Билет в одну сторону

Ехать было еще далеко, поэтому Толик поправил калаш и продолжил:

– А мог, млять, если б знал, справку эту гр…баную купить и тачку крутую в салоне оформить! Щас бы перегнал ее отсюда к куму – у них на хуторе тихо вроде пока. Я, млять, считаю – войной пользоваться надо. Другого такого момента, может, во всю жисть больше не будет. Нам с тобой, Грек, под пули не надо лезть – мы чего, помирать с тобой записались в это ополчение? Человек всегда ищет, где лучше… А ты говоришь – чего по нам не стреляют? Млять, чего нашим по своим-то бить? Не, по нам бить не надо… И мы всегда знаем загодя, куда сегодня долбать будут, нам всегда в другую сторонý…

Из полубессвязного монолога Толика, большей частью состоявшего из родного, отборного и крайне незатейливого русского мата, я пока сумел сделать только один, но весьма верный вывод: если опустить его постоянные вздохи об упущенных возможностях обогатиться за счет фиктивных кредитов, в остальном этот простой, как шахтерская вагонетка, любитель халявы был прав. У тех, кто задумал освобождение этих областей, был свой, может быть примитивный, но тем не менее весьма эффективный и четко работавший план. Беженцы действительно валили из опасного региона толпой. Я не военный, что и говорить… Меня просто захлестнули эмоции – а на войне им не место. Здесь всегда кровь, слезы, разруха – и все это настоящее. Это не съемочная площадка фильма, о котором я, уезжая, так вдохновенно врал матери. Это полновесная, пусть и небольшая война. Справедливая война. И, как говорит этот вечно обкуренный урод, на войне действительно хороши все средства. И мне ли, безработному актеру, судить – что правильно, а что – плохо? У войны свои законы. Вот победим – и люди вернутся. И город мы отстроим. Только вчера в новостях говорили: на Крым будут выделяться огромные средства – дадут и на это захолустье. Подумаешь, увидел в развалинах мишку с оторванной лапой – и сразу запаниковал. Да выехали эти люди! Собрали свои вещи и спокойно уехали. Наверное, сейчас даже рады, что из этой дыры выбрались. Найдут себе работу в Питере, Москве… да хоть бы и у нас, в Тамбове. Это только актерам с работой не везет, а тут все сплошь работяги, соль земли. Русские. И земля эта вся русская – от краю до краю. И Киев – испокон веку русский город был. Так и назывался – Киевская Русь. Русь! А Киевская она, или Московская – какая, к черту, разница! Русь – она и есть Русь. Великая. Непобедимая. Огромная. Собирательница земель.

Дневник женщины, оставшейся неизвестной

Оказывается, сидя в погребе, можно делать кучу разных полезных вещей: распускать старые свитера и вязать носки, перебирать крупу к ужину или щавель на закатку, учить ребенка писать-читать к школе… хотя я совсем не уверена, что Женька пойдет в этом году в первый класс. В конце концов, можно, никуда не торопясь, просто читать самой. Давно забытое прекрасное ощущение! В обычной жизни на это никогда не хватало времени: зимой отчеты, подготовка к урокам, проверка контрольных, летом – то заготовки, то огород, и в любое время года – посиделки с подружками вживую или же посиделки виртуальные, у компа – однако оттого не менее затяжные. Только и пользы, что не напиваешься с френдами по сайту домашней наливки, а голова наутро болит все равно – не от вина, так от недосыпа. Здесь же я успеваю и книгу прочесть, и даже записать свои мысли и некоторые размышления. Может, Женька вырастет и прочтет когда-нибудь… если мы, конечно, уцелеем.

Поначалу было очень страшно: вой мин и снарядов я до этого слыхала только в кино. В реале же у меня поперву просто ноги подкашивались, я орала благим матом, призывая непослушное дитё, и при первом же «ви-и-иу-ба-бах!» хватала Женьку в охапку и тащила в погреб, аж спотыкалась. Мы вначале даже настольную лампу не включали – боялись выдать свое местопребывание противнику! Зажигали тоненькую восковую свечку в самом углу и сидели тихо, как мыши, прижавшись друг к другу и прислушиваясь – не рванет ли прямо у нас над головой? И не обрушится ли наша капитальная крыша – со всеми тяжеленными балками, шифером и прочими частями незамысловатого строения, называемого в наших краях летней кухней? Я прикидывала, сколько тонн будут весить обломки и успеют ли нас с Женькой откопать, пока у нас не закончится воздух… хотя воздух, наверное, в погреб каким-то образом должен поступать? Вон, в потолке дырка, она же отверстие, а снаружи торчат трубы. Но если и они рухнут? Если рванет прямым попаданием, хлипкие жестянки завалятся как пить дать…

Мне, как чистому гуманитарию, сейчас отчаянно не хватает технических знаний и навыков. Даже электричество в наше импровизированное бомбоубежище я не смогла провести, как сделали на нашей улице почти все. Я же просто скинула туда несколько соединенных разом с помощью скотча удлинителей, пыхтя, затащила старые диванные подушки, потеснила банки с закатками – и теперь мы с Женькой располагались в подземелье даже с некоторым комфортом. И когда начинался обстрел, я делала, что называется, хорошую мину при плохой игре: открывала книгу и старалась погрузиться в нее как можно глубже, не думая ни о тоннах кирпича, дерева и железа над головой, ни о том, что вся наша улица составила планы дворов, на которых крестиками были помечены погреба, и наш с Женькой в том числе. Я с нехорошим чувством смотрела на эти жирно наведенные черным кресты и боялась сказать вслух – что кресты… кресты обычно на могилах ставят…

Однако понемногу страх развеивался, и Женьку при далеком тах-тах-тах или пиу-пиу частенько было и не найти. Дитё отмахивалось от меня, как от назойливой мухи, и упиралось руками и ногами, желая играть в дальнем углу сада или в своей комнате – но никак не в заросшем паутиной подвале, в котором к тому же, несмотря на мои мещанские ухищрения в виде старого коврика, криво прибитого на стену, неистребимо пахло сыростью и прошлогодней картошкой:

– Да ну… мам… Сама иди, если хочешь!

