудесными цветами, но не знал, откуда они берутся: только позднее я начал это понимать.

Итак, я рассказал вам о моем первом обеде в далеком будущем. Немного утолив голод, я решил сделать попытку понять язык этих новых для меня людей. Было ясно, что в дальнейшем это станет необходимостью. Плоды показались мне удобной вещью для начала, и, держа их, я начал серию вопросительных звуков и жестов. Мне стоило немалого труда заставить их понимать меня. Сначала все мои слова и жесты вызывали изумленные взгляды и бесконечные взрывы смеха, но вдруг одно белокурое существо, казалось, поняло мое намерение и несколько раз повторило какое-то слово. Все принялись болтать и перешептываться друг с другом, а потом наперебой начали весело обучать меня своему языку. Несмотря на то что я брал у них уроки, я все-таки чувствовал себя как школьный учитель в кругу детей. Скоро я заучил десятка два существительных, а затем дошел до указательных местоимений и даже до глагола «есть». Но это была трудная работа, быстро наскучившая маленьким существам, и я почувствовал, что они уже избегают моих вопросов. По необходимости пришлось брать уроки понемногу и только тогда, когда мои новые знакомые сами этого хотели. А это бывало нечасто – я никогда не встречал таких беспечных и быстро утомляющихся людей.

VI

Странное дело, но вскоре я обнаружил, что у моих маленьких знакомых напрочь отсутствует любознательность. Они, как дети, подходили ко мне с нетерпеливыми криками удивления и, осмотрев меня, так же быстро уходили в поисках других новых игрушек. Когда обед закончился, а вместе с ним и мои попытки изучить их речь, я в первый раз отметил, что почти всех тех, кто поначалу меня окружал, в зале уже не было. Странно, но и я сам довольно быстро стал равнодушен к этим маленьким людям. Утолив голод, я вышел на залитую солнцем улицу. Навстречу мне постоянно попадались маленькие люди будущего, они следовали за мной чуть поодаль, болтая и смеясь, а потом, улыбаясь и по-дружески жестикулируя, оставляли меня в покое.