Шкатулка рыцаря (сборник)

Шурик уже не верил, что из всей этой пестрой мешанины можно выловить информацию, относящуюся к бывшему бульдозеристу Ивану Лигуше, надежно упрятавшему в городе что-то такое, из-за чего пятнадцатого его могут убить.

Бред какой-то.

Село под холмом, речушка…

Еще одно село дугой уходит за холм…

«Пятнадцатого меня убьют». В свое время, из чистого любопытства, Шурик прошел краткий курс графологии. Судя по хитрым завитушкам букв, бульдозерист Иван Лигуша не был лишен самоуверенности. Вот, например, легкий нажим в гласных. Отгораживается от мира?

Объявляю о создании добровольного Союза слесарей. Всем, кто вступит в Союз сразу и добровольно, полагаются льготы.

Интересно бы знать подробности.

Впервые! Только у нас! Срочная распродажа! Египетские пирамиды, Эйфелева башня, Лувр, Вестминстер, московский Кремль, Суэцкий, Волго-Донской, Панамский и все марсианские каналы, плюс пять самых крупных солнечных пятен и ближайшие спутники Юпитера!

Неплохой масштаб.

Рыжая соседка шепнула: «Масоны…»

Шурик не понял: «Масоны? Вы так сказали?»

– Масоны, масоны… – негромко, но злобно прошипела соседка. – Русский Кремль, срочная распродажа… – В зеленых, болотного цвета глазах угадывалось легкое безумие.

– Да кто же такое купит?

– Масоны!

Слышал от ясновидцев, что Великий Вождь умер насильственной смертью, то есть его энергетическая сила осталась лежать там, где лежит тело. Не думаете ли вы, что рано или поздно это поможет возникновению полтергейста, который наломает немало дров?

– Вот именно!

Рассматривая рубль нового выпуска, обратил внимание на то, что слово «один» написано как бы на деревянном торце, там даже годовые кольца просматриваются. Означает ли это, что наш отечественный рубль наконец официально признан деревянным?

– Зачем вам это? – прошипела рыжая.

– В каком смысле зачем? Сокращаю дорогу.

– Не дорогу вы сокращаете. Жизнь вы сокращаете.

– Это еще почему? – удивленно посмотрел на нее Шурик.

– Все вы понимаете, – прошипела рыжая и вдруг нервно ткнула в газетную строку.

Симпатичная женщина не первой молодости увезет в США энергичного молодого мужчину.

– Ну и дай ей Бог.

– А если она увезет вашего сына?

– У меня нет сына – энергичного молодого мужчины, да к тому же нуждающегося для переезда в США в помощи симпатичной женщины, пусть даже и не первой молодости, – признался Шурик.

– А это? – задохнулась от гнева рыжая.

Женщина с опытом и в полном расцвете чувств с удовольствием и эффектно поможет богатому пожилому мужчине растратить все его бесчестно нажитые капиталы…

– Да на здоровье, – благодушно кивнул Шурик.

Он не одобрял поведения таких вот опытных женщин, но злобное пристрастие зеленоглазой соседки невольно заставляло его вступаться за них.

– Пусть живут как хотят.

– Ничего себе, «как хотят»!

Продам мужа за СКВ или отдам в аренду!

– Это как понять? Или вот…

Ищу человека, способного выполнить любое задание.

Шурик пожал плечами.

– Всякие попадаются объявления.

Господа! Не «вольво» и не «Мерседес», не трактор и не комбайн, – прошу у вас всего только одну лопату, обыкновенную железную лопату! Кто поможет несчастному огороднику?

– Вы считаете это обычным объявлением?

– А почему нет? – пожал плечами Шурик.

– Вы правда так считаете?

– Правда.

– Тогда все понятно.

– Что именно понятно?

– Это такие, как вы, довели страну до ручки!

– Нет уж, вы объясните, – обиделся Шурик, убирая газетные вырезки в сумку.

– Ага. «Объясните». У нас тоже один такой живет. Непонимашка! – Рыжая презрительно сощурилась, зеленые глаза хищно сверкнули. – В жизни не пропустил ни одного профсоюзного собрания, картошку сажал да решал в «Огоньке» кроссворды, а теперь выяснилось, он наследство в Парагвае получил, скот!

– Да почему же скот? Да на здоровье!