Мне тоже порой было неохота бросать полуготовые котлеты, или булькающие в выварке на плите банки с тушенкой из стремительно убывающего поголовья кур и уток, которую с маниакальной настойчивостью заготавливали все жители нашей почти сельской окраины, или Женькины любимые печеньки, только-только сунутые в духовку, но… страх, что снаряд шарахнет прямо сюда и мы будем долго и мучительно умирать под развалинами того, что когда-то было родным домом, постоянно брал надо мной верх. Я решительно совала фарш в холодильник, а печенье оставляла в духовке предоставленным самому себе – авось, когда очередной обстрел закончится, оно как раз и испечется. Пару раз мне все же пришлось выскакивать из погреба; я бежала, приседая от страха, чтобы спасти раскаленный лист с румяными песочно-рассыпчатыми коржиками. Ну а потом и муки, и сахара стало так мало, что о печенье можно было только мечтать. Остатки сахара я берегла, чтобы добавлять его по ложке в манную кашу – благо, соседская корова доилась, несмотря ни на какие «виу-у-у-у!!» или «тах-тах-тах-тах!!» И даже «ба-бах! – бах! – бах!!!» ее не слишком смущало.

Писать дневник я начала совершенно случайно: разбирая на чердаке старые книги (ну совершенно все, стоящее в книжном шкафу, в погребном заточении уже было перечитано!), я наткнулась на толстую и абсолютно чистую тетрадь в твердом переплете. Тут же и вспомнилось, что когда-то, покупая эту самую тетрадь с чудной звенящей витой пружинкой, кремовыми плотными листами и Эйфелевой башней на обложке, я мечтала о том, что буду описывать в ней все важнейшие события своей жизни. Каких только глупостей не приходит в голову в шестнадцать лет! В отличие от моей рухнувшей личной жизни, которую я так и не удосужилась живописать во всех душераздирающих подробностях, тетрадь замечательно сохранилась: и пружинка не поржавела, и тренькала все так же мелодично, и даже Эйфелева башня не померкла, несмотря ни на какие катаклизмы. Да и что ей, башне, сделается? Порывшись в пыльных сундуках своей памяти, я извлекла оттуда любопытный факт: сию самую узнаваемую и растиражированную архитектурную достопримечательность города Парижа французы оставили в живых по чистой случайности. Построили железного монстра, изящно расставившего огромные диплодочьи лапы, по случаю очередной Всемирной выставки в конце XIX века – и по окончании выставки собирались снести как нечто архитектурно чуждое и уродующее изысканное лицо столицы любителей молодого вина и абсента. Негодующие ценители прекрасного даже подписи собирали под петицией! Разрушить железную трехсотметровую дуру требовали такие столпы искусства, как Мопассан и Дюма-сын. Всего триста писателей и художников – выходит как раз по одному мэтру на каждый метр ненавистного сооружения (хи-хи! Кажется, эта занимательная арифметика мне первой в голову пришла!). Кстати, мсье де Мопассан сам регулярно приходил обедать в ресторан на башне. А когда его там засекли, он заявил, что это единственное место во всем Париже, откуда ее не видать! Вот так она и выстояла… Авось и мы как-то выживем, переживем… хотя не похоже, что эта странная война закончится хотя бы к осени. Что будет с нами зимой, даже думать не хочется. Вот и не буду думать. Буду просто открывать эту тетрадь, в которой я за двенадцать лет относительно спокойной жизни не написала ни строчки, щелкать ногтем по пружинке: тен-н-нь… И, за неимением более достойного занятия, стану описывать наше с Женькой военное и осадное житье-бытье.

Сегодня мои семейные перипетии, о которых мне раньше так хотелось рассказать сочувствующим, совершенно померкли – особенно на фоне того, что происходит в стране. Поэтому я лучше буду записывать просто свои рассуждения и мысли, а где-то – даже мечты и чаяния. И пусть эти слова прозвучат высокопарно, я все же надеюсь, что добро и разум победят. Несмотря ни на что. И что в мире больше хороших людей. Сейчас я достану с полки бутылочку вишневой наливки, которую делал еще мой папа, и, пока Женька тихо сопит под боком, выпью – и за хороших людей, и за сбычу всех их заветных мечт. Вот так и запишу – и буду упорствовать в своих заблуждениях до самой победы добра над злом, как некий Иешуа Га-Ноцри… хотя он, кажется, говорил, что плохих людей на свете и вовсе не бывает? Кстати, потрясающий же роман, нужно найти и перечитать!

Аня

Сегодня я впервые за месяц не пошла на работу. Вот так – просто взяла и забила на все свои высокие принципы: ни дня без дела, полезного обществу… Наверное, общество кое-как справилось и без меня, а скорее – даже не заметило моего отсутствия. Да и вообще, когда я проснулась, идти туда, куда я собиралась, было уже поздно – оставалось только валяться и цинично рассуждать о том, что мыть полы и выносить утки в госпитале сегодня будут без моего участия. К тому же я, наверное, все же заслужила один выходной за полтора месяца, пусть ни с кем и не согласованный?

Я периодически просыпалась, пинками загоняла совесть в самый дальний угол сознания – и тут же снова закрывала глаза. Вернее, веки мои падали сами, как у того гоголевского Вия, который без посторонней помощи был просто никуда. Вот так и я – сегодня я способна была только валяться куском вяло мыслящей протоплазмы, из которой местами периодически выпирали ложноножки долга, обязанности, стыда, вины… Не найдя должной опоры в виде моей немедленной реакции, эти блуждающие фантомы втягивались обратно – прямо в студенистую массу моих наработанных и врожденных комплексов. А я – я тут же снова проваливалась в продолжение странного состояния – полудремы-полубодрствования, в которое то и дело вклинивались сны с бесконечными лестницами – почему-то всю сегодняшнюю ночь я то поднималась, то летела вниз и бежала, бежала, бежала по нескончаемым ступеням…

Когда я в очередной раз очнулась – в кратком промежутке между обморочными засыпаниями-просыпаниями, было далеко за полдень. Утреннее солнце ушло, и ни оно, ни мой бойфренд мне уже не мешали. Макс, добрая душа, позаботился обо всем: тщательно завесил и законопатил от яростного светила все щели и перетащил свой комп в кухню, где бодро щелкал клавишами, негромко бубня, по привычке, что-то о своем сокровенном, айтишно-хакерском.

