Путешествие ко святым местам в 1830 году

Еще три недели после размена ратификаций оставались мы в Адрианополе в ожидании ключей крепости Журжи, и между тем постепенно начали возвращаться в отечество некоторые полки. Грустно было мне прощаться с товарищами и, желая им счастливого пути на родину, вспоминать о той отдаленной цели, мимо коей лежал для меня единственный путь к возвращению, через столько морей и пустынь. Много пострадало сердце на сих горьких прощаниях, ибо оно еще не свыклось с своим обетом по слабости человеческой; часто, проводив близких за крутой мост эскисарайской рощи, я мыслил, что уже вечная черта нас разделяет. Таким образом не радовало меня ожидаемое всеми выступление из Эдрене, ибо оно ни к какой цели меня не подвигало.

До выхода главной квартиры многие из ее генералов хотели изъявить праздником свою признательность любимому ими начальнику. Новый фейерверк зажегся в честь его на полях эскисарайских, хотя менее удачный; но первый изображал славу целого отечества, последний – только подвиги вождя. Те, которые следовали за ним на полях победы в течение незабвенной войны 1829 года, с живым участием читали в одной непрерывной цепи огненные имена покоренных городов и одержанных побед: Кулевча, Силистрия, Журжа, Камчик, Мисемврия, Бургас, Анхиоло, Аидос, Карнабат, Селимно, Ямболь, Кирклисса, Мидия, Виза, Чорлу, Адрианополь и Энос ярко горели в воздухе; кровью были начертаны имена сии на земле оттоманской, пламенными буквами на сумраке адрианопольского неба, воспоминанием славы в сердцах победителей.

Наконец, в день архангела Михаила войска оставили Адрианополь, ознаменованный эпохой русской славы. Зимняя буря, снега и метели, необычайные в сем климате, внезапно явились после грома и дождя и два дня преследовали полки наши на дороге к пустынному Бургасу, где стала главная квартира. Войска расположились зимовать в окрестностях, у подошвы Балкана до Селимны. Около месяца собирался я в путь, ожидая первого случая, чтобы плыть в Константинополь.

Новые, тяжкие прощания ожидали меня в Бургасе, но уже сердце мое стало привыкать к ним по частому повторению сего горького чувства; на меня уже смотрели, как на человека, совершенно чуждого обществу, который навсегда его оставляет, и связи дружественные охладели; заблаговременно почувствовал я свое одиночество. Скрепясь духом отплыл я в половине декабря к Бургасу на знаменитом бриге «Меркурии», снискавшем вечную себе славу, и перешел на адмиральский корабль «Пармен», стоявший вместе с эскадрою нашего флота в заливе Сизополя.

Там, найдя на рейде австрийское судно, идущее в Константинополь, я ожидал только попутного ветра; но сильные непогоды свирепствовали на Черном море, метели и туманы застилали горизонт, и в течение двух недель не было пути ни к Царьграду, ни к Одессе, хотя сии два направления требовали совершенно противных ветров. Некоторые из генералов наших, которые отплыли из Бургаса в Одессу еще в исходе ноября и начале декабря, возвратились опять в залив Сизополя, претерпев страшные непогоды и опасность, ибо их паруса замерзали и люди не в силах были от холода управлять снастями. Несколько подобных путников, жаждавших земли отечества, собрались на эскадре, где находили утешение в радушном гостеприимстве контрадмирала Скаловского и его офицеров, и таким образом вместе встретили мы праздник на судах.

В сие время военный корабль, на котором я находился, получил повеление идти в Царьград, дабы привести обратно чрезвычайного посланника графа Орлова, отправившегося в сию столицу в день выхода нашего из Адрианополя; я воспользовался благоприятным случаем. Накануне нового года тронулся корабль, но, несмотря на малое расстояние от Бургаса до Боспора, медленно было наше плавание; совершенное безветрие заменило сильные непогоды, и при густом тумане трудно было проникнуть в тесное устье пролива, чрезвычайно опасное, потому что другой обманчивый пролив подле настоящего увлекает иногда на отмели неопытных плавателей. Наконец, вечером на шестой день достигли мы желаемой цели.

Царьград

Гордо взошел в устье Боспора восьмидесятипушечный корабль «Пармен» в торжественный час, когда внутри его совершалась вечерня Богоявленского сочельника. От времени до времени громкая музыка раздавалась на палубе, скликая к берегам Азии и Европы любопытную толпу мусульман. Удивленные сим новым для них зрелищем, они выбегали из многочисленных замков поморья, между которыми величественно развевался военный флаг наш. В живописном селении Буюкдере, против посольского дворца, стал на якоре корабль и был приветствован залпом орудий балтийского фрегата «Княгиня Лович». Для сердца русского лестно было видеть соединение судов, пришедших от двух краев России, перед оттоманскою столицею.

На следующее утро продолжал я на катере путь к Царьграду. Что может быть очаровательнее живописных картин, постепенно развивающихся по обеим сторонам тесного пролива? Берега его, хотя посреди зимы, покрыты были зеленью, которая странно поражала взоры после снежных вьюг Черного моря, и кипарисовые рощи, заменяющие в сем благотворном климате наши мрачные сосны и ели, не позволяли путнику при ясном небе распознать времени года. Из-за изгибов пролива, как бы из-под завесы, беспрестанно выдвигались новые виды: то слободы и веселые мызы именитых турок и фанариотов, или их живописные кладбища; то древние башни замков Азии и Европы, которыми оковал Магомет боспорские воды. Берега Анатолии более украшены природою, рука человеческая виднее на берегах румелийских; но те и другие мелькали восхищенным взорам, как бы исторгаясь из волн по манию волшебного жезла, мало-помалу приготовляющего странника к великолепнейшему зрелищу в мире – Царьграду!

Тот, кто не видал сей дивной столицы Востока, тщетно будет представлять ее своему воображению: никакое перо, никакая кисть не в силах изобразить столь роскошной картины. С правой стороны берег Европы, более и более украшаясь зданиями, превращается наконец в обширный город своенравного зодчества, испещренный яркими красками на скате горы, которой вершина увенчана кипарисами. Здесь в одну живописную массу сливаются Топхана, Галата и Пера. Залив сладких вод, по-гречески: «Золотой рог», покрытый лесом бесчисленных мачт и вполне достойный своего имени, отделяет роскошное предместье от самого Царьграда. На средине картины очаровательный мыс сераля завлекает воображение во глубину мрачных кипарисовых рощ, осеняющих многочисленные гаремы и дворец султанов; и на краю необъятной столицы, утомляющей взоры сонмом куполов, минаретов и башен, дико рассеянных на семи холмах, могущественно подымается обширный купол Св. Софии, как небесный щит, которым некогда осенен был град православия. Но четыре минарета опозорили ныне ее святыню, и невольное чувство уныния стесняет сердце при виде луны, заменившей первобытный крест ее. Левее, на средине пролива, оживленного бесчисленными челноками, одиноко встает из пучины башня Леандра, как бы на память древней любви; еще левее веселый город Скутари, широким мысом вдаваясь в волны, означает устье Боспора, теряющегося в синей равнине Мраморного моря, которое усеяно островами Принцев. За ними дальний берег Анатолии голубыми горами рисуется на ясном небосклоне.

Но сколь ни мощно очарование, есть и против него заветная сила, подобная тем тайным словам, которые разрушали некогда самые грозные заклятия чародеев. Ступите на берег – и все исчезнет! Пройдите несколько шагов по тесным и мрачным улицам Галаты, взгляните на общую картину разрушения, повсюду поражающую взоры; вмешайтесь в шумную толпу всех племен, которые принесли в общий склад нового бытия своего одни только первобытные свои пороки, и нравственное негодование омрачит в глазах ваших красу природы.

Хотите ли еще более разочарования? – на быстром челноке переплывите в самый Царьград, о котором столько гласит молва, и что же первое вам представится? – смрадные неправильные закоулки, безобразные здания, обломки или выгоревшие участки вместо площадей. Одни только обширные базары, под сводами коих разложены богатства трех частей света, показывают, чем бы могла быть в других руках сия столица, созданная для средоточия вселенской торговли. Одни только мечети, почти все бывшие церквами, свидетельствуя о рвении двух религий, величественно возвышаются в толпе несоответствующих им строений, и несколько общественных заведений видны посреди общих развалин; ибо как назвать иначе город, где беспечность правительства и коренная лень жителей ничего не поддерживают, равнодушно ожидая грохота одной повалившейся стены, чтобы подле начать строить другую? Куда исчезли все дворцы Царьграда? Неужели зодчество византийцев, столь тяжкое в их храмах, не могло ничего воздвигнуть для жилища вельмож, кроме безобразных домов, которыми наполнен Константинополь, когда в то же время Запад славился своими замками и дворцами? Или рука времени и оттоманов все истребила? Ныне ветхая сия столица напоминает более своими остатками временные следы всемирной ярмарки, на которой стекавшиеся народы воздвигали себе жилища по расчету дней, а не столетий.

