- Ужасно.

- Ну, если ты его любишь и не хочешь с ним расставаться, то ты соответственно и должна с ним себя вести. Ты ничего не должна замечать, только так ты его сможешь сохранить. Если ты будешь устраивать ему скандалы и будешь его донимать, ты станешь ему неудобной, и он уйдет к более удобной женщине. Так устроен, увы, мужчина, - вздохнула мама.

Маргарита сказала: "Вы правы".

И стала его терпеть.

В итоге она забеременела.

- Я буду делать аборт, - сказала Маргарита.

- Нет, - сказала мама, - женщина должна выразиться как мать, это во-первых, а во-вторых, женщина должна родить дитя любви. Это так редко бывает. А в-третьих, ты сама знаешь, какой он породистый.

А в это время Пьер все подавал заявления на имя Хрущева, чтобы его отпустили из Советского Союза на родину, во Францию.

Пожалуй, следует пояснить, как он в этот Союз попал.

В начале пятидесятых была небольшая волна реэмиграции, когда бывшие эмигранты возвращались в Советский Союз. В их числе был и отец Пьера с семьей.

И в СССР приехала большая семья: Пьер, его отец, мать, бабка и брат.

Когда-то давно бабка Пьера была писаной красавицей и жила в Армении, на своей исторической родине. Красота, как известно, страшная вещь: красавицу-армянку продали наложницей турецкому паше. И она стала любимой его женой. Родила от него двух сыновей, один из которых, отец Пьера, стал профессором танцев, а другой - коммерсантом в Южной Америке.

Турецкого пашу в свое время убили, а его жену и сыновей перевезли во Францию.

И начитавшись там Достоевского и Толстого, отец Пьера решил, что он патриот России, и поспешил туда поехать.

Он был в то время членом компартии Франции, он хотел социализма и коммунизма. Но для того, чтобы приехать в Россию строить этот самый коммунизм, он должен был выбыть из французской партии, продать свое кабаре и на вырученные деньги приехать в Армению, на свою родину.

И когда его старая мама, бывшая наложница паши, приехала в Армению и на эту Армению посмотрела, она попала в сумасшедший дом и, не приходя в нормальное состояние, там и скончалась.

А партийные власти Армении уже предложили отцу Пьера пенсию, но только с одним условием - если он вступит в КПСС.

Тогда он спросил: а можно подождать без пенсии, я хочу осмотреться.

И пока он торговал на рынке привезенными вещами, Пьер вырос, женился. А его отец, распродав все вещи, понял, что ни в какую коммунистическую партию вступать не хочет, а хочет уехать назад.

И он уехал.

Но Пьер назад уехать не мог, он был уже совершеннолетним и паспорт получал в СССР. Младший брат его уехал во Францию вместе с родителями, потому что не успел еще получить паспорт.

С тех пор Пьер стал самостоятельно подавать на выезд.

Шесть раз он подавал, платил огромные деньги и получал отказ.

Из школы, где он преподавал французский, его выгнали, потому что вскрылась какая-то его связь со школьницей.

А в это время Маргарита уже была на сносях, но продолжала давать уроки, чтобы каким-то образом его спасти.

Московская интеллигенция, зная эту далеко не типичную историю, покупала у Пьера картины, ему устраивали вечера поэзии, и он стал довольно заметной фигурой в художественной среде начала шестидесятых.

Потом Пьер и Маргарита жили у нас на даче. Он рисовал и учил рисовать меня, но в основном делал шашлыки.

Это он рассказывал про Сезанна и навсегда "отравил" меня этим художником. Это он расписал потолок и стены нашей дачи.

Однажды к нам на дачу приехала чопорная и неприветливая дама по имени Галина Леонидовна вместе со своим очередным гражданским мужем, занимавшим какую-то должность в Союзе писателей. Она была меценаткой и даже сделала замечание моему отцу: дескать, советская власть выделила ему дачу не для того, чтобы ее расписывали империалистические художники.

Ей было позволено так говорить, она была дочерью Председателя Президиума Верховного Совета...

Маргарита родила сына и стала продавать грудное молоко, чтобы кормить Пьера - для того, чтобы стать личностью, он должен был, по его собственному убеждению, ничего не делать. Надо отдать Пьеру справедливость, после рождения ребенка, которого назвали Андре, на французский лад, он с Маргаритой зарегистрировался.