Удивительно, но на спартански твердом Максовом лежбище, устроенном прямо на полу, я почему-то высыпаюсь гораздо лучше, чем на своем уютном диване. Несомненно, в этот раз главные роли в моей полной отключке сыграли не секс и не чинзано, которое Макс держит в шкафу исключительно для меня. Я спала как убитая просто потому, что из-за стены за моей спиной в комнату не просачивались ни мамино явное недовольство, ни папино скрытое сочувствие. Именно эти эманации, которые дома я улавливала, как антеннами, остями позвонков, торчащими из моей худой спины, и не давали мне покоя на диване, даже когда я пыталась свернуться калачиком, приняв классическую позу эмбриона и натянув на голову одеяло.

Я пошарила по своим сброшенным рядом с матрасом штанам в надежде добыть оттуда мобильник и глянуть, который час, – но то ли Максово итальянское пойло меня так подкосило, то ли я действительно наконец смогла по-настоящему расслабиться – и потому я бросила это зряшное занятие, так и не поинтересовавшись течением времени, и предоставила ему делать что заблагорассудиться, пока без моего участия.

Наверное, я не меньше десяти раз проваливалась в то, что кто-то остроумно, но мрачно назвал «маленькой смертью»; мне же этот сон в душной Максовой конуре больше напоминал полет Алисы в кроличью нору – вот только я, в отличие от любимицы Льюиса Кэрролла, никак не могла достичь дна. Когда я окончательно разлепила глаза и выползла из комнаты, то обнаружила, что время скорее уже вечернее, а на кухне взъерошенный Макс с космической скоростью барабанит по клавишам ноутбука и одновременно прихлебывает из чашки.

– Кофе хочешь?

– Кто-то мне такси обещал… – неопределенно протянула я.

– И зачем тебе такси на ночь глядя? – деланно невинно поинтересовался он, отставляя в сторону свое пойло.

– А зачем мне кофе на ночь глядя? – проскрипела я сварливо.

Он не заслуживал ни такого тона, ни того, что я просто его использовала… Да, теперь, когда я встретилась с ним глазами, у меня не осталось в этом ни малейших сомнений. Мне стало стыдно.

– Ты так сладко спала, Мурзик… Только отъявленный негодяй посмел бы отправить тебя к швабрам и мусорным мешкам с меня размерами. Конечно, я не волшебная фея и не могу превратить тыкву в карету, а себя в принца, но ты хотя бы выспалась. Полноценный сон – основа душевного здоровья. Тебе ли, как медику, этого не знать?

Мой бойфренд, он же программист, он же препод в университете Соломона, он же надежда и опора моих родителей – в том смысле, что, как мне кажется, в своих полноценных и правильных снах они синхронно видят одну и ту же отрадную картинку: сбагрить свою дочь вместе с ее закидонами к Максу навечно, – скинул с соседнего табурета ворох каких-то бумаг и галантно подпихнул его ногой, сопроводив это действо предложением:

– Ну, если не хочешь кофе, можешь заварить чай. И сделать бутерброды. И мне тоже. Давно тут сидим! – многозначительно протянул он с интонацией персонажа «Белого солнца пустыни». – Сыр, колбаса в холодильнике. Черт, хлеба-то и нет! Когда работаю, у меня жуткий жор какой-то развивается…

– Тебе нужен специальный корм. Знаешь, такой, в пакетиках. «Для программистов крупных пород». Я тебе куплю сразу ящик. Там и витамины, и хорошее настроение, и шерсть прекрасно растет!

Легким трепом я попыталась сгладить возникшую между нами неловкость, растущее напряжение… или все это чувствовала я одна? Потому что Макс, как ни в чем не бывало, притянул меня к себе, ухватив за подол майки, в которой я и спала.

– Сгоняй за хлебцем, а, Мурзятина? – попросил он так жалобно, что я сдалась. Приникла к нему всем телом, совсем как когда-то… когда мы были единым целым. Но были ли? Или это мне лишь казалось? Нет, к черту все рассуждения… Если он этого хочет – то почему бы и нет? Выключить мозги, выключить все, кроме темных, первобытных желаний… зова тела. Если при этом еще полностью расслабиться, как это делают йоги, и закрыть глаза, то…

Умыться у меня получилось только тогда, когда Макс распахнул окна во всю ширь, впуская в накаленную за день комнату целительную вечернюю прохладу. Я плескалась под душем, сетуя, что никак не заведу здесь собственной зубной щетки… А может, и хорошо, что я до сих пор этого и не сделала? Потому что за ней непременно последовали бы тапки, любимая чашка, халат… потом я бы перетащила к Максу свой ноутбук, прокладки и плюшевого зверя неизвестной породы, чудом выигранного мной в автомате за пятерку и с тех пор считающегося моим талисманом. Моя косметика валялась бы у него на рабочем столе, лифчики – на книжных полках, и ему быстро перестало бы это нравиться. Расставаться нужно легко, а не начинать ждать, кому первому надоест груда грязной посуды в мойке и куча грязного белья в углу ванной.

Почему нам нужно распрощаться именно сегодня, я не додумала – и не потому что мой пессимизм внезапно иссяк, а оттого что внезапно обнаружила себя стоящей в ступоре посреди супермаркета. По-вечернему оживленная толпа обтекала меня, как камень, брошенный в ручей. Как у меня не умыкнули увесистый Максов бумажник, просто не знаю. Стащив со спины расстегнутый рюкзак и накрепко зажав его под мышкой, я наскоро накидала в тележку того самого обещанного корма для крупных пород гомо сапиенс – сыра, колбасы, молочки. Соблазнилась чипсами и крупной глянцевитой черешней – хотя сезон на нее уже давно прошел. Мне почему-то захотелось не любимых мною узбекских дынь с узорчатой, одуряющее пахучей кожурой, а именно этой, пластмассово-безупречной черешни. Шоколад, сгущенка, пельмени… Меня внезапно обуял приступ хозяйственности. У Макса вечно пусто, даже церковные мыши возмутились бы таким положением дел! И если в госпитале от меня все равно сегодня не было никакой пользы, то хотя бы для друга я постараюсь. Ну а завтра – завтра я снова буду бойцом веника и швабры и все наверстаю.