– Так в Парагвае же! – Рыжая резко выпрямилась. – Не в соседнем селе, не в Москве, даже не в Болгарии, а в Па-раг-вае! Среди недобитых фашистов, вы что, газеты не читаете? При прежней власти этого скота отправили бы на Колыму изучать конституцию страны и уголовное право. А сейчас… – горестно вздохнула рыжая, – сейчас этот скот совсем обнаглел, скупает валюту… Всю жизнь оттрубил в локомотивном депо, теперь рвется в Парагвай… До того дошел, что подал заявление о выходе из КПСС, скот, а ведь ни дня в ней не состоял…

Старая коза! Верни вилы, которые ты сперла у меня в прежней жизни!

Шурик покачал головой. Напор рыжей соседки ему не нравился.

Парни в импортных спортивных костюмах давно обсудили судьбу приятеля-урода, а рыжая все еще кипела. Даже Максимки впереди забылись сном, а она так и кипела.

– По делам в город ездили?

Рыжая зашипела. Но все-таки снизошла.

Гад один обидел ее. Не трогай ее этот гад, она бы ни в какой этот поганый город не поехала. Но вот гад обидел, а она честь бережет смолоду. Она по характеру человек мягкий, даже беспомощный, но когда речь о чести, она никакому гаду не спустит!

Анечка Кошкина! – вдруг дошло до Шурика.

Судя по тому, что говорил Роальд, это и есть Анечка Кошкина!

Все подходит: злая… рыжая… хрупкого сложения… В городе шум, тоска, не будь нужды не поехала бы… Точно Анечка! Тихая, а ей драку приписывают, вы только подумайте! Ладно. Власти не разобрались, она разберется. Законов нет в стране, кончилась, шипела рыжая. Она вот рог хрустальный подарочный, чудесный подарочный рог расшибла о голову одного гада, а возместить стоимость расшибленного рога никто ей не хочет. Местная прокуратура подкуплена. В милиции сплошь негодяи. Ее саму чуть не упекли в тюрьму, хорошо, что этот гад выжил. Но если честно, она бы предпочла тюрьму. Что бы ни творилось в этом засраном мире, торжествующе шипела рыжая, какие бы вихри ни вились над нами, я с этого гада слуплю полную стоимость хрустального рога! Пусть прокуратура подкуплена, пусть власть продалась мафии и масонам, от своего не отступлюсь.

Кошкина! Точно Кошкина! Это она отделала рогом бывшего бульдозериста.

Искоса, стараясь не выдать себя, Шурик присматривался к Анечке.

– Как там у вас в Т.? – спросил он. – Жить можно?

– Да как там жить, если людей бьют!

– Как бьют? Где? – опешил Шурик.

– Да везде, – снова включилась рыжая. – В милиции, в школах, в переулках, на рынке, на обочинах дорог, в магазинах, на чердаках детских домов, в частных погребах, в огородах, на автобусных остановках…

– Да что ж это такое? – не выдержал Шурик. – И давно так?

– А как перестройку объявили, так и началось.

– Это из-за денег, наверное?

– Да ну, какие деньги!

– Тогда из-за чего шум?

– Да из-за нервов, из-за нервов, – презрительно объяснила Кошкина. – Вот подваливает к вам бандюга и сразу говорит: не дергайся, давай деньги. А у вас пустой карман, вы зарплату три месяца не получали. Вот и бьют грабителей.

И неожиданно прошипела:

– Я его все равно убью!

– Да о ком это вы?

– Об одном гаде.

– Вы опасные вещи говорите.

– Я знаю, что я говорю! Вот возьму отгул и займусь гадом. Я же не на дереве живу, – покосилась Кошкина на спящих впереди Максимок. – Пятнадцатого возьму отгул и убью гада!

– Почему пятнадцатого? – испугался Шурик.

– А так хочу!

Глава III. «Полморды! С маху!

Одним выстрелом!..»

Ле Тур. 17 августа 1307 года

Бернар Жюно, главный инквизитор, поджав узкие бесцветные губы, поднял глаза на еретика. Тот ответил спокойной улыбкой. По глазам было видно, что он не чувствует за собой вины. Он даже осмелился нарушить молчание и задал вопрос, которым, собственно, грешат все: зачем его, человека верующего и уважающего все догматы великой святой Римской церкви, привели сюда в этот не то свинарник, не то подвал? Разве нет в древнем Ле Туре мест, более достойных уважительной беседы о вечных ценностях? Он надеется, ему объяснят это.

«Вас обвиняют в том, что вы – еретик, что вы веруете и учите несогласно с верованием и учением святой Римской церкви», – учтиво, но сухо ответил инквизитор. Он не торопился. Он знал: скоро спесь с еретика слетит, как книжная пыль, и в голосе вместо уверенности зазвучит мольба.

«Но, сударь! – искренне возмутился еретик. – Вы знаете, что я невиновен и что я никогда не исповедовал никакой другой веры кроме христианской!»

