Помоги проекту - поделись книгой:
Ах, как Игорь обрадовался…
– Mosieur Жибер, перевезите меня домой, пожалуйста!
– Да как ты на остров попал?
– Не знаю. Сел в лодку. Лодка меня и привезла… а потом уплыла… Как ее теперь достать?
Ну, садовник не глупей пуделя был. Достал из-за кустов вертушку с бечевкой, которой он грядки выравнивал, привязал к веревке камень, бросил в лодку – как раз под скамейку угодил – и притянул лодку осторожно к берегу. Потом уж дело пустое: сел в лодку с пуделем, в три взмаха догреб до острова и доставил Игоря-Робинзона на берег, прямо к калитке парка.
По дороге пожурил, конечно: зачем в лодку сел без спроса? А если б в воду упал?
– Ничего, monsieur Жибер. Цезарь бы меня вытащил. Но ведь я же не упал!
Поговори-ка после этого с мальчиком…
Побежал Игорь в дом. Слава Богу, еще никто не вернулся. Сел за стол и стал из картона большую золотую медаль для пуделя мастерить.
Надпись придумал такую:
Глава IV
Веселая лотерея
Хорошо в тихом парке, на шумном птичьем дворе, у бирюзово-зеленого пруда, но на чердаке еще веселее…
После прежних хозяев-французов, у которых Альфонс Павлович усадьбу купил, во всех чердачных углах кунсткамера[7] осталась. Игорь не раз подымался по узкой лесенке тихонько-тихонько, чтоб ступеньки не скрипели. А то сейчас же снизу экономка одернет:
– Игорь! Опять на чердак? Ступай, ступай вниз. Старьевщик какой, скажите пожалуйста. Опять в пыли перемажешься да всякой рухлядью переднюю заставишь. Игорь! Сто раз тебе повторять надо?
И совсем не сто раз, а всего два-три раза крикнет, и Игорь покорно спускается вниз, медленно отсчитывая ступеньку за ступенькой, авось забудет, и он вернется. Как же! Уж если взрослый к маленькому пристанет, всегда на своем настоит.
Однажды Игорю повезло. Все взрослое население ушло в парк лесную землянику собирать. Пусть собирают. У мальчика свои потайные места были: возле грота с плющом, под старым валежником, на пригретой солнцем поляне столько этой земляники уродилось, что и корова ела, и Игорь ел, и гуси клевали, а она все росла да росла. Одни только люди кругом ходили, в колючей ежевике путались, а до ягодного места так и не добрались.
Ушли все. Игорь кухаркин фартук надел, ватрушку в рот – и на чердак. Самый темный и низкий угол под скатом крыши давно его занимал: туда, как в дебри Центральной Африки, никто еще не забирался. Но мальчик, худой и извилистый мальчик, вроде угря, – всюду проскользнет.
Отодвинул он в сторону детскую ванночку, отбросил ногой книжный хлам – пыль так столбом и взвилась, – храбро разогнал ржавыми граблями пауков, пролез дальше. Перевалил через грязный чемодан, выбросил из него огромные овечьи ножницы, присел на корточки за ящиком с подъеденными молью седлами и стал всматриваться. В темноте, известно, только кошки хорошо видят. Но у Игоря свой секрет был: если в темном углу крепко зажмурить глаза, а потом сразу раскрыть и, не мигая, смотреть перед собой, – не хуже кошки всё увидишь.
Недаром папа про Игоря говорил, что он врожденный археолог. Вот тебе и археолог… Мальчик от радости подпрыгнул, стукнулся головой о черепицу, хотел было пощупать сквозь волосы, нет ли шишки, но не до того было…
Клад! В углу, среди торчавших со всех сторон пустых бутылок, грудой были навалены… игрушки. Старые, поломанные – не все ли равно… Разве клад бывает когда-нибудь новый?
Паяц со сломанной ногой, кукольная коляска без одного колеса, дырявый пестрый мяч, лавка с весами и полочками, кукольный сервиз – целое приданое, резиновый больной слон, обвязанный поперек живота детским чулком… О! Кегли – лото – китайский фонарик… Кукольная плита. Что в ней тарахтит? Стеклянные шарики!.. И еще, и еще… Если опись составить, метра в два выйдет.