Пакет получился увесистый. Часть продуктов я свалила в рюкзак – но только добредя до кухни и вывалив все на стол, обнаружила, что хлеба – того, за чем, собственно, меня и посылали, – я не взяла. Растроганный тем, что я так о нем позаботилась, Макс натянул штаны и отправился в хлебобубличный ларек сам, оставив меня стряпать. Сдуру я заявила, что сейчас приготовлю такой ужин, какого Макс не пробовал никогда в жизни. Ужин действительно удался на славу: пока я сидела в комнате в наушниках, картошка сгорела вместе с кастрюлей. Салат же я нещадно пересолила. В результате единственным съедобным компонентом остался принесенный хозяином хлеб.

– Мурзик, ты явно влюбилась!

С Макса все было как с гуся вода: он отскреб и накрошил в салат пахнущей горелками картошки и умял эту адскую смесь за милую душу. Я же довольствовалась черешней – оказавшейся красивой только с виду. Я сидела на подоконнике и меланхолично пуляла в окно косточки. Затем повторился вчерашний ночной сценарий – только, пожалуй, уже без энтузиазма с моей стороны.

Несмотря на то что отношения исчерпали себя и нам явно пора было расставаться – так мне казалось, я все же прожила у Макса три дня. Вернее сказать, я не жила, а просто находилась на определенном для меня месте – совершенно как Максов пыльный кактус, который он держал на подоконнике для «защиты от вредного компьютерного излучения». Не знаю, была ли от кактуса реальная польза, кроме сомнительного украшения интерьера, но и ему от хозяина перепадало немногое: поливали несчастного только в том случае, когда в стакане неподалеку оставалось чуток воды, а не пересаживали, по-моему, никогда. Но кактус – растение живучее. Он вполне довольствовался редкими всплесками заботы, а уж колючки нарастил такие, что мама не горюй! Я точно так же не требовала от Макса ничего сверх того, что он мог мне дать; попросту пользуясь его жилплощадью, я, пока он мотался по своим трем работам, ела, пила и отсыпалась. Брала, что дают, а отдавала… С отдачей, честно говоря, было туго: если в госпитале я с утра до вечера блюла чистоту, то здесь даже не посмотрела в сторону тряпки или средства для мытья окон, хотя Максова берлога заросла грязью по самый потолок. Но меня не хватало даже на то, чтобы стереть пыль с книжных полок. Честно говоря, после своего единственного турне в гастроном я даже на балкон не выходила. Слава богу, Макс ничего особенного и не желал: незатейливые постельные упражнения, которые я также проделывала машинально, кажется, вполне его удовлетворяли.

Сидя на полу, на матрасе, с наушниками в ушах, я смотрела, как он работает, и понимала: Майдан отпустил Макса. Он все реже вспоминал о том, как мы стояли там зимой, в мороз, согреваемые изнутри каким-то бешеным нетерпением все изменить. Перевернуть старый замшелый мир, обнулиться, начать все сызнова… Макс понял одну непреложную истину: мир все равно остался прежним. Он почти не изменился, кредит не перекрыл убытки, на смену одним проблемам пришли другие плюс война и неопределенность. Этот мир по-прежнему принадлежит не нам. Только Макс смог принять это и пойти параллельным курсом, с удовольствием работая – для себя, над собой – и одновременно для мира. Он, в отличие от меня, которая быстро загорается и быстро разочаровывается, стайер. Макс хорошо понимает, что мир можно изменить только одним способом – радикально измениться самому. И если таких, как Макс, будет много, то мир… рано или поздно он прогнется. Только таких Максов – идеальных людей – должно быть очень много. Тысячи. Десятки тысяч. Миллионы. Наверное, мне было так плохо именно потому, что все это время я не могла принять эту истину. Или же попросту, как ребенок, ожидала чуда – что мир изменится только оттого, что мы очень этого хотим.

Уйдут плохие и придут хорошие, но… фокусник не достал зайца из шапки и голубя из рукава. Плохие никуда не делись – не сгинули, не растаяли, и они по-прежнему держат в своих руках почти всю полноту власти. А мы… мы разошлись по домам. Потому что стоять на Майдане уже не было смысла. Сегодня у каждого из нас свой Майдан, собственный и индивидуальный. Нам нужно работать и на войну, и против войны одновременно.

Макс сориентировался, пошел в нужном направлении, а я… Я чувствовала, что делаю что-то не то, скатываюсь в какой-то тупик, откуда потом в лучшем случае можно будет только сдать задним ходом, но у меня выключена эта опция – а может быть, и не была включена никогда. Наверное, я родилась ущербной, и, сколько бы Макс не твердил о моей какой-то исключительной способности сопереживать или о том, что ему хорошо, если я просто молча сижу рядом, скорее всего, он просто жалеет меня. Упрямую, стоящую на своем даже тогда, когда все понимают, что я не права. Все, и я в том числе. Такое упрямство обычно не доводит до добра – я это знала, но…

Я валялась на сбитой простыне на полу, с наушниками в ушах, и слушала все свое любимое: Вакарчука, «Скрябина», Чичерину, Земфиру, а затем снова то, что рвало сердце сильнее всего: «Люди як кораблі», «Пливе кача»… Я шевелила губами, повторяя: «А вона, а вона, сидітиме сумна… буде пити, не п’яніти від дешевого вина…» Я беззвучно пела, пила дешевое вино – потому что Максово качественное пойло давно закончилось, и плакала. Слезы лились сами. «На запасному колесі ще залишився сніг. Чи зможе хто довести мене до літа на ньому? Де я? В цьому світі… Вимкніть світло – вам не чути власних слів. А я так хочу випити трохи з дому вина, а не чужої водки, яка нам пахне лиш гасом»…

Потом я, наверно, уже ревела в голос, потому что Макс сел рядом, обнял меня за плечи, баюкая и приговаривая:

– Ну что ты, малыш… Не надо… Все хорошо. Давай вытрись. Нам нельзя плакать. Мы с тобой сильные. Мы с тобой можем все.