«Вы называете вашу веру истинно христианской только потому, что считаете нашу ложной, – сухо возразил инквизитор Бернар Жюно. – Я спрашиваю вас, не принимали ли вы когда-либо других верований, кроме тех, которые считает истинными святая Римская церковь?»

«Я верую во все то, во что верует святая Римская церковь и чему вы сами публично поучаете нас». – Голос еретика прозвучал вызывающе.

«Быть может, в Риме действительно есть несколько отдельных лиц, принадлежащих к секте, которую вы считаете единственной святой Римской церковью, – сухо возразил инквизитор. – Когда я говорю, что у нас есть нечто общее с вами, например, что у нас есть Бог, вы вполне можете оставаться еретиком, тайно отказываясь веровать в другие вещи, которым следует веровать».

«Я верую во все то, во что должен верить истинный христианин».

«Эти хитрости я знаю, – сухо возразил Бернар Жюно. – Говоря так, вы на самом деле считаете, что истинный христианин должен веровать в то, во что веруют члены вашей секты. Разве не так? Отвечайте прямо: веруете ли вы в Бога-отца, в Бога-сына и в Бога-духа святого?»

«Верую».

Впервые в голосе еретика мелькнула неясная тревога.

Бернар Жюно удовлетворенно улыбнулся. Только краешек улыбки, самый-самый краешек скользнул в уголках его тонких бескровных губ. Он хорошо знал: еретик заговорит. Он скоро заговорит. А если он не захочет говорить, его к этому принудят. Бернар Жюно знал: как бы еретик ни выкручивался, как бы хитро он ни отказывался говорить правду, заговорить его все равно принудят, потому что сразу несколько свидетелей из Ле Тура видели, как из рук этого человека исчезла древняя шкатулка, выполненная, возможно, из золота и наполненная, возможно, большими сокровищами. Может, это были сокровища мавров, обнаруженные в старых развалинах, а может, в шкатулке находились драгоценные камни, вывезенные святыми пилигримами с далекого Востока. Это неважно! Главное в том, что шкатулка должна вернуться. Сразу несколько свидетелей с чувством вполне понятного страха видели, как таинственное вместилище неизвестных сокровищ растаяло в воздухе только потому, что этот еретик и мысли не допускал о благородном пожертвовании всего найденного им в тайных подвалах – святой Римской церкви, для всех и для каждого благочестиво и терпеливо молящей блага у Господа.

«Веруете ли вы в Господа Иисуса Христа, родившегося от пресвятой девы Марии, страдавшего, воскресшего и восшедшего на небеса? Веруете ли вы в то, что за обедней, свершаемой священнослужителями, хлеб и вино божественной силой превращаются в тело и кровь Иисуса?»

«Да разве я не должен веровать в это?»

«Я вас спрашиваю не о том, во что вы не должны веровать. Я спрашиваю, веруете ли вы?»

«Верую во все, во что приказываете веровать вы и другие хорошие ученые люди», – голос еретика наконец дрогнул. Он еще боролся с гордыней, но уверенность его быстро испарялась.

«Эти другие хорошие ученые люди, несомненно, принадлежат к вашей секте, я ведь прав? – сухо заметил инквизитор. – Если я согласен с ними, вы, разумеется, верите мне, если же нет, то не верите. Это так? Смотрите мне в глаза».

Сбитый с толку еретик изумленно обвел взглядом подвал, освещенный лишь несколькими свечами да огнем, медленно разгорающимся в камине. Молчаливый писец, серый и незаметный, как мышь. Металлические клещи, дыба под потолком. Страшные шипы, бичи, веревки, развешанные по стенам. Низкие закопченные своды. Еретик напрасно назвал это место свинарником. Неосторожные, необдуманные слова! Несчастный еретик уже понимал, что инквизитор теперь не отступится, что он будет его расспрашивать долго, хитро, впрямую и исподволь, с чрезвычайной осторожностью подводя к тому, о чем сам еретик пока даже и не догадывался. Надо жить тихо и незаметно, подумал еретик с опозданием. Если ты купил крепкий красивый каменный дом, построенный еще чуть ли не век назад, не стоит столь шумно, столь изумленно выбегать на широкий двор с криком, несомненно, беспокоящим соседей: «Смотрите, смотрите, что лежало в брошенном сундуке умершего старика Барбье!»

А потом она исчезла, эта дьявольская шкатулка!

Как она исчезла? О, Боже праведный, куда исчезла?

Ведь он держал ее в руках, он сильно дивился ее необыкновенной тяжести.