Удивительно, но каждый, кто совершает это, считает, что он имеет на это право.

Было около шести вечера.

Но часы на аэровокзале, напоминающем наше Шереметьево, как полудохлая совхозная мышь дородную крысу из НИИ, показывали "четыре". Я подчинился общеевропейскому времени и обрадовался: на поиски денег, жилья и ужина оставалось на два часа больше, чем предполагалось.

Никаких пограничников, никакой таможни я не увидел. А в чем же тогда сила государства у них? Странно, - подумал я.

... Черт, прямо хоть иди, сдавайся властям. Как-то непривычно, что меня не обыскивают.

О, слава Богу, идет полицейский. Я - к нему. Протянул паспорт...

... Как же был прав Маяковский:

И вдруг, как будто ожогом, рот

Скривило господину

Это господин чиновник берет

Мою краснокожую паспортину.

Берет как бомбу, берет как ежа...

И так далее...

Козырнул и пошел дальше.

А я сделал несколько шагов и оказался на длинной-предлинной ленте эскалатора, которая долго везла меня, оберегая от толчков, и в конце концов выплюнула в явно небольшом городе.

"Но это не Марсель", -удивился я.

"Марсель - 16 километров", - гласил дорожный указатель. Рядом с ним не было никаких лозунгов типа: "Превратим Марсель в образцовый капиталистический город".

И никаких плакатов, кроме разве что одного, многократно повторяющегося: на нем была изображена красивая дамская задница и рулон пипифакса. Все это вместе рекламировало туалетную бумагу.

Какой-то темнокожий человек с голым торсом тут же продавал бесчисленное множество очков, рядом с ним была выставлена шеренга разных баночных и небаночных прохладительных напитков и пива. Предательски запахло жареным мясом.

Я достал записную книжку и стал заносить в нее первые впечатления. Впрочем, пока их было не так уж много.

Непривычным было все-таки то обстоятельство, что меня никто не встретил. Так я еще никогда не путешествовал. Обычно, когда едешь в командировку - писать фельетон в Саратов или в Уфу - кто-то из местных властей обязательно тебя встречает, да еще и на автомобиле. Привычка, а она вторая натура! А тут пойди, пройдись пешочком, на голодный желудок. А куда идти? В Марсель? А как потом оттуда в Париж, не пешком же - это чуть ли не восемьсот километров!

Можно было, конечно, взять напрокат машину, всего-то 20 долларов в сутки, доехать на ней куда угодно, а там бросить в любом подобном же пункте проката, но... долларов у меня не густо.

Может быть, остаться в таком случае в аэропорту, провести время здесь, и как по капле воды об океане, составить свое представление обо всей Франции по нему?

Русский человек любое дело начинает с перекура, и я стал было прикуривать предпоследнюю свою советскую сигарету, но тут же ко мне подошел некто и что-то спросил. Я понял только слово "сигарет", произнесенное по-иностранному и протянул ему пачку с последней сигаретой - чисто русское милосердие. Он взял, в России бы последнюю не взяли, поблагодарил, закурил, но вдруг закашлялся и, дико посмотрев на меня, бросил сигарету, затоптал ее и страшно выговорил два слова: "Ноу наркотик", делая ударение на последнем слоге в последнем слове.

Так я потерял последнее родное в этом чужом мире - сигарету.

Как я провел вечер, записывал впечатления, как вникал во все франкоговорящее: уличные беседы, междометия, вывески - описывать теперь не имеет никакого смысла, поезжайте - сами увидите, это все само собой разумеется. Никуда я не пошел и тем более не поехал в тот вечер, а твердо решил утром же отправиться в Марсель автостопом (в Европе, в отличие от Бибирева, я слышал, он бесплатный - если по пути) и вернулся в здание аэропорта, где до двух часов ночи смотрел настенный телевизор, и к означенному часу (а куда деваться?) принялся вдруг даже понимать кое-что из того, что из него говорят дикторы.

И тут же на скамье в большом зале я задремал, инстинктивно прижимая к себе свой российский рюкзак, которому было так же неловко среди европейского барахла, набросанного по всему залу, как мне - иностранцу - среди чужих.

16 августа

Рюкзак мой проснулся первым и упал мне на ногу.

Упал он от неожиданности: проснувшись, увидел рядом стоящий кофр таких гигантских размеров, что обалдел и от этого свалился.

Обладатель кофра обратился ко мне со сна. И он, и я только проснулись, оба были взлохмачены, но, несмотря на неординарность ситуации, я сообразил: он обратился ко мне с вопросом на явно славянском языке. Поэтому нет ничего удивительного, что я его почти понял.

Для подтверждения своей мысли он взял мою руку за запястье и, указывая на часы, сделал международный знак руками, обозначающий подсчет денег. Трудно предположить, что он просто вздумал вдруг почесать большим пальцем указательный и средний.

Нет, часы я ему не продал, хотя искушение было сильным. Но кое-как разговорился, и результатом нашей беседы стало его почти непреодолимое желание в противном случае продать мне свои. Но и его часы мне нужны не были.

Закончилась наша высокоинтеллектуальная беседа, когда объявили его рейс и он исчез, унося свой проклятый кофр, смущавший мой скромный рюкзак.

Я вскоре вышел на небольшую площадь, не торопясь прошел вдоль озера и вдруг увидел дорожный указатель, который меня взволновал. На нем было написано, что до Экс-ан-Прованса совсем недалеко.

Почему меня взволновал указатель? Да потому, что я обожал Сезанна и, как многие, пытался ему подражать. Сезанн родом из этих мест. Кстати, рисовать меня учил, когда мне было шесть лет, художник-француз. Его звали Пьер.

Я смотрел на указатель, как смотрел бы фильм о своем детстве.

И вдруг с ужасом подумал, что никуда не спешу и что меня никто не ждет. И - захочу - пойду в Марсель, захочу - в Экс-ан-Прованс...

Пока я стоял в раздумье, подошел полицейский, о чем-то спросил, показывая мне под ноги. Я посмотрел туда же и увидел собаку с грустными глазами. Она нюхала мои брюки. Я вспомнил про оставленную в Москве свою собаку. Полицейский уже достал шнурок, чтобы увести животное, но тут я принял решение: в конце концов, если пес выбрал именно меня, то как я смогу его предать? Мы - советские, всегда покровительствуем нуждающимся в странах капитала. Я потрепал пса за холку.

Пес завилял хвостом и полез носом ко мне в рюкзак. Там кончалась выданная мне мамочкой в дорогу колбаса. Полицейский отошел. А тут подоспела хозяйка собаки. Она была полной и неряшливой, и чем-то напоминала торговок с одесского Привоза.

Пса она называла Толиком, и это показалось мне достаточно основанием для вступления с ней в контакт.

-Вы русский? - изумилась "торговка".

- Да, - сказал я, - а вы?

- Украинка, Матрена, - она делала ударение на последнем слоге.

- Вот это да, - сказал я, - вот уж повезло, так повезло.

- Да что же это мы стоим, - запричитала она совсем как в России, сейчас же едем ко мне. Москаль! Толик, домой!

Но Толик был европейским псом, он не побежал домой, он степенно подошел к автомобилю "пежо" и остался ждать, пока мы с Матреной подойдем ближе.

Матрена села за руль, и это было невероятно. К тому же она жила в Экс-ан-Провансе, а мне как раз все равно куда.

И началась беседа.

Я рассказал о себе, а она о себе. Украинка. Жила в Москве на Дмитровском шоссе. Вышла двадцать лет назад за француза. Живет одна в доме: муж умер, дети разъехались - у нее две дочери замужем. Пригласила отобедать. Дом у нее двухэтажный из четырех комнат. Мы заехали на базарчик, и на столе, кроме неизвестной мне зелени, блюд и напитков появилось еще и все то, что обычно подают в России: соленые огурцы, сало.

И комната, где обитала Матрена, больше напоминала светелку, чем западные апартаменты.

За столом она вдруг спросила:

- А какая станция московского метро после Новослободской?

Я стал вспоминать. Вспомнил, что уже давно и Савеловскую открыли.

- А много там теперь станций, в Москве?

- Конечно много, - сказал я, - более ста сорока, не помню точно, их переименовывают по два раза в день.

И вдруг меня осенило: я порылся в карманах и достал записную книжку, в которой оказался, как это часто бывает в таких почти безвыходных ситуациях "рояль в кустах" - план линий Московского метрополитена.

На нем, естественно, были обозначены станции и "Орехово", и "Сходненская", и даже "Свиблово". Я немедленно протянул этот план собеседнице. Так легко старик-годовик доставал из рукава времена года...

Она вцепилась в этот план, как будто на нем была нарисована дорога к сокровищам.

- Возьмите на память, - сказал я, не совершая, право, ничего особенного.

- Что вы хотите за него? - спросила она по-иностранному: у нас за подарки ничего не просят.

- Совет, - поразмыслив, ответил я.

- Что вам угодно? - заинтересовалась она.

- Я бы хотел заработать денег и найти ночлег на пару дней.

- У меня есть здесь недалеко подруга, которая содержит шато, - подумав минуту-другую, сказала она, потом я сообразил, что это крошечный ночлежный дом. - А что вы умеете делать?

-Я умею писать, я знаю советское законодательство и я географ, - сказал я.

Она, казалось, раздумывала.

- Как же вы собираетесь зарабатывать деньги? - наконец резонно спросила она. - Дипломы нынче никому не нужны, нужны руки.

- Но к тому же я молод, здоров и не боюсь зарабатывать деньги, таская тяжести. Могу вымыть витрину, например, - поспешно сказал я.

- Узнаю русских, - она вдруг обрадовалась. - Мой жених в Москве, когда я была в положении, бегал на станцию "Савеловская" разгружать вагоны. Что он там только ни разгружал!..

Я ждал продолжения, но ее воспоминания на этом оборвались.

Она серьезно посмотрела на меня и, видимо, приняла какое-то решение: схватила меня за руку, потащила из-за стола, а потом из дома, заперла дверь и мы куда-то двинулись.

Шли мы недолго, потихоньку переговариваясь - главным образом она отвечала на мои вопросы по поводу витрин, - и довольно скоро оказались возле какого-то маленького кафе, в которое вместе и вошли.

Но за столик не сели, видимо, оттого, что только что отобедали, а прошли дальше, за стойку, и моя новая знакомая что-то приветливо сказала появившейся за стойкой юной даме. Сказала, само собой, по-французски.

Та выслушала, подняла глаза, протянула мне руку и, смерив удивленным и, как мне показалось, насмешливым взглядом, о чем-то спросила.

- Вы дома посуду моете после ужина? - перевела моя знакомая.

- Да, - уверенно сказал я. И это в самом деле было так.

- В таком случае - прошу. - Открылась какая-то дверь, и я оказался в кухне.

И в этой кухне пахло так же, как и в любой другой. Какой-то темноволосый и темнокожий человек исправлял кран над мойкой.

- Вам повезло, - сказала мне дама, - с утра не было воды и осталось много грязной посуды. Вы не против?

Я был счастлив и сделал жест, свидетельствующий о моей готовности не только мыть посуду, но даже помочь темнокожему чинить кран.

В этом, однако, не было необходимости, кран он починил сам: был трезв и не говорил, что нет прокладок, шпонок и инструментов.

- Когда управитесь, приходите ко мне, тут недалеко, мадам Оливье вам покажет дорогу, - это уже сказала моя старая знакомая, мадам Матрена, удаляясь тяжелой походкой.

А вскоре пошла вода, и мадам Оливье тоже оставила меня.

Наверное, по ресторанным понятиям, посуды было не очень много, но я сразу же понял, что мыть ее будет довольно сложно. Хотя бы потому, что остатки утренней еды на ней основательно подсохли. Но около мойки висело такое количество щеточек, скребочков, губок и тряпок, и стояло такое количество порошков, флаконов и спреев, что я решительно приступил к делу.

В общем, я всегда считал, что журналисту надлежит попробовать в жизни по возможности все.

Когда-то в армии я вот так же подумал: служба моя проходит, а я до сих пор еще не мыл гальюн. И вот, удивив и перепугав начальство, попросил направить меня в такой "унизительный" для творческих людей наряд; капитан, помнится, отказал мне. Он не понял, для чего мне это. Он решил, что я замыслил, быть может, что-то противоправное. С тех пор на утренних поверках я регулярно появлялся в нечищенных сапогах и с непришитым подворотничком. В конце концов мое антиусердие было замечено. Но зато теперь я могу, если придется, вполне квалифицированно описать невероятный процесс мойки гальюнов. Зачем мне это? Кто его знает, привычка все постигать на практике.

Я заткнул пластмассовой пробкой раковину мойки, положил туда наудачу какого-то едкого порошка и, соскирдовав наиболее грязные тарелки с засохшей едой, залил их водой.

А пока вода наполняла раковину, надел на себя мягкий зеленый халат и толстые резиновые перчатки, такие же зеленые.

Чистую посуду я ставил на огромный пластмассовый стол с дырочками, из которых шел горячий воздух.

Ни разу хозяйка кофе не пришла полюбопытствовать, что я там такое делаю, правильно ли я мою, не разбил ли чего.

Когда я наконец все закончил, закрыл воду, вытер пол специальной шваброй - я не сразу сообразил, как ею работают - и переоделся, то впервые посмотрел на часы.

Было двадцать минут пятого.

Я вышел в зал, где увидел свою хозяйку мадам Оливье. Она улыбалась. Я по-английски доложил, что работа закончена.

Она недоверчиво и, как мне показалось, иронично посмотрела на меня. То ли она не понимала английского вообще, то ли моего английского в частности, но она прошла в моечную и остановилась как вкопанная.

Чашки сияли перламутром, инкрустированной чернью блестела посуда. Вилки, ножи и ложки расположились в ряд и готовы были поспорить своим сиянием с глазами самой прелестной дамы, бокалы и рюмки вбирали в себя блеск уходящего дня. Пол, вытертый специальной шваброй, отражал всю прелесть вымытого.

- Вы профессионал? - просила меня по-английски мадам Оливье.

- Да, - гордо сказал я, - я журналист, географ и юрист.

Она немедленно подошла к стойке и достала из кассы стофранковую бумажку, потом подсыпала к ней еще франков тридцать мелочи, а потом сделала жест рукой, как будто дарит мне весь мир. Она была прелестна. И в этой ее прелести читалось: на дальнем столике накрытая еда предназначалась голодному мне.

Я сел и с удовольствием стал ужинать.