Он действительно мог все. А я… я просто держала его за руку – и знала, что уже завтра я предам все его ожидания.

Дневник женщины, оставшейся неизвестной

Я не написала ни строчки ни когда выходила замуж, ни после рождения Женьки… Все было недосуг: работа, декрет, праздники, семейная жизнь… Оказывается, война высвобождает кучу свободного времени: электричества скорее нет, чем есть, мобильная связь тоже практически отсутствует. Слава богу, вода у нас тут своя, и старый колодец в конце огорода мы не засыпали, даже когда пробили скважину. Так что хоть воды у нас с Женькой вдоволь. Не то что у моей свекрови, с которой мы до сих пор периодически общаемся. У них в городе с водой большие проблемы: и если на первых этажах Донецка живительная влага, без которой ни помыться, ни еду приготовить, худо-бедно идет самотеком, то на третий уже не поднимается. С продуктами плохо что у нас, что у них, то же самое и с электричеством. Однако больше всего напрягает даже не это, а то, что, когда вдруг начинает работать связь и телефон взрывается от звонков буквально каждые пять минут, нужно угадать, как правильно ответить на вопрос: «Не знаешь, это НАШИ стреляют?» По голосу и интонации надо безошибочно определить, кто звонит, и догадаться, кто для этого человека «наши» – мы, то есть те, кто считает себя украинцами, или носители черно-оранжевых колорадских ленточек и идей присоединения к матушке-России.

Когда я мечтала стать журналистом, то никогда не думала, что у этой профессии могут быть такие страшные издержки. И что, когда одни люди бьют других, третьи, хладнокровно выбирая выгодный план, деловито снимают это на камеру. При этом речь идет вовсе не об уличной потасовке или разборках футбольных фанатов и одни не просто бьют других для унижения или острастки. То, что с упоением снимается на камеру, – это не благородная пощечина или уничижительный подзатыльник. Нет, тут бьют смертным боем, тяжелым армейским ботинком в живот, так что дыхание вон и глаза из орбит. Бьют в живот, в лицо, в хрупкие виски, под ребра… даже с десяти безопасных операторских метров кажется, что слышен хруст ломаемых костей. Избиваемые выплевывают черную кровь прямо в пыль, под ноги снимающим крупный план. Осмелевшие акулы… нет, скорее гиены пера уже валят вперед всей толпой, а оттесненные в сторону ропщут: ракурс будет не столь удачен, как у более напористых коллег.

Как хорошо, что я все же не нашла полноценной журналистской работы здесь, в краю степей и терриконов, и стала просто учителем истории в маленьком городке на самой окраине! Хотя и историю здесь, похоже, вскоре начнут перекраивать – если начнут править те, которые бьют и снимают… а потом показывают в центральных новостях, как «народное ополчение» расправляется с «нациками» и «фашистами». Вся наша жизнь здесь в одночасье превратилась в сплошной бред, фарс. Нужно иметь очень здоровую психику и держать себя в ежовых рукавицах, чтобы не броситься на тех, кто бьет, да и на тех, кто снимает с криком: «Фашисты!» – потому как это, несомненно, они самые и есть…

Талант не то что не пропьешь, но, даже, размахнувшись, не выкинешь – как обручальное кольцо бывшего мужа – в степной ковыль, чтобы потом, ползая на коленях и плача, два часа кряду искать – но так и не найти. Словом, я как была журналистом где-то в глубине души, так, видимо, им и осталась, несмотря на всю свою тихую домашнюю и школьную деятельность. И сейчас все журналистское во мне восстало – я хочу писать как никогда. Писать об этой странной войне, которую некоторые упорно именуют гражданской. Я согласна с этим названием – но хочу вставить и свое лыко в строку: гражданская она потому, что к нам понаехало граждан других стран, больше всего, конечно, российских наемников и военных. Вот они-то и воюют на нашей «гражданской войне», за милую душу убивая тех, кого недавно называли «братским народом» и «добрыми соседями». Самое ужасное, что мы говорим на одном языке… поэтому не всегда сразу можно отличить друга от того, кого следует бояться. Язык мой – враг мой… и всеобщий враг. Потому что мы склонны слишком доверять тому, что говорят нам на этом, таком родном языке. Нам, живущим в этой части страны, зачастую даже украинский было выучить недосуг – да и зачем? Никто не требовал, новости, фильмы – все преимущественно шло по-русски. А теперь этот самый, родной с детства язык стал страшным и скрытым орудием войны. Иногда мне хочется кричать: да выключите же вы наконец российские каналы! Не слушайте! Не травите себя, своих близких ложью, не душите ненавистью, сочащейся из каждого кадра об Украине. Господи, и в самом жутком ночном кошмаре не приснится то, что транслируют каналы, гордо именуемые центральным российским телевидением. Факты перевираются, передергиваются, а то и откровенно фабрикуются. Сегодня нет ужасов из Украины – так не сиди, сделай их сам! Картинки, которые дают к сюжетам, и вовсе не выдерживают никакой критики. У меня профессиональная память хоть и не состоявшейся, но все же журналистки: вместо нашей родной Луганщины я вижу то Чечню, то горящую Югославию… потом идут постановочные кадры с «беженцами», размазывающими глицериновые слезы по откормленным физиономиям. Слишком правильный выговор, хорошо поставленная сценическая речь и выразительная мимика говорят сами за себя: в кадре пусть и невеликого пошиба, но все же профессиональные актеры. Кроме того, некоторые лица уже и примелькались, вот эту мордатую бабу я видела по крайней мере в трех душераздирающих сюжетах: она и несчастная солдатская мать, и пострадавшая от «правосеков» на Майдане, а теперь вот она же – «беженка с Данецка». Да уж, кризис типажей налицо… и что, никого другого, кроме этой толстомордой, нельзя было найти? Тоже мне, звезда экрана, пробы негде ставить – правда, рыдает она очень натурально! Но уж слишком рожа продувная и запоминающаяся…

Ну вот, обещала себе скрупулезно записывать нашу с Женькой жизнь, чтоб потом оставить ребенку роман о войне, а саму снова снесло в критику чужой работы. Но что поделаешь, если меня корежит и колбасит от вида чужого непрофессионализма, но больше от вранья – ежедневного и ежечасного, бесстыжего, откровенного вранья, от чудовищного потока грязи, ежедневно выливающегося на нашу страну!