Прошло еще несколько лет. После приезда Де Голля в Советский Союз Пьер был, наконец, отпущен с женой и с ребенком во Францию. Маргарита в это время закончила французский факультет института иностранных языков. Пьер же оказался к русскому не способным.

Вот такая история вспомнилась мне за стаканчиком подогретого пива в кафе.

Кабы знать тогда, что она получит продолжение...

27 августа

Утро я провел в кафе за большим стеклянным стаканом с гербом Прованса, в который был налит каркаде. (Вообще-то я не любитель чая, но здесь он такой вкусный!) Я ждал, пока он остынет. Кафе было напротив телефона-автомата, как бы мы назвали его в Москве. Но при ближайшем рассмотрении этот телефон оказался довольно сложным агрегатом, разобраться в котором мне, жителю провинции по имени Советская Россия - пока было невероятно сложно, тем более, что правила пользования на электронном табло, которое вспыхивало, когда я снимал трубку, были мне не по силам.

Здесь же, в кафе, в своем блокноте я записал по-русски известные мне французские слова. Их оказалось около семидесяти. Но этого было явно недостаточно, чтобы спросить у кого бы то ни было, как пользоваться телефоном, а потом еще понять объяснения. Показал бы кто просто как звонить.

Конечно, можно было пойти на почту, как вчера, но привычка все усложнять мешала мне сделать это.

С третьей попытки в аппарате открылся какой-то клюв, мною ранее не замеченный, но он был явно велик для того, чтобы совать туда монету. Разве что засунуть советский паспорт или еще что-нибудь...

Я стал нажимать все кнопки подряд, на электронном табло загорались все новые и новые надписи, но успокоения они не приносили.

Специальные французские слова! Когда я отчаялся и повернулся, чтобы выйти из телефонной будки, увидел полицейского, который стоял и серьезно улыбался, глядя на недоумевающего меня. Высокий, в очень красивой фуражке и черном костюме почти в обтяжку, пистолет сбоку, пристегнутые к ремню наручники, расставленные чуть шире плеч ноги и короткая дубинка, которую он держал сразу двумя руками, он выглядел весьма выразительно.

Полицейский не стал со мной церемониться:

- Совьетик?

- Уи, - гордо ответил я.

После этого, не дав мне выйти из будки, он втиснулся туда сам и стал объяснять, что надо делать.

Из его объяснений выходило, что для совершения ритуала звонка нужна какая-то телефонная карточка, о которой я, конечно, и понятия не имел.

Такая карточка стоила около восьмидесяти франков для звонков по городу и продавалась на почте. Но мне не надо было звонить по городу и тем более так много, нужен был всего один звонок в Париж. И я ему по-английски об этом сказал.

Тогда он самолично отвел меня на почту, где мне за умеренную плату продали карточку для звонка в Париж. Эту карточку я и сунул в клюв автомата и, нажав кнопку, против которой было написано название столицы Франции, просто набрал номер Маргариты.

Когда раздался щелчок и в трубке послышался женский голос, полицейский потерял ко мне всякий интерес и, козырнув, удалился.

Женский голос произнес какую-то тираду, из которой я уловил только слово "отоматик".

"Автоответчик" - сообразил я.

Не знаю, сколько секунд можно говорить с автоответчиком во Франции, на всякий случай отвел себе примерно двадцать и выпалил в трубку первую пришедшую на ум фразу: "Я такой-то из Москвы, мне нужна Маргарита такая-то, которая тридцать лет назад учила меня английскому. Я временно в Экс-ан-Провансе, мой адрес такой-то". И под конец назвал номер телефона мадам Матрены Велли, после чего положил трубку.

Клювик выплюнул мою карточку. Я взял ее на память.

Вернувшись домой, я предупредил мадам Велли о возможности такого звонка, чтобы она не удивлялась. Но скорее всего его, конечно, не будет...

А сам все-таки решил отправиться в Марсель и, быть может, зайти там в консульство и узнать, сколько стоит билет на самолет в Москву. Наверняка на это мне моих денег хватит, хотя с таким же успехом в консульстве можно было узнать о том, сколько стоит билет в новосибирский публичный дом.

Почему-то мне показалось, что пари с начальником ОВИРа я выиграл, заработал денег, выжил и теперь с чистой совестью могу возвращаться... Я ведь могу и не говорить ему, что не был в Париже и не пересек Францию.

Однако сделки с совестью - не для меня. Все надо делать честно, а значит чаще всего - по плану.

План - это своего рода обещание.