Пера, жилище франков, еще могла бы несколько помирить нас с Царьградом своими зданиями, хотя выстроенными совершенно в азиатском вкусе, если только не отклоняться от главной, крестовой улицы, оживленной домами всех посланников; но она сделалась ныне добычей пламени. Приятно было видеть все царственные гербы Европы, стеснившиеся в одной шумной улице, и представителей стольких народов, старавшихся затмить друг друга великолепием; но еще лестнее была для русского величественная простота посольства нашего, которое без праздников, без суетного блеска господствовало не только над всеми миссиями в Пере, но и в Константинополе над племенем оттоманским.

Никогда дотоле имя наше не было в такой силе и славе на Востоке, и не один страх действовал на турок: пораженные успехом оружия, они еще более изумлены были великодушием победителей и с покорностью смирялись перед роковыми завоевателями, которые, по их словам, одни достойны были карать мусульман. Большая перемена произошла в народе в последнее десятилетие. Он уже не смотрел с диким фанатизмом на франков; напротив, старался перенимать их нравы и одежды, и безоружный европеец мог ходить свободно по базарам Царьграда, но за мундиром русских всегда стремилась любопытная толпа. Странно было встречать на улицах Перы статных ординарцев различных наших полков, идущих представляться посланнику, как будто в северной столице нашей. Но и Царьград в 1830 году имел вид только южной столицы России. Опытность и ласковое обращение бывшего там министра, мужественный вид и смелый дух чрезвычайного посланника давали сильный перевес делам нашим в Турции, и, казалось, не в уединенных казармах Рамис-чифлика, где таился грустный султан, но во дворце посольства русского решались судьбы империи Оттоманской.

По пятницам всегда можно было видеть сего некогда грозного владыку, и любопытная толпа стекалась около полдня в Рамис-чифлик, чтобы взглянуть на торжественное шествие Махмуда по внутренней галерее казарм в полковую мечеть. Но с переменою нравов и одежд оно утратило свое великолепие. Два ряда солдат гвардии, едва вышедших из малолетнего возраста, на которых лежала вся надежда оттоманская, стояли по обеим сторонам верхней галереи, начиная от покоев султанских, кругом четвероугольного здания, до противолежащей им мечети; молодые полковники и адъютанты, большею частью из любимцев султана и не старше двадцати лет, приводили в порядок нестройную толпу сию. Махмуд, не надеясь преодолеть упорства мусульман, в которых предрассудки утверждены были годами, окружил себя для большей безопасности молодежью в уединенном Рамисчифлике, который предпочитал многолюдному сералю, ибо там был бы он стеснен обычаями двора оттоманского, искони установленными.

При появлении султана музыка заиграла марш «Мальбруг в поход поехал»; двенадцать придворных чинов попарно открывали ход, с поникшей головой, сложив крестообразно руки. Перед ними шел начальник черных евнухов с обнаженной саблей, позади же еще двое с курящимся фимиамом, и наконец сам султан в сопровождении Рейс-эфендия, сераскира и других важных лиц. На нем была турецкая военная шинель оливкового цвета с капюшоном, шитая вся шелковой цифровкой и золотыми шнурками; две бриллиантовые звезды с полумесяцем украшали широкую грудь, и сей военный знак отличал почти всех его приближенных: высокая красная скуфья в виде митры, шитая золотом с богатейшим бриллиантовым пером, дополняла стройный наряд сего государя, в котором пышность Востока мешалась с европейской простотой. Правильный нос и большие черные глаза давали величественное выражение бледному лицу его; он медленно озирал толпу, слегка кивая головою, и в чертах его были написаны внутренняя тоска и убийственное сознание своего унижения. Таково было сие царственное шествие, более подобное торжеству погребальному. Глубокое впечатление производит на сердце зрелище земных владык, когда рука Провидения тяготеет над ними. Махмуд, окруженный древним великолепием сераля и всей пышностью оставленных им обрядов Востока, внушил бы только благоговение, свойственное величию царскому; но Махмуд, сокрушенный в сердце своей империи, исполненный вместе чувством своего бедствия и величия, Махмуд, наследник славы Муратов, Селимов и Солиманов, на котором в сей роковой миг лежала вся пошатнувшаяся судьба блистательной Порты, заставлял забыть потоки христианской крови, которые пролил, наполняя душу невольным возвышенным к нему участием.

Я нашел в Пере несколько товарищей двухлетнего похода и радостно обнял молодого Бахметева, с которым делил много сладких и горьких минут, под Шумлой и в Адрианополе. Отрадно было в его дружеской беседе посещать живописные окрестности. Вспоминая военную жизнь, мы на борзых конях носились с ним по красным берегам Боспора, и часто посреди великолепнейшего зрелища природы мысль о минувшем или о минувших затмевала в наших взорах сии картины, и мы задумчиво останавливали коней своих над поморьем, стремясь духом в далекую родину. Тогда чувствительнее был сердцу обет мой.

Но я всего более любил посещать с ним большое поле мертвых; кладбище сие, которого каждый кипарис осеняет мраморную чалму, вверенную его тени, служит лучшим гульбищем для жителей Перы. Мрак и тишина его вместе с очаровательными видами Боспора и Анатолии, которые прорезываются сквозь просеки густой рощи, производили глубокое впечатление на сердце. Быть может, сходство кипарисов с мастистыми елями, напоминая дремучие боры родины, влекло меня в погребальную тень их. Быть может, нынешнее состояние Царьграда, где все клонится к обширной могиле, разрытой над прахом Византии, для другого отживающего царства, быть может, дух времени и места, невольно действующий на странников, направлял меня к сему тихому пристанищу в той земле, где мертвые лучше живых.

Древности

Я не искатель древностей и не с такой целью предпринял странствие. Довольно путешественников прежде меня уже описали остатки Византии; но я не умолчу о тех впечатлениях, которые произвели на мое сердце знаменитые развалины, встречавшиеся на пути к Иерусалиму. У каждого свои чувства, свой образ мыслей, и потому может встретиться что-нибудь новое и занимательное в их излиянии при зрелище памятников великих, от времени до времени посещаемых любопытными разного племени и века.

Следы древней Византии рассеяны и смешаны с новейшими развалинами столицы, и много надобно времени, чтобы подробно их осмотреть; по главным из них можно иметь ясное понятие и об остальных, ибо их только шесть разных родов: храмы и дворцы, столбы и колодцы, водопроводы и стены. Но дворцы, которых именем величают частные домы вельмож византийских, устоявшие посреди обломков, представляют ныне любопытству только одни голые стены, подобно Велисариеву у городских стен и двум другим на ристалище и близ водопровода Валентова.

Водопровод сей, выстроенный в два яруса, соединяет двадцатью арками два холма Константинополя и принадлежит еще исполинскому духу зодчества римского. Поросший зеленью и кустами, он и поныне струит живые воды во внутреннем своем протоке, между тем как все древние водохранилища, лишенные воды, находятся под землей во всей роскоши бесчисленных столбов своих, как тайная память Византии. Во время продолжительных осад они могли многие месяцы утолять жажду жителей и шесть раз спасали столицу; теперь же почти все обращены в заведения для шелководства, где толпа детей, мотая шелк, просит милостыни у посетителей.

Одна только некогда царская цитерна (Гери-патам-сарай) близ Св. Софии, сооруженная Константином и украшенная 336 гранитными столбами, доселе наполнена водою. Есть еще восемь других, из коих одна с 80 гранитными столбами близ мечети Будрума, древней обители Мирэлейской, устроена была императором Валентом, а другая при мечети Эмир-Ахора с 23 великолепными мраморными столбами принадлежала некогда славному монастырю Студийскому которого строгий устав перешел во все российские обители. Но всех знаменитее водохранилище 1001 колонны, так названное высокопарным языком Востока, хотя оно имеет их не более 226. Все они из мрамора, и малые арки, на них лежащие, образуют обширный свод подземелья, ископанного Филостеном, одним из царедворцев Константина. Вероятно, в древности стояло над ним большое здание, о коем свидетельствует обширный пустырь.

Четыре столба, или, лучше сказать, четыре остатка столбов, украшавших некогда площади Царьграда, стоят ныне в его тесных улицах, почерневшие от дыма частых пожаров и едва различаемые издали от обгорелых труб или минаретов. С их вершины пали изваяния богов и царей, с их подошвы стерлись имена основателей, и сами они едва могли устоять во свидетельство лучших времен. Столб Аркадия воздвигнут был сим императором на память великого родителя Феодосия и украшен от подошвы до вершины барельефами, изображавшими победы его над скифами. Один только огромный пьедестал его сохранился и служит жилищем убогому турку, который объявил себя наследником славы двух державных, за деньги открывая приют свой любопытным. Есть еще несколько мраморных ступеней в пустоте сего обломка, и видны на нем в изваяниях ангелы и орлы. Памятник Аркадия стоял до 1635 года посреди его площади (Аврат-базара, или женского рынка); но, будучи поврежден от частых пожаров и землетрясений, он заблаговременно был разбит варварским рачением турок для избежания опасного падения.