– Слышь, Кистинтиновна, ты где? У меня к тебе, как говорится, предложение, от которого ты не сможешь отказаться…

Я вылезла из подвала, с непривычки щурясь на яркий дневной свет. Обстрел давно закончился, Женька незнамо где, а я так увлекалась своей писаниной, что продолжала сидеть в погребе и строчить!

Невидный, тщедушный мужичонка с соседней улицы, с которым я, пробегая в школу, на ходу раскланивалась, приседая от натуги, втащил в мой двор тачку, груженую какой-то зубастой штуковиной.

– Давай, Кистинтиновна, я тебе орех спилю! Орех твой старый и никуда не гожий – это первое. Пол-огорода тени дает – это как бы во-вторых, а в-третьих – я тебе вместо него вишняка по осени накопаю, будет твоему дитю ягода опять-таки ранняя!

Предложение было крайне неожиданным. Я крутила головой, глядя то на мужичка с его штукенцией, которая оказалась бензопилой и которую он тут же запустил, наполнив наш двор вонью и грохотом, то на орех. Орех и в самом деле был очень старым – но отнюдь не «никуда не гожим». В его глубокой тени мы с Женькой в самую жару обедали, тут же валялись игрушки, да и гамак так удобно цеплялся за его толстенные мощные ветки! И все эти несомненные плюсы дополнялись еще и несметным количеством орехов, которые мы просто не знали, куда девать по осени. Правда, под огромным деревом, напоминающим тропический баобаб, не выживали ни цветы, ни тем более овощи, зато и мух не водилось – не любили они терпкого орехового духа.

Между тем настойчивый сосед с пилой наперевес, имени которого я не помнила, но знала, что вся округа называет его почему-то Полканыч, подступил почти к самому стволу:

– Сымай свою снасть рыболовную и енто все скоренько прибирай, шоб ничё не подавило! Щас мы его заделаем… по-быстряку!

Я, словно бы под гипнозом, ошарашено потянулась к гамаку, однако, к счастью, снять его не успела: через забор перевесилась соседка, тетя Люба:

– Чего тут у вас завывает, а? У меня утки только спать полягали!

– Да вот! – Я пожала плечами и, стараясь перекричать нетерпеливо вздрагивающий в руках Полканыча агрегат, пояснила: – Говорит, орех надо спилить!

– А на кой? Мешает он тебе, что ли? Ты, Полканыч, чего по чужим дворам со своей пилой шастаешь?

Звук неожиданно затих, и я чуть не оглохла от собственного крика:

– Говорит, вишняка нам осенью накопает! И огород тут не растет, говорит!

– Щас! – Тетя Люба сняла проволочку с калитки в заборе, соединяющей наши дворы, и в позе «руки в боки» пошла на Полканыча грудью. – А ну, сепаратист хренов, забирай свою вонючую тарахтелку и иди, откуда пришел! У нас тут у самих вишняка как грязи! Ишь ты! У него дрова на зиму будут, а у учителки кукиш с маслом!

– Да ладно… чё орать-то? Я по-хорошему хотел… по-доброму!

– Ты по-доброму иди, а то я могу и по-плохому лопатой навернуть!

На зычный голос тети Любы уже стали собираться любопытные: кто у калитки тормознулся, кто перевесился через забор напротив.

– Что, Полканыч, копанку затопило, уголь воровать нельзя, так ты решил по чужим садкам? Правильно… угля не будет, так мы дровишками на халяву разживемся!

Невзрачный мужичок плюнул, кинул свое добро в тачку и поволок к калитке.

– Иди-иди! – напутствовала его тетя Люба. – Надо будет, и без тебя спилим!

– Спилят они, – бурчал Полканыч, цепляясь кладью за узкий проем. – Как же! Орать много ума не надо… А вот смерзнете зимой, как цуцики, сами позовете!

– У нас – газ! – гордо бросила моя спасительница, потому как газом у нас топили далеко не все.

У нас с Женькой в доме была и обычная печка, оставшаяся еще с тех времен, когда газа здесь и в помине не было. Я до сих пор люблю запах зимней печки, топящейся углем. Этот запах ассоциируется у меня с детством, бабушкой и дедушкой, жившими в этом доме, фиолетовыми январскими сумерками, крупитчатым снегом, каникулами и раскаленной верхней чугунной плитой беленой печки, которая грела сразу три комнаты и на концентрические круги которой бабушка ставила чайник. И даже вкус у этого чая был особый. Вечером я ложилась у разогретых кирпичей прямо на пол, на старый вытертый дедов тулуп, и зачарованно смотрела, как в поддувале растет горка мелких мерцающих угольков… Иногда я так и засыпала прямо там, на тулупе, убаюканная теплом и этим феерическим зрелищем. Отчего-то в самый момент перехода ко сну мне всегда представлялось, что это светит бесчисленными огнями далекий город на холме – и стоит этот город у моря. Казалось, стóит мне сделать еще одно усилие – и я войду в этот сказочный город, празднично освещенный фонарями и подвесными гирляндами, отражающимися в черной воде залива. Я пойду по набережной и услышу плеск мелких ласковых волн и запах кипарисов…

Слава богу, при косметическом ремонте, сделанном перед рождением Женьки, печку не тронули – и теперь, чем черт не шутит – возможно, зимой именно она будет нас согревать? Я еще помню, как правильно ее растапливать – сначала кирпичное нутро нужно прогреть дровами, а потом, прямо на толстые горящие поленья, сдвинув кочергой в сторону все тяжелые концентрические чугунки, высыпать полведра угля. Да, и уголь обязательно нужно полить водой! Странно – но так он горит сильнее и дольше. Полведра угля нам как раз хватит, чтобы до утра было тепло. Я и Женьке покажу этот фокус с мокрым углем – благо, в сарае его осталось еще много. Все эти годы уголь так и пролежал в огромном закроме, откуда покойный дед все грозился его выкинуть или соседям отдать – но к тому времени в нашем пригороде уже почти у всех был газ, и уголь так и остался на месте.