Вылез Игорь на свет, отдышался, расчихался, пыль по лицу размазал и стал свой клад в кучу перед чердачным люком складывать.
А потом, как был в кухаркином фартуке, по бежал с лестницы в парк маму разыскивать. Уж она позволит, ей-Богу, позволит…
На дорожке у круглого каменного стола, откуда аллеи лучами во все стороны расходились, увидел голубое милое платье и помчался.
– Мамочка!
– Постой, постой… Экой ты шальной мальчик… Чуть всю землянику из корзинки не вытряхнул… Опять на чердаке был? Хорош! Полюбуйся-ка на себя в зеркальце.
Мать вынула из сумочки круглое зеркальце и поднесла его к носу Игоря. Он полюбовался и рассмеялся: не то негр, не то трубочист, не то обезьяна[8], которой камин чистили…
– Сними фартук, встряхни. Ишь, как запыхался… Ну что еще ты придумал? Рассказывай.
– Мамочка, я нашел клад! И ты непременно, непременно должна мне позволить…
– Что позволить? Ох уж мне эти мальчики! Какой-такой клад?
– Игрушки. Чудесные переломанные игрушки. На чердаке… Много-премного…Ты понимаешь? Консьерж сказал, что все равно их выбросить придется.
– У тебя разве своих мало?
– Да нет же! Ты только разреши. Я их снесу вниз. Осторожно снесу и ни разу не полечу с лестницы. Не в переднюю, ты не бойся. В каретный сарай. Пожалуйста! Я уроки приготовил и целую неделю буду себя чудесно вести, только позволь…
– Да зачем тебе?
– У меня есть план. Не спрашивай.
Мама взяла Игоря двумя пальцами за нос, точно хотела попробовать, крепко ли он пришит (мамы тоже ведь иногда, как дети, сами не знают, что делают), и сказала:
– Хорошо. Пойди только сначала умойся и отнеси фартук Насте. А то нам достанется…
И только сказала – Игорь кратчайшим путем через ров, забор и цепкий можжевельник помчался домой. Свистнул и исчез, как гном в кустах.
Помощник садовника, русский матрос-фельдшер, сидел на ящике перед каретным сараем и разбирал овощи. Салат – кроликам, салат – на кухню в большой дом, салат – себе…
Хлопнула калитка. У собачьей будки ласково завизжал Грум. Детские ноги затопотали по мощеному двору.
– Игнатий Савельич, вы очень заняты?
– А, Игорь Иванович!.. Здравствуйте. Что ж это вы не здороваетесь?
– Извините. Здравствуйте. Я очень взволнован… Я, Игнатий Савельич, клад нашел…
– Ну, клады-то вы каждый день находите. Капкан для крыс, что ли?
– Что вы! Совсем настоящий клад. На чердаке, игрушки… Скажите, вам во время войны приходилось вправлять руки-ноги, кожу зашивать… Вы ведь рассказывали.
– Приходилось, точно. Да у нас в усадьбе у всех, слава Тебе Господи, руки и ноги целы. Что это вы выдумали?
– Постойте. Как вы не понимаете? После обеда вы сегодня свободны, правда? Садовник уехал. Вчера дождик был, значит, поливать цветы не надо. Уж вы мне, Игнатий Савельич, помогите, пожалуйста! У паяца сломана нога, у слона живот распорот, кукольный шкаф совсем расклеился. Вы ведь фельдшер, всё умеете… Хорошо, Игнатий Савельич?
– Кукольную амбулаторию, стало быть, откроем. Да разве у вас своих игрушек мало?
– Вот и вы тоже спрашиваете. Я совсем не для себя. У меня есть план, и мне одному не справиться…
– Ладно. Попробуем… Людей лечил, ужель резинового слона не вылечим? Где же ваш клад?.. Овощи переберу, сейчас его сюда и доставим.
– Нет, нет. Я сам. Сам-сам-сам! Привезу в тачке.