Другой красивый столб императора Маркияна, с коринфским карнизом, носит имя Кыз-таши, девичьего, потому что был посвящен Венере, и, по суеверию обоих народов, сохранил доселе тайную силу обличать нескромных дев. Одиноко стоит он близ огромного пустыря казарм янычарских, занимавших обширный квартал, которых развалины свидетельствуют о жестокой битве и казни целого сословия. Между цветущими кипарисами сераля еще виден с моря высокий столб Феодосия, воздвигнутый им в память победы над Афанариком, царем готфов: он не приступен иноплеменным за стенами дворца, которых часть принадлежала некогда к ограде древнейшей Византии.

Но всех примечательнее по славе своего основателя столб великого Константина, известный под именем обгоревшей колонны, которой пьедестал застроен с трех сторон уже обвалившимся ныне зданием. Перенесенный из Рима на древнюю площадь сего императора, он составлен был из восьми кусков порфира, скрепленных медными обручами; но удар грома низвергнул статую с вершины и отбил два мраморных куска от самой колонны. Император Мануил Комнин заменил их кирпичами, как о том говорит сохранившаяся надпись. В последнюю осаду Царьграда суеверная толпа, увлеченная предсказаниями инока, стеснилась вокруг столба сего с твердою уверенностью, что никогда святой основатель не допустит неверных в столицу далее своего памятника и что в роковой миг слетит с его вершины ангел и, вручив пламенный меч одному из малодушных, велит ему разить неверных.

Недалеко от столба Константинова простиралось то знаменитое ристалище, на котором сами императоры не стыдились быть попеременно главами одной из четырех партий враждебных возниц, отличавшихся друг от друга четырьмя различными цветами и часто возбуждавших смятения в обширном объеме ипподрома. Обнесенный некогда стенами, он стеснен ныне соседними зданиями: полагаю однако же, что широта его сохранилась, ибо великолепная мечеть Ахмета, выстроенная с северной стороны во всю длину его, находится в том же расстоянии от обелисков, в каком отстоит от них с южной стороны Арслан-ханеси, или зверинец, древний дворец Велисария, бывший судилищным местом во дни империи. Я не думаю также, чтобы площадь сия была слишком много обрезана с западной ее оконечности, ибо близко от обелисков начинается уже покатость к Мраморному морю. Памятники сии не могли стоять на средине ристалища: они служили метой, о которую так часто разбивались колесницы, принужденные по несколько в ряд и на всем скаку около нее обращаться, чтобы довершить свое поприще у его начала, где ожидали возвращения их старейшины, и сей только восточный край ипподрома, отколе пускались возницы, кажется много застроенным; ибо вся нынешняя площадь до обелисков, стоящих на противоположном конце ее, недостаточна для разбега колесниц, и, судя по широте места, они могли скакать не более как по четыре в ряд.

Два только сиротствующих обелиска остались ристалищу от всей роскоши, с какой постепенно его украшали императоры и которую расхитили крестоносцы и сокрушили турки. Здесь некогда стояли сии дышащие под медью кони, перенесенные из Рима великим Константином на ристалище новой столицы, где долго разъяренным видом возжигали они рвение живых своих соперников, доколе не похитила их победоносная Венеция, чтобы, в свою череду на время уступить их Наполеону; ибо они, казалось, были созданы только для победной колесницы. Больший обелиск, складенный из кирпича и некогда окованный медью, был поставлен метой ристалищу Константином Багрянородным. Меньший, весь из одного куска гранита, исчерченный иероглифами, стоит на четырех медных шарах; его пьедестал украшен со всех сторон барельефами, изображающими Феодосия, супругу и детей его на троне, со всем двором, также игры и награды победителей. В тринадцать дней был перевезен сей памятник из Египта, как о том свидетельствует надпись. Между сими обелисками стоял треножник, образованный из трех бронзовых змей, перенесенный из Делосского Аполлонова храма; но Магомет II, по преданию, сломил тяжелой палицей его вершину, и только до половины своей восстают ныне исполинские узлами сплетшиеся змеи. Повесть сия кажется однако вымышленной, ибо Магомет умел ценить искусства; правдоподобнее, что один из грубых его преемников, вняв народной молве о сокровищах, будто бы таящихся в бронзовой пустоте памятника, пожертвовал оным своему корыстолюбию.

Замолкли шумные клики и плески ипподрома. Четыре враждующие цвета, различавшие пристрастных зрителей, стерлись вместе с памятью тех, которые основали краткую свою славу на конях и колесницах по древнему примеру предков, забыв, что времена олимпиад уже давно для них миновались. Ныне мертвая пустота царствует на забвенном ристалище. Изредка лишь гордый наездник оттоманский на диком арабском коне несется вихрем к обелискам, и уединенный топот четырех копыт, нарушая на миг торжественную тишину, еще более дает чувствовать утраченное назначение сего ристалища.

Св. София

Иго оттоманское, обратив в мечети древние великолепные соборы и монастыри, затворило их для благоговейного любопытства христиан, и тщетно православный странник, скитаясь вокруг их заветной ограды, старается проникнуть взорами во глубину святилищ сквозь открытые врата, на страже коих стоит суеверие мусульманское. Я нашел, однако же, случай посетить два из самых примечательных, хитростью нашего стража, или ясакчи, который уверил доброго моллу, что он послан с нами по воле Каймакана для показания сих мечетей.

Первая, на четвертом холме Царьграда, известная ныне под именем Зайрек-джамиси, была некогда богатым монастырем Вседержителя и выстроена совершенно во вкусе византийском, напоминая наши московские соборы тесными куполами и квадратными столбами, которые разделяют на три придела церковь. Главным был боковой северный и украшался четырьмя столбами лучшего мрамора, ныне забеленными подобно, как и стены. Древний студенец находится близ храма вместе с надгробным памятником его основательницы императрицы Ирины, супруги Иоанна Комнина. Он состоит из двух больших кусков зеленого мрамора с полустертыми на них крестами, и сквозь него проведены трубы фонтана. Греки называют его гробом великого Константина, но другие указывают гроб сей на пространном дворе великолепном мечети султана Баязида, выстроенной на древней площади Тавра, и говорят, что пророческая надпись о падении ислама таится на сем памятнике.

Другая мечеть, слывущая малой Св. Софией, была основана на берегу Мраморного моря императором Юстинианом во имя Сергия и Вакха и примечательна странностью своей архитектуры. Она внутри звездообразна; к средней ее ротонде, над которой поднят остроконечный купол, примыкают восемь продолговатых нишей в виде листьев георгины. Вся сия фигура и края цветка обозначены тридцатью четырьмя ионическими столбами желтого мрамора: на первом ярусе колонн, кругом церкви, расположены хоры, и на их архитраве иссечены греческие стихи в честь Юстиниана и его супруги.

В числе других храмов, обращенных в мечети, самый великолепный и первый похищенный у христиан завоевателем после Св. Софии был величественный собор Апостолов, стоящий посреди столицы под именем мечети Магомета. Султан сей, вновь пересозидая святилище, старался дать ему наружный вид Св. Софии, ибо просвещеннейшие из владык мусульманских, будучи поражены величием сего памятника византийской славы, любили избирать его образцом своему духовному зодчеству и променяли легкость открытых мечетей Востока на мрачные своды и обширные купола тяжелых храмов Запада. Так, из трех лучших мечетей Царьграда, вновь созданных султанами Баязидом, Ахметом и Солиманом, самая величественная, основанная сим последним близ древнего дворца султанов, или Эски-Сарая, совершенно напоминает собой великую Софию: но, затмевая наружной красой обезображенный вид ее, она далеко ей уступает в обширности и величии.

На древней площади Августеона, в виду грозных ворот первой ограды сераля, которые дали всей империи название Высокой Порты и украшаются только главами ее врагов, стоит заветный храм сей, неприступный благочестию христиан. С первого взгляда является одна лишь нелепая громада зданий, застроенная с трех сторон, и только с южной совершенно открытая. Но когда взоры мало-помалу станут привыкать к сей массе, имеющей около 45 сажень длины, до 40 ширины и с лишком 50 высоты, когда начнут они понемногу различать все разнородные ее части и мысленно отделять от главного здания все, что было к нему пристроено императорами для поддержания купола и султанами для преобразования собора в мечеть, тогда лишь во всей красе своей предстанет исполинская Св. София, венец искусства лучших времен империи. Но, говоря о ней, должно совершенно удалить от мыслей все именитые образцы зодчества древней Греции и Рима и все величественные памятники вкуса готического и арабского. Ни с одним из них не может сравниться сие изящное произведение Византии, ибо оно стоит в своем роде и вкусе одиноким, самобытным на распутьи времен древних и новейших, на последней грани язычества и христианства, как обширное вместилище молитвы, превзошедшее все святилища того века.

Константин великий первый воздвиг деревянную церковь во имя Премудрости Божией, и младший Феодосий возобновил ее после пожара: но она вновь сгорела во время мятежа, возникшего на ристалище при Юстиниане, и государь сей поручил двум именитым зодчим, Анфимию и Исидору, строение нового храма, которым хотел он затмить славу Соломонова и навеки оставить отпечаток своей славы и власти. В полноте его мысли действовали зодчие, впервые соображаясь не с языческими образцами древности, но с собственным, исключительным духом христианства, который умели они постигнуть и олицетворить в гениальном творении Св. Софии.

Соединяя мысль о кресте с мыслию о небесах, через него лишь доступных, зодчие на четырех исполинских арках основали храм свой, и четырьмя приникшими к ним полуцилиндрами, обозначив снаружи крестообразное здание, отважно набросили сверху арк обширный купол, наподобие глубокого неба; но еще в царствование Юстиниана обрушился сей купол и был заменен другим, более отважным по своему объему и плоскости, который и поныне превосходит все купола славнейших храмов.

Двухярусные галереи приникли с северной и южной стороны к самой церкви, отделенные от нее изнутри только великолепными столбами древнего зеленого мрамора; они были собраны из именитых капищ языческих для украшения одной Св. Софии. Верхний ярус галерей был устроен для женщин, и доселе отделяемых от мужчин в церквах греческих; нижний, более обширный, назначен был для оглашенных, которые не смели сообщаться с верными на молитве. Соответствуя полукружью алтаря, увенчанного малыми главами, обширный полукупол трапезы впадает в западную арку храма; и около него расположен двухъярусный притвор, подобный боковым галереям. Низкая колокольня стоит близ сего западного притвора, в который удалялись оглашенные после возгласа диаконов.

Такова была в древности Св. София; но тринадцать веков положили на нее печать ветхости, и частые землетрясения, грозившие ей падением, понудили императоров, Василия Македонского и Кантакузина, постепенно прислонять к храму, особенно с северной и западной его стороны, каменные опоры и наконец воздвигнуть по углам сии безобразные стены, которые, возвышаясь уступами до самого купола, нелепо разбивают на четыре части наружность храма. Иго мусульманское построением новых оград и служебных зданий довершило начатое временем безобразие Св. Софии, и четыре враждебных минарета поставлены на долгую стражу вокруг святилища, которое по своей гениальности было уже чуждо для византийцев еще прежде их рабства, ибо все малодушные опоры и пристройки окрест него живо свидетельствуют о нравственном упадке владык и народа, как бы испуганных исполинским идеалом, олицетворенным волей Юстиниана.

Тщетно обещая деньги, скитаясь вечером вокруг храма и предлагая одеться в платье турецкое, желал я проникнуть в сию заветную святыню: я только мог украдкой бросить сквозь южные врата унылый взгляд во глубину ее и видеть издали неподвижные лики мусульман, обращенных по направлению главного алтаря, ныне открытого, к кафедре Корана, который хранится в его углублении.

Хотя нет в России здания, подобного Св. Софии, но каждый из соотечественников легче может вообразить себе ее внутренность, нежели чуждый пришелец Запада по тому родственному духу византийскому, который отзывается в величественном мраке наших древних, тяжелых соборов. И чье холодное сердце не дрогнет тайным восторгом, приближаясь к сему дивному кладезю нашей веры и славы? Не в его ли объеме послы Владимира, внимая Божественной литургии, слышали лики ангелов, вторивших Трисвятой песне? Не в честь ли сей ныне помраченной Св. Софии Царьграда возникла в Киеве златоверхняя София? и сие дивное имя, двигавшее души новгородские, не сроднилось ли с памятью всего, что только близко сердцу русскому? Но исполинский дух ее зодчества вполне достоин исполинского народа, на чьи судьбы имела она столь сильное влияние. Сии два разнородные великана, казалось, постигли взаимное величие, когда один посвятил другого в Божию премудрость!

Стены

Ничто после Св. Софии не наполняет душу воспоминаниями столь славными и вместе грустными, как ветхие стены столицы. Сии некогда мощные твердыни, тройным оплотом отразившие с земли семь жестоких приступов, и поныне еще стоят меж двух морей, как стража, не ожидающая смены. И поныне шесть ворот, ознаменованных столькими битвами и триумфами, принимают и выпускают толпы народные, хотя под их сводами протекает другое племя, другой язык.

Первые из них, врата Семибашенные, заменили Золотые врата, которые служили торжественным входом для победоносных императоров в замок Константина и были украшены всей роскошью искусства. И теперь еще они видны между двух четверогранных мраморных башен, означающих средину замка. Два столба с остатками позолоты на коринфских карнизах поддерживают закладенный свод их, над коим латинская надпись свидетельствует о победах великого Феодосия. Если верить преданиям старины, Олег пригвоздил к сим вратам щит новгородский. Осенившие стольких победителей Востока, они увидели перед собой и сынов Севера, от коих ныне ожидают разбития той каменной печати, которая положила преграду их триумфам.

Златые врата вместе с Св. Софией достались в наследство России, как завещание славы отжившей Византии. Предкам нашим казалось, не могло быть другого собора, кроме Св. Софии; им казалось, не могла стоять и столица без Златых ворот. Самые удельные князья любили давать сие название главному входу в города свои. Так, по примеру Златых ворот киевских возникли Златые врата Владимира вместе с его удельной славой. Тем с большим благоговением смотрел я на сей златой подлинник византийский, побеждающий роскошью развалин развалины своих слепков.

Подвигаясь вдоль стен, от семи башен к заливу, встречаешь еще заключенные ворота и недалеко от них Силиврийские, или врата Источника, ибо ими выходят греки на знаменитый святостью водоем, принадлежавший разоренному ныне монастырю. Далее стоят Меландисийские ворота, по-турецки Мевлихане, которые более других уцелели и еще сохранили латинскую надпись о возобновлении стен Константинополя по воле Феодосия в краткий срок двух месяцев. На самой средине стен, в равном расстоянии от моря и залива, возвышались некогда две огромные башни Св. Романа, крепчайшая из всех твердынь столицы и разрушенные каменными ядрами огромной пушки султана, который поставил против них шатры свои. Здесь был жесточайший отпор: Магомет из стана, Константин с башен Св. Романа, достойные друг друга, долго оживляли здесь борьбу, доколе не ударил последний час Византии. Врата сии приняли название пушки, и на остатках сих башен положены стенобитные ядра. Как изувеченный ратник, стоят они на поле битвы, гордясь ранами, которых слава неисцелима.

Отселе и до залива еще двое ворот: Адрианопольские (некогда Полиандрийские) и древние врата Харсис, или Эримли (угольные); они находятся в той части стен, которая, выдавшись из прямого их направления, объемлет развалины знаменитых чертогов Влахерны, стоявших с семибашенным замком и дворцом Августов на трех краях треугольной столицы.

Между двумя последними вратами существуют еще четыре стены малого дворца Палеологов. Здание сие, почти одно уцелевшее из древних чертогов Царь-града, величественной простотою напоминает лучшие века зодчества греческого; сооружение его приписывают Великому Константину, а называют Велисариевым домом, подобно как и другие остатки, которых затеряна память. Их осеняют именами святого царя и воинственного слепца, как будто бы слава сих имен может оградить падающие здания от последних ударов времени и Оттоманов.

Подле самого дворца видны уничтоженные ворота Бесплотных; близ них находился тот знаменитый и гибельный тайник, от которого пала Византия. Закладенный ныне и, по суеверному мнению мусульман, предопределенный для вторжения русских в их столицу, он и тогда был заделан, по преданию, народному, которое заранее на него указывало, как на первую стезю турок во внутренность града. Случай странный! Какая непостижимая сила влагает в сердца народов предчувствие их славы или падения, к которым слепо они стремятся через целые столетия мрака или блеска, как к неизбежной мете, где должно сбыться то, что они сами себе судили? Кто внушил римлянам вечность их Капитолия и сею непоколебимой верой сделал их владыками мира? Кто внушил некогда византийцам, а ныне оттоманам мысль о близкой гибели и назвал обом их сокрушителей до часа падения? Во время последней осады Царьграда, когда близость неприятелей не позволяла грекам свободно отворять ворота крепости для вылазок, некоторые из старцев нечаянно напомнили Константину о роковом тайнике и тем погубили столицу.

Последняя, грозная ночь взошла над Царьградом. Ни откуда нельзя было ожидать спасения; обрушены были стены, сломлены башни: двойное нападение готовилось с земли и залива, а для защиты столь обширной столицы собралось только пять тысяч ратников. Остальная толпа малодушных, если только можно так называть народ, который Провидение поразило ужасом, смертию духовною, чтобы исторгнуть из рук его расслабленную державу и передать другому, – толпа сия теснилась вокруг Св. Софии, опустевшей со времени соединения во Флоренции двух вероисповеданий, греческого и латинского; в последний раз она наполнилась тогда христианами, но для их гибели. На стогнах раздавались вопли жен и детей, и от времени до времени всеобщая тишина немого отчаяния еще большим ужасом наполняла город, как бы отживший. Последний император, последний Константин, равно достойный имени и сана, ожидая с рассветом приступа и падения, удалился для краткого отдыха во дворец Влахерны. Там причащением Св. Таин приготовив себя к потере венца земного, он пошел еще доцарствовать с мечом на обрушенные стены, которых пространство разделил между своею малочисленною дружиною, доверив венецианцам укрепления залива, великому князю Нотаре-твердыни от семи башен до Св. Романа и по преимуществу сана избрав себе самую опасную часть их – от Св. Романа до Влахерн.

Начался приступ роковой, кровопролитный. Груды тел турецких наполняли глубокие рвы; железный жезл Магомета указывал на них янычарам, как на славный помост к дверям рая. Другие жертвы стремились к неприступным стенам. Когда от врат Харсиса до Св. Романа потоками лилась кровь, пятьдесят турок нечаянно приметили у подошвы стен гибельный тайник, забытый осажденными в пылу битвы, и, первые проникнув в город, взошли на стены: мужественные защитники ворот Харсиса, дотоле твердо отражавшие приступ, с ужасом увидели над собою неприятелей. Они обратились, чтобы вытеснить их из города; вслед за ними вторглись оттомане во дворец Влахерны и пламенем ознаменовали первые шаги свои в столице.

Меж тем не прерывался бой около Св. Романа: сам император одушевлял воинов своим присутствием. Но доблестный Юстиниани, именитый генуэзец, разделявший с ним все опасности долгой осады, был отнесен раненый на суда; ряды храбрых сподвижников редели вместе с зубцами башен, срываемых ударами тяжелых камней; толпа же врагов час от часу сгущалась под стенами. В сие решительное мгновение дикие вопли раздались со стороны Влахерн. Изумленный государь обращает к ним смятенный взор: дворец его объят огнем, враги свирепствуют в его столице – судьбы его царства уже сбылись! Все кончено и для владыки; он только ищет смерти, он жаждет ее от руки единоверцев; отчаянный, громко кличет подданных: «Неужели нет здесь христианина, чтобы умертвить своего владыку!». И нет ему ответа, все устремились в бегство; один он, скопивший в себе весь дух своего народа, развенчанный, тоскует над обломками царства; два турка взбираются по обрушенным стенам и, как простого воина, сражают последнего императора Востока.

Я посетил твердыни Царьграда. От моря и до залива я шел священной стезей их развалин. Зеленый плющ, роскошно увиваясь вокруг уцелевших зубцов, подымается на вершину некогда неприступных башен и, увенчав мирным венком их ветхое чело, распускает по ветрам свои легкие плетеницы. Густая зелень заглушает глубокие рвы, как будто земля, утучненная кровью, одна только воспользовалась ее тщетным пролитием. Кипарисовая роща, осеняя около стен обширное кладбище, закрывает поле брани, где столько раз разбиваемы были станы осаждавших, и придает особенную мрачность сим величественным твердыням; подобно могильной ограде, они отделили мертвых от тех, которые внутри столицы давно уже отжили духом. Два великие призрака восстают с двух краев пустынных развалин: призрак первого Константина с семи башен и призрак последнего – из Влахерн. Они одни наполняют собой сие грозное поприще смерти, где погибло не одно бренное поколение, но одиннадцативековое царство. Люди не в силах возмутить могучего отдыха сих роковых обломков; его только может нарушить падение другой державы, которую взвесит дивная рука Провидения и найдет легкой подобно Вавилону.

С молодым сыном посланника Сардинского, маркиза Гропалло, у коего в доме я был ласково принят, осматривал я все замечательные остатки Византии. Часто заставали нас зимние непогоды в конных прогулках наших на дальнем заливе Сладких вод или на краю пространных стен, у семибашенного замка, и заставляли искать приюта в какой-либо хижине мусульманской. Иногда, скитаясь по окрестностям с жаждою новых открытий, мы находили великолепные водопроводы, смело перекинутые через глубокий овраг, и с удивлением смотрели, как великий зодчий Св. Софии соединил горы двумя ярусами исполинских арк или как ему в подражание славнейший из султанов Солиман воздвиг для течения водного целый ряд бесчисленных арк, издали подобный необъятной колоннаде, которая с двух сторон вросла в землю. Часто ночь застигала нас на стогнах засыпавшей столицы, в коей с закатом солнца заключают железными решетками бесчисленные базары, и мы принуждены были дальними изгибами тесных улиц искать себе дороги к морю, деньгами и просьбами открывая решетки или городские ворота, и будили в пристани сонного каикчи в запоздалой лодке, чтобы по ночным водам залива тихо скользить в противолежащую Перу.

Церковь Греческая

В самой вершине залива посетил я квартал христианский Фанар, до последнего восстания греков населенный лучшими их фамилиями, которые поступали оттоле на княжеские троны Молдавии и Валахии; но он много опустел по их изгнании или истреблении. Радушные депутаты сербские, с коими свел я знакомство еще в Адрианополе, приготовили мне у себя ночлег, чтобы я мог на рассвете слушать литургию в Патриаршей церкви и поклониться двум патриархам и архиепископу горы Синайской.

Приветливо принял меня вселенский патриарх Агафангел и даже говорил со мной несколько по-русски: он не пользовался любовью и доверенностью своего народа и скоро впоследствии был сменен; теперь же находится на одном из Принцевых островов. Другой патриарх Иерусалима, добрый и дряхлый старец Афанасий, лежал уже многие месяцы на болезненном одре, гнетомый летами, недугом и бедственным положением своей паствы, для благосостояния коей должен был жить в Царьграде, чтобы искать покровительства у Порты и защиты от престола вселенского. Я нашел его на подворье Иерусалимском, простертого на ковре и подушках, со всеми признаками убожества. Он благословил меня в путь и просил не забывать о Святом Гробе, по счастливом возвращении на родину.

С отменного ласкою был я встречен умным и привлекательным Константием, архиепископом горы Синайской, который впоследствии своими добродетелями заслужил сан патриарший и достойно вступил на мученический престол Григория. Управляя несколько лет монастырем Синайским в Киеве, он свободно говорил по-русски, и мне отрадно было слушать его приятную беседу на родном языке. Много расказывал он мне о Синае, которого архиепископы независимы от четырех патриархов и подобно им пользуются титлом блаженнейших. Его подворье во имя Крестителя Иоанна лучше других устроено и примыкает к обширным развалинам чертогов Влахернских, столь знаменитых в последние годы империи. Но ныне сохранился только под обрушенным основанием древнего храма священный источник, из которого благоговейно черпали императоры, и доселе теплится во мраке подземелья одинокая лампада перед иконой Св. Девы.

Не много церквей могло спасти усердие греков от варварского ига и фанатизма Магометан, когда все древние храмы и обители обращаемы были в мечети; большая часть нынешних церквей выстроены впоследствии на пустырях обширной столицы, и их считается не более двадцати пяти, весьма небогатых и некрасивых. Церковь Перы более других замечательна по своему зодчеству и обширности, которому способствовало положение ее вне города. Но самая патриархия, сооруженная во имя Божией Матери, носит отпечаток убожества греческой церкви. Низкая и необширная, она была последним приютом патриархов, со дня завоевания постепенно изгоняемых из великолепных храмов, в кои переносили они престол свой после Св. Софии. Изо всех сокровищ сохранены только: древняя икона пречистой Девы, мощи св. Георгия, воинственного заступника Востока, часть столба, к которому был привязан Спаситель в темнице, амвон Софийский и кафедра св. Иоанна Златоуста, с которой красноречивый вития смирял вельмож византийских и двигал сердца народные. Она вся черного дерева, с пестрой резьбой из слоновой кости, и поныне служит престолом Вселенским, как единственный залог славы древней церкви Цареградской, блиставшей столькими богословами.

Церковь греческая, приходившая постепенно в упадок со времени завоевания оттоманского, оправилась несколько в последнее столетие ига по благосостоянию, которое начинало проявляться между греками; но она претерпела тяжкое гонение в первые минуты их восстания и лишилась вместе с богатствами лучших своих светильников, мученически пострадавших.

Все митрополиты, временно находящиеся в столице, составляют синод патриарший, но архиепископ Ираклийский один только имеет право посвящать нового патриарха, ибо в древности Византия принадлежала к его епархии. Большое число епископов первобытной церкви, доселе сохранившееся в греческой, было причиной упадка сего высокого сана на Востоке. Около полутораста епископов считается в Румелии, Анатолии и на островах, кроме тех, которые зависят от трех других патриарших престолов. Города истребленные сохранили, хотя по титулу, своих пастырей, и потому, исключая святителей нескольких главных епархий, как то: Адрианопольской, Болгарской, Смирнской, Салоникской и других подобных, все прочие рассеяны по селениям и небольшим городам в качестве наместников или как древние хорепископы, и не имеют большого голоса и веса.