...Отвлекаясь на различные "живые" картинки, я слонялся по Эксу до темноты. И когда, наконец, подошел к домику мадам Велли, чтобы сесть в кресло и доложить о своих очередных впечатлениях, увидел возле ее дома маленькую черную машинку "Рено".

Я не обратил на нее особого внимания, поднялся в мансарду, открыл дверь в свою комнату и увидел сидящую на кровати милую рыжеволосую даму.

Она встала мне навстречу, подошла и сказала:

- Маргарита.

- Импоссибль! - только и нашелся я что ответить. Это действительно было невероятно. Ведь у подъезда стояла "реношка", а не геликоптер. А до Парижа, куда я днем звонил Маргарите - как от Москвы до Киева!

28 августа

-Первый час ночи, - сказала появившаяся в этот миг за моей спиной мадам Велли, - но это не имеет значения.

Я не мог произнести ни слова.

Мадам Велли принесла в мою комнату чай, и мы втроем расселись возле низенького столика.

Впрочем, никакого волшебства не было. Просто автоответчик Маргариты устроен таким образом, что для удобства даже передает ей записанную информацию по телефону в том случае, если она набирает специальный код. Поскольку Маргарита работает переводчиком в фирме, а они нужны круглосуточно, она может себе позволить путешествовать, время от времени названивая домой, чтобы узнать, не ищут ли ее.

Вот и сейчас она возвращалась из Ниццы в Париж и в очередной раз позвонила к себе и услышала мой голос.

А так как все равно ехала через Прованс, решила посмотреть, что сталось с ее когда-то знакомым маленьким шестилетним мальчиком через тридцать лет.

- Это невероятно, - повторил я, - таких совпадений не бывает. Но ты не изменилась!

Маргарита улыбнулась.

- Приятно слышать, но и ты тоже...

- Конечно, прошло всего каких-то тридцать лет!

Я закружил ее по комнате.

- Я приготовила вам постель, мадам, - сказала хозяйка, - рядом с комнатой нашего московского гостя.

Это означало, что пора спать. Но это было исключено. К утру мы с Маргаритой знали друг про друга все. Более того, она обещала довезти меня до Парижа и показать этот таинственный город.

- Ты машину водишь? - спросила меня Маргарита.

- Да, - ответил я. Я даже взял с собой водительские права на всякий случай.

- Чудно, поедем по очереди, и завтра вечером будем в Париже.

29 августа

Мадам Велли и ее пес Толик вышли нас проводить. Она не взяла с меня очередную порцию денег ни за ночлег, ни за хлопоты, ни за еду.

Я оставил ей в подарок три картины, написанные мной под впечатлением посещения ателье Сезанна. Она была в восторге. Я подарил ей свою книгу, оставил московский адрес и пригласил в гости осенью. Буду возить ее на "ниве" и показывать все, что она захочет. Толика я поцеловал в мокрый нос.

С мадам Велли мы обнялись.

- А мне дадут вашу визу? - спросила она.

- Дадут, - ответил я, - и без очереди, - добавил про себя. Ведь у нее же французский паспорт.

В записной книжке я сделал запись: ночлег и еда в Провансе - семьсот, примерно, франков - это за неделю. Прикинул, сколько у меня осталось: по крайней мере, еще на неделю жизни.

Зеленые холмы Прованса скрыли вскоре Экс из виду.

- Хочешь за руль? - спросила Маргарита.

- А какой ближайший город?

- Марсель, конечно. Но если хочешь, заедем еще в Мартиг. Это маленький городок, но очаровательный, потом поедем в Марсель. Сделаем крюк. А в Марселе, ты говорил, тебе надо зайти в консульство?..

- Я ведь не думал, что буду еще в Париже, зайду там. А Мартиг я видел, когда горели леса. Там, кстати, живет одна из Матрениных дочерей: а по вечерам по всему побережью бесплатно кормят жареной рыбой...

- Так берешь руль?

- Сразу после Марселя, если не возражаешь.

- Тогда сразу после Марселя я подремлю, а пока подремли ты. У тебя есть полчаса.

Ну да, поспишь тут, во Франции, в "рено", да еще рядом с женщиной, которая за рулем да которую к тому же не видел тридцать лет. Как бы не так!

Я надел темные очки и стал в четыре глаза смотреть на мир, который столь внезапно пожелал вдруг мне открыться.

Вскоре блеснуло Средиземное море, показались мачты большого порта.

Я улыбался.

- Слушай, а ты правда журналист? - вдруг спросила Маргарита.