Игорь запрыгал на одной ноге, пробежал мимо с визгом тянувшегося к нему из будки Грума и исчез. Вот так всегда, как фокусник: раз-два, нашумит, наговорит – и нет его.
Широкоплечий матрос посмотрел вслед мальчику и ухмыльнулся:
– Ишь, неугомонный какой! Паяцам ноги вправлять, – придумает же…
После обеда в пустом каретном сарае закипела работа. Игорь в игрушечной тачке свез туда все свое богатство. Сквозь раму распахнутых настежь дверей ворвалось веселое солнце. В дальнем углу сквозь щель заструилась косым столбом солнечная зыбкая полоса. Матрос на верстаке разложил больных: паяца, слона, дырявый мяч, куклу с полуоторванной головой. Разогрел в клеянке столярный клей, принес моток толстых матросских ниток и штопальную иглу…
Игорь тоже не сидел сложа руки: мешал палочкой клей, вытирал пыль с игрушек, вертелся на цыпочках у верстака, чуть-чуть матрос ему с размаха штопальной иглой носа не проткнул.
В ящике с гвоздями нашли маленькое колесо. И хоть не по фельдшерской части чинить коляску, однако матрос приладил к кукольному экипажу колесо – лучше не надо. Нашлась и масляная краска. Красил Игорь сам: игрушечную лавку, комод и креслице, заодно и собственные пальцы в азарте измазал. Только скипидаром и отмыл. Хотел было Игорь – очень уж весело красить – к пруду с краской сбегать, лодку подцветить, но морской фельдшер не позволил:
– Лодка, это уж, извините, по моей морской части… Оставьте, Игорь Иванович. Не то с краской вместе опять на остров заплывете, а мне перед вашей мамашей за вас отвечать.
Сконфузился Игорь и краску на место поставил.
Через три дня все было готово. Игрушки точно из лавки. Кукле рубашку новую Настя сшила из клочка обойной материи (тоже на чердаке нашлась). Паяцу пояс сделали из старого галстука. Краска подсохла, у игрушечной мебели все ноги в порядок матрос привел – хоть мазурку танцуй.
В солнечное утро в палисаднике, у входа в усадьбу, Игорь свой «план» всем и открыл.
Расставил на траве игрушки. Слева для девочек, справа для мальчиков. Номерки для лотереи нарисовал – для девочек синие, для мальчиков – красные. Такие же номерки прикрепил к игрушкам. И зазвал в усадьбу всех окрестных французских ребятишек. У кузнеца было трое, у консьержа-привратника – двое, у рабочих с соседней усадьбы и не сосчитать.
Гуськом сошлись в палисадник дети. Смотрят на траву – что за ярмарка? Глаза разбегаются, но стоят дети чинно, ждут, какую такую игру Игорь придумал.
А он девочек расставил в ряд у стены и попросил каждую из шляпы по билету вытянуть. Потом – мальчиков.
Расхватали дети вмиг игрушки по своим номеркам и писк такой подняли, точно стадо поросят в колючем бурьяне…
Схватили игрушки и бегом по домам – взрослым показывать. Разве это часто бывает, чтобы ни с того ни с сего столько чудесных вещей получить?
А потом сползлись на лужайку у шоссе перед усадьбой и стали играть в лавку, в кухмистерскую[9], – каждый в одиночку. Девочка, которой кукла досталась, выменяла себе слоненка на мяч и посадила его в коляску к кукле заместо сына…
Игорь стоял у ворот, смотрел и радовался. Одно его, правда, беспокоило немножко: из всех чердачных игрушек оставил он себе одну – бутылку, в которую был вделан четырехмачтовый парусный кораблик. Каким чудом его в бутылке собрали-составили, Бог знает… Может быть, отдать им и кораблик?
Пошел он к фельдшеру-матросу посоветоваться. Но тот его успокоил:
– Ну, вот… да какая ж это игрушка? Это есть произведение искусства, и ребятам оно ни к чему. Кокнут бутылку о камень, корабль по суставам разберут, вот и все. Дурачки. Владейте себе на здоровье, Игорь Иванович… Я к бутылке цепочку приделаю, пусть поперек вашего окошка покачивается. Красота.