– Газ… – презрительно бубнил Полканыч, все никак не попадая огромной тачкой, явно предназначавшейся для перевозки частей нашего ореха, в узкий проем. – Ка-а-ак расхреначат бандеровцы к едрене фене газопровод, будет вам тут газ!

– А с чего бы они свой газопровод сами хреначили? – подозрительно спросила тетя Люба, с довольной усмешкой наблюдая мучения уходящего несолоно хлебавши Полканыча.

– Да потому что мозгов нету! – рассердился тот. – Вон, по телику вчера сказали, что они теракты кругом будут готовить!

– Да-а-а? – деланно удивилась моя соседка и наподдала тележку с пилой так, что та наконец вылетела на дорогу. – Я сама жидобандеровка с Одессы, и я тебе так по секрету скажу: никаких терактов тут у нас не будет! Если ты еще раз сюда не заявишься, конечно! А если надумаешь, то теракт, конечно, не обещаю – у меня здоровье не позволяет – но несчастный случай еще вполне могу! И даже с инвалидностью!

– Дура ты, прости господи! – не выдержал Полканыч. – Мозги куриные, что тут возьмешь!

– А у тебя гусиные, как я погляжу! И за Лугандон ты голосовал, как пить дать!

– Да, голосовал! – не выдержал Полканыч, тоже переходя на крик. – Голосовал! А ты тут пропаганду фашистскую разводишь! Я вот стукну куда надо, что у тебя во дворе «Правый сектор»! От тогда ты у меня закопошишься!

– Под одеялом у меня «Правый сектор»! Хто той «Правый сектор» видел, де те ребята? А ты, лугандонский недоносок, токо и делаешь, шо по чужим дворам шатаешься, а в ополчение чего не идешь? Больно-о-ой? – ядовито поинтересовалась тетя Люба, размахивая перед самым носом Полканыча Женькиным сачком для ловли бабочек. – Как уголь в копанке по ночам тырить, так оч-чень даже здоровый! Ты ж, кажись, самого призывного возраста, Полканыч! То бегал как скаженный, агитировал за свою Луганду… «Расея, Расея! Путин, приди! Путин, введи!» Ввели тебе? По самые помидоры! Работы нет, пенсии нет, воды нет, и ты ерзаешь – то с пилой, то с автогеном! Шо ж ты, гад, звал всех сюда, аж надрывался, а теперь прячешься? Дезертир! Я вот сама стукну! Сёдня прям и позвоню! Прямо щас! Они как раз списки составляют – и кто голосовал, все теперь должны служить! А ты как раз голосовал – весь лентами перевязанный, чисто колорадский жук, шлялся! На хер себе токо не прицепил – а может, и прицепил, не знаю – меня такая мелочь не интересует! Орал: «Услы-ы-ышьте Да-а-анецк»? Доорался? Услышали? По погребам все сидим, как мыши, шахта не работает, завод стал, пенсию свекрухе уже второй месяц не несут, в магазине шаром покати, хоть сдохни! Расея твоя нас кормить будет? Щас, разбежалась – шоб пинка тебе под твой тощий зад дать! Мы им нужны, как болячка во рту, они в крымнаш посуху попасть не могут, им железка наша нужна, чтоб ехать и тебе с окна платочком махать: мол, желаем тебе, Полканыч, счастья в личной жизни! А ты, если на то пошло, сейчас должен в армию идти, раз орал, а не ошиваться, где попало, и самогонку хлестать! Сёдни ж позвоню – пусть приезжают и заберут тебя, агитатор хренов!

Полканыч стал зеленее незрелых ореховых завязей, из которых тетя Люба варила вкуснейшее варенье. Проиграв ближний бой, он молча повернулся к противнику спиной и загрохотал по переулку.

Тетя Люба аккуратно прислонила сачок к забору и сплюнула:

– Вот же зараза такая! Так и смотри за ним. Он в прошлом году у меня со двора лестницу алюминиевую спер и пропил! Он во двор прошмыгнет – то молоток попросить, то десятку занять – а сам так по сторонам и зыркает. Аккурат после его визита лестница и пропала! И вечно кости вонючие в карманах таскает – чужих собак прикармливает, чтоб не гавкали. Вот и наша молчала.

– А действительно, чего это утки не орут? – поинтересовалась я. Обычно соседские утки при малейшем шуме начинали громко возмущаться, а тут и не слышно их.

– Я ж говорю – спать их положила! – Тетя Люба выразительно мне подмигнула. – Всех разом. А то уже и линять собрались – щипать их тогда не перещипать! Утенка возьмешь? Для Женьки стушишь.

– Денег нет, теть Люб. – Я вздохнула.

– Да так бери! – Соседка махнула рукой. – А я у тебя орехов возьму на варенье. Лады?

В соседском дворе возвышался точно такой же орех, да и варенье она явно варить не собиралась – все мы экономили и сахар, и лекарства, и скудные денежные средства: в наш банкомат у магазина денег больше месяца как не завозили, и надеяться на то, что ситуация изменится к лучшему, уже не приходилось. Чтобы снять с карточки остаток зарплаты, нужно было ехать туда, где люди с автоматами еще не появились, а деньги не пропали…

Я сидела, записывая разговор с тетей Любой и Полканычем, стараясь уловить все нюансы, оттенки речи, чтобы диалог вышел таким же живым, как и в жизни. Я даже похрюкивала от удовольствия, вспоминая, какое у Полканыча было лицо, когда он услыхал про ополчение.

Женьки до сих пор не было, но я не беспокоилась, потому что было совершенно тихо. Ощипанная утка уже томилась в казанке вместе с картошкой, луком и морковкой – словом, всем, что мог дать наш огородик, совсем даже не затененный орехом – потому как располагался он на задах участка и выходил прямо в степь. В двухстах метрах за огородами нашей окраины начиналась железная дорога – но Женьку она не манила – так что здесь я была спокойна. Внезапно мне пришло в голову: зачем я описываю в дневнике это происшествие, когда обещала себе писать только об эпохальном? О значимых, весомых событиях, в которые Полканыч с его бензопилой и полосатыми ленточками, навешанными в таком количестве, что издали он действительно напоминал жука, и утки за соседским забором не вписывались никак. Ответ пришел сам собой: когда все это закончится, я напишу книгу. А книга – это не только эпохальное. Не одно лишь «встретились-договорились-ввели санкции». Это и Полканыч, и соседское братство с крестиками на местах погребов, чтоб можно было раскопать и спасти, ежели что. Это и тетя Люба, тыкающая в нахала сачком для бабочек, и даже жирная наваристая утка, которой нам с Женькой хватит дня на три-четыре. Это вечерние посиделки в степи, у ставков – прудов, образовавшихся на месте провалов старых затопленных шахт, с неизменными шашлыками, домашней наливочкой, помидорами прямо с грядки, полевой кашей, пахнущей костром и щедро посыпанной укропом. Это полынь, ковыль и огромные степные звезды, высыпающие на черном бархате неба. Это маттиола, несмотря на войну, одуряющее пахнущая вечерами – никто ее не сеял, не до нее было – а она взяла и выросла! Это простые, ежедневные заботы, радость от того, что сегодня стреляли меньше и что наш дом до сих пор не пострадал, да и сам поселок в целом пока стоит без особых потерь. Это… долго перечислять. Кажется, все это и называется словом ЖИЗНЬ.

Егор

– Слышь, Грек, ты там как, не передумал бабла по-легкому накосить?

Спать хотелось ужасно. Я уже привык засыпать не тогда, когда положено, а когда выпадает возможность – поэтому отрубался и под заунывное пение под гитару, которым злоупотреблял Псих, и под дикие гортанные крики чеченов, каждый вечер до полусмерти избивавших кого-то в подвале, и под вопли их жертв… хотя привыкнуть к этому, скажу прямо, было непросто. Да, может, я и не привык. А просто научился выключаться. Облокачиваться, как выражался тот же Веник, который снова меня затеребил:

– Эй, Грек, ты чё, опять закемарил, что ли?

– Нет… я не сплю.

На самом деле мне снился дом, мама, Юлька, которые сидели почему-то в одной комнате, хотя они и знакомы не были. Тут же я вспомнил, что наврал маме. Уезжая сюда, я сказал, что подписался на проект в сериале, который будет все лето, а может, даже и осень сниматься на натуре в Сибири. «Мам, ну, сама понимаешь – иногда звонки оттуда не будут проходить. Так что ты не волнуйся. Я буду жив-здоров, к тому же мобилы на съемках просят выключать», – вдохновенно блестя глазами, фантазировал я.

Сейчас, во сне, я снова вспоминаю наш разговор и думаю: поверила она мне тогда или нет? А может быть, я ей просто надоел? Поэтому она меня и отпустила без обычных подробных расспросов? Ей набили оскомину мои вечные измышления, мой непростой характер, то, что я мог пропасть на несколько дней и не позвонить… Наше сосуществование в крохотной квартирке давно уже стало невыносимым, но неужели она вот так просто взяла и сказала про себя: «Знаешь, что – иди куда хочешь и живи как знаешь»? Ничего не почувствовала, ничего не спросила… Стоп, стоп, я же ей ничего не сказал, даже не намекнул! И потом, когда пару раз звонил, – ни словом не обмолвился ни про Ростов, ни про учебку, где меня, как человека сугубо штатского, не отличающего подствольного гранатомета от фауст-патрона времен Второй мировой, наспех научили стрелять. Показали, как ставить растяжки, и натаскали на простейшие приемы рукопашного боя, намекнув на то, что бои нам предстоят в основном уличные – так что нужно будет суметь воспользоваться любыми подручными средствами. Почему-то я представлял, что там нас будут гонять, как сержанты в американских фильмах гоняют новобранцев, но… Сначала вялая медкомиссия признала годными всех, включая даже тех, которых на выстрел нельзя было подпускать к оружию. Один из таких откровенно душевнобольных, заловив меня в первый же вечер в углу столовки, долго и сладострастно рассказывал, как он будет вырезать трезубы на спинах пленных, а потом насиловать трупы. Больше всего, если честно, я боялся не уличных боев и не зверствовавший «Правый сектор», результаты «работы» которого с мирным населением в порядке политинформации нам показывали каждый день, а спать рядом с этим придурком.

«Давайте я со стола приберу?» – говорит Юлька. Она почему-то вся в белом. Женимся мы с ней, что ли? Вполне может быть – потому что слышно, как совсем рядом оглушительно хлопают петарды. Наверное, это фейерверк в нашу честь. Мама улыбается. Я смотрю на Юльку в фате и недоумеваю, почему я при этом в трусах и майке. Тут же я вспоминаю, что это – всего лишь сон, я уехал на войну, а моя мама меня почему-то отпустила, хотя она женщина недоверчивая от природы. Не знаю, как она вверила самоё себя моему ветреному отцу, которого я, собственно, и не помню, но который сейчас тоже здесь, в нашей кухне. И как это мы все тут помещаемся? Точно, это он – тот, от которого я унаследовал все свои вредные привычки и дурные черты характера – так, во всяком случае, ма талдычит мне при каждом удобном случае. Однако и сама она постоянно подпадает под чужое влияние… О чем они там шепчутся с Юлькой? Чего прикупить – выгодно, полезно, недорого – нужное подчеркнуть? Мне холодно – блин, надо пойти одеться. Папаша в костюме с галстуком, но на поясе у него почему-то болтается противогаз, Юлька уже не в белом платье – успела переодеться. Теперь на ней камуфляж, местами заляпанный кровью. Мама чего-то говорит ей – очень громко… а-а, втолковывает, чтобы мы не тратили деньги, которые я привезу, куда попало, а подумали о здоровом питании… бу-бу-бу… мгновенном избавлении… бу-бу-бу… огромных дивидендах… Черт, да выключите же кто-нибудь рекламу!

– Так что, и по телику покажут? – сомневающимся, но уже смягченным голосом спрашивает мама.