Стесненные обстоятельства христиан Востока размножили в оном страсть к иночеству, и потому черное духовенство гораздо многочисленнее белого. Только в стенах монастырских можно было находить некий приют от гонения, и часто обители служили замками для защиты. Устроенные в цветущие времена Византийской империи, они удержали права свои и достояния грамотами султанов, которые, подобно как у нас татары, оградили льготами сан духовный и даже не простерли на него поголовной подати харадж, но под другими, более почетными именами, собирали с него деньги, не касаясь сокровищ, издревле приращаемых благочестием, до последнего восстания греков. Таким образом, в областях Порты монастыри сделались вновь, как в первые времена христианства, рассадниками и хранителями веры; к ним, как к светильникам, обращены были взоры православных, и в их тишину стремились укрыться от бедствий мира все лучшие отрасли фамилий греческих, которые впоследствии поступали на места святительские и управляли народом, ибо владыки духовные были вместе и светскими своей паствы. Напротив того, белое духовенство, не будучи в состоянии защищать в селениях свои одинокие церкви, более упало, и немногие искали вступить в сие угнетенное сословие.

Утешительно однако же встретить на Востоке через столько столетий ига совершенное сходство церкви российской с греческой, хотя и утратившей наружное благолепие, но удержавшей первобытный очерк, которого окончательные черты в нашем православном отечестве. В Молдавии, Царьграде, Египте и Иерусалиме наблюдал я церковь греческую во всех ее обрядах и заметил одни немногие оттенки, которые неприметно вкрались по местности и обстоятельствам. Напев, неприятный для европейского слуха, составляет один из чувствительных ее недостатков, но им хвалятся патриаршие хоры, как истинным восьмигласным пением. Сомневаюсь, чтобы послы Владимира могли оным тронуться и чтобы греки византийские не имели тогда лучшего понятия о музыке.

Жители Востока совершенно не постигают гармонии нашей, по образованию ли своего уха, или по невежеству. Музыка их не состоит в согласном слиянии звуков, но в известном размере, подобно стихосложению, которого многообразие составляет всю красоту пения. Трудность размера, а не гармония прельщает слушателей, которые готовы равно восхищаться звуками струн и учащенным боем в бубны, если только играющий следует известным правилам и часто переходит из меры в меру. Можно по сему судить о их хорах. Регент, всегда гордый своим знанием, закрыв глаза, затягивает пронзительную ноту, которую наперерыв подхватывают остальные певчие, по большей части из мальчиков, раздражающих нервы своим криком. Но так привыкли к оному греки, что в Адрианополе и Молдавии, внимая в церквах стройному напеву наших певчих, они советовали им доучиться у своих.

Недостаток благочиния в храме есть другое зло, вкоренившееся под игом турков и особенно заметное в Царьграде. Греки, лишенные собственного правления, привыкли почитать церковь столько же местом молитвы, сколько и сходбищем народным. Перед рассветом стекаются они в храм, чтобы успеть еще отслужить утреню и обедню до пробуждения своих гонителей, и часто посреди литургии диакон читает им с амвона фирман великого и справедливейшего государя султана о новой подати, по обыкновению рождающей всеобщий ропот, или объявляет о какой-нибудь потере и покраже. Церковники беспрестанно ходят с блюдами, собирая подаяние, иногда следует за ними священник, записывая имена платящих и таким образом отвлекая от молитвы. В шапках или чалмах стоит народ, снимая их в то же время, как и монахи свои камилавки, и два раза, во время литургии, изъявляет особенное усердие, глухим шепотом, при Херувимской и Богородичной песне.

Самые священнослужители привыкли более видеть в церкви дом свой, нежели храм, и не всегда внушают благоговение при отправлении литургии. Но в служении архиерейском отчасти сохранилось первобытное величие по естественной и самобытной красоте оного, которую не могли преодолеть бедственные обстоятельства Востока. Особенно в Молдавии, где царствует свобода вероисповедания, служение митрополита великолепно, и все выходы, совершаемые им на середину церкви по местному обычаю, придают много блеска обрядам.

Внутренность церквей греческих несколько разнствует от наших. Они все почти без трапезы и разделены вдоль на три части двойным рядом столбов. По обеим сторонам их и кругом стен приделаны места для иноков и почетных мирян, как в наших древних лаврах. У третьего столба, с правой стороны, стоит всегда на ступенях и под балдахином резной престол патриарха или митрополита; они слушают на нем утреню в мантии, если готовятся служить сами, и становятся на оный в полном облачении во время молебнов и панихид. Напротив возвышается так называемое царское место для старшины города под самой кафедрой, украшенной двуглавыми орлами, с вершины коей читают Евангелие, если нет архиерейского служения.

Обедня на Востоке не отделяется от утрени: во время Богородичной песни два дьякона, окадив храм, приглашают архиерея сойти с трона и вызывают к нему священников из алтаря или епископов, когда служит патриарх. Служение сего последнего не представляет никакого отличия от архиерейского, ибо патриарх только старший епископ, и сан сей возвысился до такой степени уже после великих отцов церкви, установивших порядок литургии. Но патриархи совершают оную сами только три раза в год: на Рождество, в неделю Православия и на Пасху, если не бывают приглашены служить по какому-либо частному случаю. При пении девятой песни канона и хвалитей облачается владыка и, осенив свечами народ, возглашает: «Слава Тебе, показавшему нам свет!». Тогда начинает духовенство вокруг него великое славословие и часто, пропуская часы, приступает прямо к обедне. Свещники архиерейские не ставятся, как у нас, на престол; они остаются в руках дьяконов даже на ектениях и при каждении, которое всегда совершают двое, и часто еще два других идут с курильницами перед ними, возливая ароматы.

После первой, великой ектений, всегда поют в промежутке малых псалмы изобразительные, на два клироса, речитативами довольно приятными, хотя и монотонными: а на блаженных, когда все духовенство удаляется в алтарь для малого входа, оба хора долго поют воскресные и праздничные стихиры, которыми особенно богаты греки, слагая вместе творения многих певцов духовных на тот же случай и сверх сего читая еще синаксар, или жития святых: посему первая часть обедни гораздо продолжительнее второй.

Но когда после малого входа патриарх торжественно вступит в алтарь, он не возглашает в царских вратах многолетие мирским властям; все духовенство ведет его на горний трон, как бы воцаряя в своей пастве, и провозглашает великолепный его титул, обратившийся ныне в тщетные звуки. Так, Цареградского величают святейшим, величайшим, господином князем и владыкою, архиепископом Константинополя, Нового Рима и патриархом вселенной. Титулы других патриархов столь же громки.

Во время Трисвятой песни святитель, выходя с крестом и дикириями, трижды повторяет: «Призри с небеси, Боже!» на трех разных языках, сходно с племенами своей паствы, и промежду каждого осенения хор поет: «Святый Боже». Иногда Евангелие и самые ектении и возгласы читаются на разных наречиях, и сие разноглаголание поражает душу созвучием стольких племен для славы общего Искупителя.

Перед великим входом архиерей и за ним все священники кланяются из царских дверей народу, прося отпущения грехов, и духовенство обходит со Св. дарами всю церковь, позади колонн, до западных врат, тихо творя поминовение патриарха, православных царей и громко всех православных христиан. Но есть различие в самом обряде поминовения: вместо тройного его повторения, как в служении наших архиереев, святители греческие, принимая дискос, поминают: всякое епископство православных, благочестивых царей, священнический и монашеский чин и всех православных христиан; а принимая чашу, они обращают молитвы свои за усопших, поминая блаженных и приснопамятных создателей святого храма, святейших патриархов и всех прежде отшедших отцов и братий, здесь лежащих и повсюду православных. Духовенство вслед за ними возглашает только: «Всегда ныне и присно и во веки веков». Таким образом дискос и потир разделены между живыми и мертвыми.

Служа с патриархом, архиереи не выходят из алтаря вслед за духовенством при Херувимской песне, но остаются около престола: иногда же патриарх, приняв сам дискос, уступает чашу старшему митрополиту. Царские врата, которые у нас остаются отверстыми до Святая Святым, во время служения архиерейского завешиваются на Востоке занавесом во вторую половину обедни, и там не поется хором Символ веры и Отче наш: но сам владыка, если он не служит, или старший по нем громко читают сии молитвы народу, как представители его исповедания, отвечающие за свою паству; сей обычай принадлежит еще первобытной церкви.

Иногда вместо Достойной песни хор кратко отвечает на возглас «благодарим Господа!» – двумя словами: «достойно и праведно», и дьякон, приглашая к причащению Св. Тайн, говорит: «Со страхом Божиим и верою и любовию приступите». Неизвестно, как сие последнее, столь умилительное выражение утратилось в нашей церкви.

Вот все слабые оттенки между служением греческим и российским, которые я мог заметить; в самой же одежде священников нет другой разницы, кроме той, что фелонь их имеет почти равную длину спереди, как и сзади, и что белое духовенство носит подобно инокам низкие камилавки, только без черного флера; белого же клобука не имеют на Востоке и самые патриархи.

Смерть Патриарха Григория

Выходя из церкви вместе с толпой народной, я был остановлен депутатом сербским в тесном проулке между тремя вратами, против самой патриархии. «Здесь совершилось злодеяние!» – сказал он, указывая на вереи средних ворот. Я понял его и просил рассказать мне происшествие, которого был он свидетель.

Последние минуты патриарха Григория достойны внимания. Порта, встревоженная первой искрой греческой свободы, вспыхнувшей среди княжеств, не знала что избрать: казнь или милость для смирения мятежных. Чрезвычайный синод был собран в Царьграде; именитых фанариотов и депутатов сербских заключили в патриархию и вверили надзору Григория, который сам был предметом подозрения турков. Однако же духовенство еще убедило Порту предпринять меры кротости и предоставить ему прекращение бунта. Две грамоты, одна всеобщего прощения, другая отлучения от церкви, подписанная всем синодом, были отправлены к вождям греков вместе с частным письмом от патриарха, наполненным пастырскими увещаниями. По несчастью, список их, посланный Порте, достался в руки коварного Халед-эфендия, бывшего любимца султанова, который происками одного грека, ненавистника бояр и синода, подменил подпись патриаршую и в самом черном виде представил султану послание Григория и чувства его в отношении к Порте. Тогда обуяли Махмуда и его Диван слепота и безумие, предвестники падения, которыми Провидение омрачает последние дни царств, дабы дать созреть им к погибели. Все меры благоразумия были отринуты; султан надеялся попрать чернь, сразив головы народные, и потоком крови погасить пожар; он избрал святейшую, но она послужила против него заветом.

В сих тесных обстоятельствах патриарх ежедневно ожидал гибели; все однако, было покойно, и уже надежда мало-помалу начинала возвращаться в его сердце. Настал день Пасхи: в последний раз отслужил он собором обедню и, возвратясь в дом свой, приветствовал весело поздравителей. Толпа разошлась, при нем остались только депутаты сербские. Необычайная откровенность, которой источником было совершенное спокойствие духа, овладела старцем. Бывают непостижимые минуты в жизни, перед самым бедствием облегчающие сердце, быть может, для того, чтобы расширить его для перенесения грядущих зол. Не так ли и самая чувственная природа наша, готовясь к последней борьбе, получает краткое облегчение от болезни?

«Садитесь, дети, – сказал он, – о многом хочу говорить с вами, как с людьми близкими и верными; признаюсь, я не надеялся так спокойно встретить Пасху и всякую минуту ожидал в храм янычар; но хвала Всевышнему, все, кажется, покойно, впрочем, я только желал приобщиться Св. Таин и теперь, исполнив долг сей, на все готов. Много лет живу я на свете и, когда думаю о прошедшем, вижу, что какая-то странная судьба соплетена с моею участью. Вот уже третий раз как возведен я на вселенский престол, с которого два раза был свергнут по обстоятельствам совершенно мне чуждым. В самом деле, какое могло быть отношение между мною и Наполеоном, когда он покорил Египет? Султан разгневался на франков, а вместе и на всех христиан, и я был сменен в порыве его гнева. В другой раз флот английский подступил к Царьграду; подозрение Порты пало на греков, как на сообщников неприятеля; я видел нависшую надо мною грозу и, желая отклонить ее, пришел сам предложить Порте помощь моего народа к защите Царьграда. Предложение было принято с радостью: на другой день с заступом в руках, сопровождаемый тридцатью тысячами греков, я стоял близ сераля, возбуждая их ревность к возвышению земляных укреплений. Надо мною в киоске сидел султан и гордо смотрел на трудящуюся толпу. Скажу откровенно, когда я взглянул на безоружного султана, на корабли английские, грозящие берегам, и на толпу сограждан, готовых исполнить мою волю, – странная мысль обуяла мое сердце; я подумал: ныне час! воскликну к народу, и враг в руках наших, причалят союзники и воскреснет Эллада! Но в то же мгновение рассеялась мечта; я вспомнил о потоках крови, о гибели стольких жен и детей и с тяжким вздохом поднял заступом горсть родной земли для защиты варваров. Меж тем Селим, тронутый моим рвением, прислал облечь меня на берегу богатою шубою, но я никогда не носил ее. Казалось, я был в милости у Порты; несмотря на то, возникшие беспокойства внутри государства свергли и меня с престола. Ныне, через столько лет, падением предместника моего Кирилла я был снова вызван из тишины Афонской; не знаю, что на сей раз готовит мне Провидение? Теперь уже не чуждые, не иноверцы восстали на Порту; народ мой через столько столетий внял наконец гласу свободы. Какая бы участь меня ни ожидала, сладко положить душу свою за паству. О, если бы я мог быть единственною жертвою за благо всех сограждан и кровь моя запечатлела бы их свободу!».

Едва успел он окончить, как новый драгоман Порты, Ставраки, недавно избранный на место убиенного Мурузи, с лицем смятенным пришел объявить ему, что он сменен. Григорий спокойно встал, чтобы оставить патриархию, но во вратах ее был схвачен чаушами и повлечен в Порту.

Между тем по воле султана весь Синод был созван в патриархию. Митрополиты: Ираклийский, Ефесский, Никомидийский, Никейский, Тырновский, Ферапийский, Амасийский, Писидийский и многие другие – в страхе и трепете открыли заседание. Им прочли осуждение Григория и повеление избрать ему преемника. Но все сии особы, некогда честолюбивые, в сию грозную минуту казались смиреннейшими из христиан. Дух первых времен церкви как будто снова водворился между ее главами. Тщетно то выбор, то жребий постепенно попадал на каждого из них. Все признавали себя недостойными престола вселенского; наконец дошла череда до младшего из них, Евгения Писидийского. Одаренный необычайной силою духа, он не устрашился столь опасного сана, и все единогласно воскликнули ему: «Аксиос, аксиос, аксиос!». «Братия, – сказал он, – младшего избираете вы себе главою, не радуйтесь и не спешите. Еще я не патриарх, когда же им буду, вооружусь всею властию моего сана против происков ваших и горе непокорным». «Аксиос!» – снова повторили трепещущие архиереи: один только меч оттоманский блистал пред их глазами; Евгений казался им только жертвой, украшенной для заклания, и громогласный «аксиос!» возвел его на престол.

Евгений сдержал данное им слово. Среди обстоятельств самых смутных, считая себя обреченным на смерть, он действовал с редкой твердостью и спас многих от казни: ибо когда впоследствии Порта продолжала от времени до времени поражать главнейших из бояр и синода, смелой речью остановил он кровопролитие: «Что значат сии убийства? – спросил он, – хотите ли гибели всех греков? Начните же с патриарха и умертвите весь синод и всех бояр, дабы одним ударом все окончить. Но доколе я облечен в сан, признанный самим султаном, я защитник моего народа и не попущу сих частных злодейств!». Самые турки уважали его мужество, и он показал редкий пример патриарха, умершего на своем месте. Его преемники, Анфим, Хрисанф и Агафангел, были низложены один за другим.

Тотчас по избрании новый патриарх отправился в Порту, чтобы быть признанным от султана, и скоро возвратился, облеченный шубой; на челе его написаны были скорбь и смятение; он отклонил все приветствия и удалился в свой покой; еще немного, и пояснилась его горесть. Дикие вопли янычар и черни раздались вокруг патриархии. Заключенный синод из высокого терема с ужасом увидел связанного Григория, влеченного чаушами ко вратам патриархии. Лицо святителя выражало спокойствие; ожидая рокового удара сабли, он стал на колена и, подклонив седую голову под руку палачей, твердил им только: «Скорее, скорее!» Но злодеи подняли старца и перекинули веревку через высокие ворота. Тогда впервые бледность пролилась по чертам патриарха; он ожидал смерти, но не позорной. Приготовив себя мысленно к одному роду казни, он невольно дрогнул при сей нечаянной перемене, но это было только мгновенным действием человеческой природы, слабой оболочки душ великих. Мирно отлетел дух его к сонму патриархов.

Остаток сей повести грустен для православных, позорен для чести народа. Два дня висело тело его предметом поруганий низкой черни, целью стрел и ружей; на третий жиды сорвали с него одежды и, долго влачив по улицам нагой труп, бросили в море с грузом камней; но оно не опустилось ко дну и было принято ночью на купеческое судно. В Одессе покоится прах святого мужа. Быть может, когда процветет возникшая Эллада, захочет она иметь в своих недрах краеугольный камень своей свободы, и послы ее, как некогда русские в Царьграде, придут молить нас о даровании им сей святыни.

Пера

Посланник Сардинский, желая более обеспечить пребывание мое в Иерусалиме, представил меня латинскому блюстителю Святой Земли{57}, Фоме ди Монте Азола, который приехал тогда по делам церкви из Палестины и жил в Пере, в монастыре, принадлежащем Святой Земле. (Монастырь сей один уцелел ныне посреди общего пожара, когда сгорели две другие обители латинские, Св. Антония и Троицы.) Отменно ласково был я принят сим добродетельным попечителем Гроба Господня, и много мне послужили впоследствии его благосклонные письма, открыв для меня все обители латинские в Палестине, столь драгоценные по своему гостеприимству.

Продолжая осматривать в Константинополе общественные заведения, по большей части военные или мануфактурные, вновь устроенные султаном (описание коих не входит в состав моего путешествия), я посетил также в Пере знаменитую мечеть Текиэ одного из многочисленных обществ дервишей, называемых кружащимися, и подивился их фанатизму. Они начинают свои обряды частыми поклонами, сидя на коленах в круглой зале, одетые грубыми епанчами, в остроконечных шапках; потом, сложив крестообразно руки, три раза медленно обходят кругом всей залы, перескакивая с низким поклоном через ковер, на котором сидит их шейх, и тогда уже совершают странные свои кружения при звуках восточного инструмента. Сбросив свои епанчи и распустив нижние одежды, раздуваемые наподобие женских юбок, они подымают к небу руки, закинув голову, закрыв глаза, и на равных расстояниях друг от друга вертятся около всей залы в продолжение четверти часа; по данному знаку все разом останавливаются на местах своих, не теряя головы от кружения, и смиренно кланяются шейху. Трижды повторяется обряд сей, который в глазах мусульман изображает кругообразное течение светил около солнца и погружает дервишей в созерцание Аллаха. Есть в Скутари другое подобное братство, коего обряд состоит не в плясках, а в диких пронзительных воплях: оно известно под именем воющих дервишей.

Настало время римского карнавала, и еще более оживилось предместье Перы. Уже и прежде возвращение посольств французского и английского и особенно присутствие русского посланника, как бы природного покровителя всех христиан в областях Порты, возродили общее веселье после долгой войны, ежечасно подвергавшей опасности жизнь их и достояние за каждую несчастливую весть. Самые франки пробудились, как бы от тяжкой дремоты, и старались забыть все прошедшее в увеселениях. Почти каждый день пышный обед или шумный бал попеременно соединял посланников в доме одного из них. Каждый вечер тесная улица Ставродрома оживлялась отдельными партиями членов разных миссий, шедших во дворцы посольства: два факела всегда открывали шествие министров и освещали мимоходом высокие дома Перы, из окон коих мелькали любопытные, часто прекрасные лица. Супруги послов и именитые дамы следовали за ними в носилках, окруженные приветливыми кавалерами; но когда протекала благородная толпа сия, новые искатели удовольствия являлись на улицах.

Франки, армяне и греки, отрывая в кладовых своих все, что могли только представить разнообразные или смешные восточные одежды, в странных нарядах бегали по городу, забывая грозное соседство султана и тяжкое иго степенных мусульман, которые равнодушно смотрели на них из своих кофеен, изредка только восклицая: «дели! дели!» (сумасшедшие). Маски останавливались под балконами, чтобы обратить на себя внимание веселыми шутками или нестройными звуками инструментов, сопровождаемых еще более несогласными песнями. Казалось, карнавал венецианский перенесся в сие шумное предместье Азии и Европы, равно принадлежащее обеим частям света по разнородности своих племен, в числе коих сыны Венеции и Генуи занимали некогда столь важное место, как основатели Перы и Галаты.

Не разделяя общественных увеселений, я готовился к отъезду, но не было ни одного корабля, идущего в Сирию. Случай нечаянно свел меня с г. Россетти, племянником того генерального консула всех наций, который при Мамелуках и Наполеоне имел сильное влияние в Египте; он предложил мне плыть на своем судне в Александрию, и я с радостью согласился, зная его приятный нрав и образованный ум, хотя Египет и не входил в план моего путешествия. Все мои вещи были уже на корабле, и мы только ожидали первого попутного ветра, когда слух о большом маскараде, который намеревался дать посол французский в прекрасном дворце своем, ныне сгоревшем, возбудил мое любопытство. Мне хотелось перед столь тяжким странствием взглянуть однажды на общество Перы во всем его блеске и в последний раз развлечься картиной большого света; но, дабы не возбудить сомнения о своем присутствии накануне праздника, я простился с двумя нашими посланниками и со всей свитой. Между тем министр сардинский просил посла французского о позволении представить ему странствующего рыцаря, и я извинился пред супругой посла, «что на пути моем в Святую Землю был завлечен в ее замок тремя лилиями, давним символом всего прекрасного и благородного, которые приветливо цвели над вратами, всегда благосклонные рыцарству».

До пятисот гостей теснились в тройной великолепной зале посольства, и не всегда можно найти в столицах Европы что-нибудь великолепнее сего маскарада. Все, что Восток и Запад могли только представить блестящего и роскошного в своих одеждах, стеклось здесь на общей их грани, большей частью в подлинниках, а не списках, ибо многие явились в своих народных одеяниях. Таким образом, дамы, рожденные в Пере, оделись в свои левантские платья: длинная исподняя их туника, влачась за ними, выходила так же из коротких рукавов верхней одежды, шитой золотом по бархату, и концы сии висели до полу или связывались за спицей; бесчисленные косы, переплетенные жемчугом и золотом, выбегая из-под драгоценной шапочки, рассыпались за их плечами, и деревянные котурны возвышали стан их.

Посол английский, родом из Шотландии, составил целый кадриль соотечественников, поражавший вместе простотой одеяния горного и изяществом каждой его отдельной части, особенно оружия и рожков, из коих многие раздавались, быть может, на шотландских вершинах, сзывая в долину бурные кланы. Другой великолепный кадриль испанцев напомнил поэтические одежды средних веков, отчасти сохранившиеся в одном лишь краю Европы, как бы ветхие брони, забытые в темном углу арсенала, хотя много славы и любви дышало некогда под их покровом. Несколько рыцарей во всеоружии одиноко скитались по сему сонмищу, чуждые легкой веселости праздника по воинственному характеру своего одеяния и представляя оным переход Запада к Востоку, – ту железную наружность, в которой они познали друг друга.

Тогда явился Восток в фантастическом своенравии племен своих и суеверий. Сановники Порты важно ходили по залам, ни мало не воображая, что и они, представляя в лице своем народ оттоманский, невольно участвуют в маскараде; несколько адъютантов султана заимствовали одежду наших горцев, как бы в противоположность шотландским и дабы польстить России, и черные лицом кавалеристы Махмуда гусарским своим нарядом странно мешали Африку с Европой. Они внимали музыкальной игре четырех разноцветных гениев и с любопытством смотрели, как величественно подвигался к трону Франции сам Богдыхан Китайский, во всем блеске многолюдного двора своего, и как ловкий индиец быстро метал над головой позлащенные шары, или как грозно выступал посреди шумного сонма исполинский сатана, окруженный страшным семейством ада, как бы для того, чтобы умножить преисподними сей избыток племен вселенной и олицетворить в себе злое начало, которому еще поклоняется Восток.

В таком блестящем хаосе предстал мне в последний раз шумный, покидаемый мной свет, суетное подобие того беспечного, житейского маскарада вселенной, которого личины часто срывает с нас нежданная смерть. Следующее утро уже застало меня на море.

Троя

Невольное чувство грусти овладело мной при отплытии из Царьграда; я начинал привыкать к его жителям и образу жизни; с некоторыми из них уже сроднился душою. Никогда столько именитых русских не украшали его общества; я знал, что уже впоследствии никого из них не застану в столице, ибо они собирались на родину, когда я пускался в путь, быть может невозвратный.

Две величественные мечети поражают взоры отплывающего к Дарданеллам: Святая София и Ахметова. Отдаление освобождает первую от всех нелепых зданий, вблизи ее оградивших, и только с сей точки зрения можно правильно об ней судить, сравнивая ее исполинское здание с произведениями зодчества оттоманского. Св. София издали встречает на водах взоры греческих пловцов, Св. София их провожает в путь, как нежная мать, верная сынам своим и в тяжких узах второго ненавистного ей брака.

8-го февраля оставил я Константинополь вместе с г. Россетти на венецианском судне (Il fortunato rissorto), но к вечеру, когда миновали мы остров Мармару, утих ветер и совершенная тишина задержала нас четыре дня в Порто-камаре, малом заливе азиатского берега. На пятый день только поднялся попутный ветер, который уже не оставлял нас в течение пяти дней плавания до самой Александрии. Быстро пронеслись мы через живописные Дарданеллы, огражденные многочисленными батареями и двумя замками, в коих турки положили преграды благоденствию торговли безвременным осмотром кораблей; но мы его избежали, увлеченные ветром и течением, и тщетно холостые выстрелы орудий изъявили ослушникам гнев Порты.

Богатое поприще поэзии и славы открылось мне скоро по выходе из Дарданелл. Великие воспоминания древности соединились в одно место, чтобы еще более говорить воображению, воспламененному песнями Омира. Корабль помчался на юг между заветным Тенедосом и противоположным ему берегом Трои. На западе восставали из моря огненный Лемнос и утес исполинский Имбра, брошенный в виду пролива; самая гора Афонская подымает иногда из утренних туманов священное чело свое, которому жаждут поклониться путники, и радуется солнцу, как бы вытекающему из Дарданелл. Взоры мои были обращены к полям Илиады: они искали прибрежных курганов Аякса и Ахилла и вод Симоиса и жадно приникли к дальним развалинам Александровой Трои, еще раскинутым на помории взамен илионских. Легкие высоты синим амфитеатром восставали за ними, быть может, высоты Калликолонны, на которые стекались боги Омира возбуждать своим присутствием витязей, коих страстями распалялись сами и бурные вторгались в битву, вооруженные своим всесокрушительным бессмертием.