Глава V
Разговор с матросом
Игнатий Савельич лежит на своей койке в углу большой, низкой комнаты. Отдыхает. Перед окнами флигеля – каштаны. Затеняют свет, сквозят на закате мутно-зелеными лапами. В комнате прохладно и тихо. С потолка липкой спиралью свешивается узкая ленточка, усеянная дохлыми мухами, – одна из них, еще полуживая, тоненько жужжит.
Дневной урок отработан: вымыта до морского блеска лодка на пруду, заштопана красная дорожка, что лежит по дну; свезены к кухне и наколоты короткие французские дрова; подвязаны к тычинкам бобы, которые вчера повалил ветер, и заплетена проволокой прорванная в огородной калитке сетка. А потом, хоть и не помощника садовника это дело и тем более не матросское, вытряхивал с птичницей ковры и дорожки из большого дома. Субтильная[10] женщина – тряхнешь покрепче, она и с ног долой. И еще натирал полы в доме. Это, пожалуй, веселей всего: выплясываешь на щетках чечетку и думаешь о своем; покуришь на корточках, в бильярдной в шары пощелкаешь – никто в шею не гонит, работай сообразно с комплекцией.
Комплекция у Игнатия Савельича выдающаяся: плечи как у бугая, шея – борца, корпус вроде колоды, которой в саду дорожки укатывают. Койка под ним скрипит-жалуется… Трудно ей на себе такой груз нести. Да еще ворочается он сегодня, недоволен, должно быть: серые глазки сумрачны, нога в опорке[11] по полу чертит.
По стенам и на камине всякая всячина.
По вещам сразу увидишь, что в комнате живет моряк и вместе с тем человек, так сказать, медицинский. Над койкой распростерся Андреевский флаг[12], – сам сшил (кусочек голубого сатина для косого креста у экономки выпросил); у окна на бечевке сохнет полосатая, сине-белая матросская фуфайка; под стеклянным колпаком на камине модель английского легкого клипера в многоярусных парусах, – мальчик Игорь ему принес в подарок, на чердаке разыскал; и пепельница в виде спасательного круга, оплетенного крученой веревкой.
Медицинская часть представлена набором банок на полочке – Игнатий Савельич большой мастер банки ставить, – лекарственными склянками и крошечными аптекарскими весами, покачивающимися под полкой. Муха на роговую чашечку сядет, сразу чашечки заволнуются – одна вниз, другая вверх…
Каждый бы догадался, взглянув на все эти предметы, что Игнатий Савельич морской фельдшер. Посмотрел бы в угол, где над изголовьем койки на треугольничке трепетал зеленый мотылек лампадки перед образком Серафима Саровского[13], и прибавил бы: русский морской фельдшер. Впрочем, и по Андреевскому флагу это было видно.
В окна долетала из французской прачечной у колодца веселая хохлацкая песня:
Это птичница распелась. А индюк-дурак все время перебивал и лопотал по-турецки что-то свое, несуразное, назойливое. Было очень смешно, но матросский опорок все так же сердито шлепал по полу: Игнатий Савельич был недоволен.
В окне показалась светлая кудлатая голова мальчика.
– Игнатий Савельич! Вы спите?
Матрос вскинул ноги и грузно сел на койку.
– Отдыхал. Сигайте в окно… Что ж так через стенку разговаривать.
Хмурые морщинки сбежали со лба, он любил мальчика и во всякое время был ему рад.
Пивная бутылка, словно сбитая кегля, стукнулась под маленькой пяткой о пол. Игорь сел у окна верхом на табурет и внимательно, в который уж раз, осмотрел матросскую комнату.
– Когда ж вы себе, Игнатий Савельич, морскую койку подвесите?
– Крючки не выдержат. Кирпич вещь хрупкая. Никак невозможно.
Игорь огорченно покачал головой. Он все заботился, чтобы матрос наладил свою жизнь по-настоящему. Что ж ему на сухопутной постели валяться…
– А я вам компас принес.
Поделиться книгой: