Выздоровление

Отчетливо вспомнилась ему ветеринарша Валя, доармейская его «любовь». Вспомнились сразу и ласки ее, жаркий шепот — «ах, какая ты прелесть!» — и резкий, с хрипотцой смех, которым встречала она деревенские пересуды и прямые укоры, чтобы, мол, не морочила голову парню. Заходясь тем смехом, она, действительно, про Николая не помнила, отстаивала себя, свою гордость и независимость… А эта? «Да все они одинаковые, — думал Николай, — только чтоб им было хорошо…» Дома он подсел покурить к печке, и уже гасла в нем обида, когда в дверях вдруг появилась Катерина.

— Обиделся, что ли? — спросила с порога.

— На кого?

— А че ж тогда убежал…

— Надоело все.

— И я?

— А ты-то при чем? — искренне удивился Николай, не знавший, о чем убедительно и горячо говорил Катерине Пашка Микешин.

Любой на ее месте понял бы это как прямую обиду, но Катерина, вместо того, чтобы уйти, прошла к столу, потрогала изрезанную ножом клеенку.

«Ну, давай, пожалей сироту», — подумал Николай и закинул ногу на́ ногу.

— Ты знаешь, что я была замужем? — спросила она вдруг.

— Ну, и что? — покривил губы Николай.

— Два месяца прожила с ним в городе…

— Не подошел? — почти весело спросил Николай.

— Дружки у него были, я побоялась, — Катерина подняла голову и посмотрела на Николая. — Ко мне же до сих пор подойти боятся, думают, следит. А он уже отсидел и другую себе нашел.

— Ну, и что?

— Ничего, — прошептала Катерина, она опять склонила голову и всхлипнула.

Потом, много позже, Николай думал: а не выдумка ли это? Любила Катерина напустить на себя, чтобы жалели ее и все такое. Правда, была она, точно, не девочкой, но паспорт у нее, когда пошли расписываться в сельсовет, оказался чистым…

Разоспавшись, Катерина повернулась к Николаю лицом и, столкнув одеяло, перебросила через его ноги свою, горячую и тяжелую. Николай, не утерпев, шевельнулся и тут же услышал, как прервалось ровное дыхание жены.

— Кто тут? — вдруг бодро спросила она и, убрав ногу, привстала на локте.

— Да я, я, — отозвался Николай.

Он едва сдержал смешок, до того знаком был этот бдительный вопрос, будивший его по ночам. Привычка у жены была давняя, но приобретенная не от проживания с мужем-бандитом, как пыталась она объяснить, а скорее всего от общежития, со времен, когда училась на повариху.

Успокоилась она, как всегда, тут же.

— Чего не спишь? — спросила.

— Днем выспался, — шепотом ответил Николай.

— М-м…

Поджав ноги, Катерина отодвинулась к своему краю перины.

Теперь Николаю трудно было припомнить, к чему устремлялись они первое время. Ну, ладили порядком подзапущенный дом; ожидая ребенка, хлопотали о хорошей корове; обзаводились всякими мелочами, не казавшимися, однако, мелкими. Только тогда понял Николай, как истосковался он по таким-то хлопотам. Он пахал землю, сеял в нее зерно, всходившее потом и выраставшее более или менее удачно, за все получал деньги, и это как-то не задерживалось, не оживало и не умирало в нем. А вот домашние дела западали и в память, и в душу, настраивая радостно жить дальше. Они, конечно, и цели ставили себе: родить сына, купить мотоцикл с коляской, чтобы ездить в гости к жениной родне, перекрыть крышу жестью… Но не это заставляло поздно ложиться и рано вставать, а сам настрой, настроение или как там еще? Николай вспоминал его, чувствовал, но не смог бы передать словами. Это, пожалуй, любому трудно — объяснить, почему ему жить охота. И ведь молодые совсем были, вот что интересно…

Два года Катерина собиралась рожать, но ничего у нее не получалось, и дело заканчивалось больницей. В доме пахло лекарствами, а первыми подругами жены стали медичка Лена и завпочтой Вера. У завпочтой была та же слабина. Чего они только втроем не выдумывали! Кастрюлями варили какую-то дрянь, пользуясь которой, Катерина отстраняла Николая от себя на месяц и больше. А то приводила бабку Монашку, которая кропила чистую постель водой из бутылочки, а, уходя, крестила их, говоря: «С богом, детки…» Потом Николай не мог всю ночь отделаться от ощущения, что бабка стоит рядом с кроватью… Только на третий год родился у них долгожданный сын Витька.

После родов Катерина долго и всерьез болела, но и, поправляясь, все толковала, что у нее рак. Николаю в одиночку приходилось выслушивать самые невероятные жалобы и упреки, а Катеринины причитания над Витькой душу выворачивали.

— Золотой мой сынок, — тянула Катерина, укачивая его в люльке, — помрет твоя мамка, и будешь ты голодный и холодный…

— Да ты что делаешь-то? — не выдерживал Николай.

— Ниче, ниче, — быстро меняла тон жена, — подопрет, тогда узнаешь. Но Витьку, и не надейся, тебе не оставлю, мама его заберет!

— Кать, ну ты человек или нет? — пытался пронять, пристыдить ее как-то Николай. — Тебе же двадцать пять лет, а ты причитаешь, как Монашка, даже хуже…

«А может, опять какая-нибудь ворожба? Может, опять от какого-нибудь нечистого духа перестраховывается», — думал он про себя и подговаривал Пашкину жену выведать правду. Татьяна приходила к ним и, беременная во второй раз, приводила своих двойняшек. Они закрывались в горнице и о чем-то долго говорили, заигрывали с девчонками и Витькой, а то чуть ли ни плакали, жалуясь друг другу на что-то. Потом Татьяна докладывала:

— Болеет она, Коль, взаправду. И по женскому, и так, ты не обижайся.

— Болеет, пусть лечится тогда, чего душу-то выматывать?

— А Витьку куда? Пока от груди не оторвет, нечего и думать. Ты уж не перечь ей.

Николай не перечил, осваивал, как шутили потом, смежные специальности. Катерина ходила невеселая, но на судьбу не жаловалась больше. Потом она сделалась здоровой.

Радостей у них и без того прибавилось: у Витьки прорезались новые зубы, он начинал играть с погремушками, лопотать что-то и впервые сказал «ба-ба». Николаю слышалось «па-па», но он помалкивал, опасаясь обид. Катерина пополнела и ела все, вплоть до кислых, перетомленных в печи щей. Спать они снова стали вместе. А три прожитых года Николай условно посчитал за шесть, но сказал об этом только Пашке Микешину.

Он стал неплохо зарабатывать на новом тракторе, и Катерина взялась писать дальше в заведенную со свадьбы сберкнижку. Все как-то скруглилось в их жизни. Зорька приносила бычков, и они два года откармливали их на сдачу («одна тысяча двести» — записала Катерина в книжку). Молока тоже было вволю, и они стали шесть литров в сутки сдавать государству. Потом кто-то подсказал, что если хотеть чего-то по-настоящему, то надо сдавать масло. Совета послушались, и вскоре им выделили стиральную машину. За покупкой в Мордасов Катерина ездила с Пашкой Микешиным и разведала там, что таким макаром можно и мотоцикл заиметь, «Урал» с коляской.

— Пока тебе за работу выделят, помереть можно, — сказала она Николаю. — А так купим на масло и будем к маме ездить.

Николай не возражал. Но быстро нужного количества масла они не набрали, затея провалилась, и Катерина поостыла, даже жалела, что понапрасну обделяла их и, главное, Витьку, который мог бы в сливках купаться.

— Давай теперь ты работай, — сказала она Николаю, в котором уже прочно сидела эта чертова язва.

Изредка Николай жалел, что уже перестала его радовать жизнь сама по себе.

— Мы вроде как состарились, — сказал он однажды Катерине.

— Тебе ли жалеть, — усмехнулась та, — лысый петушок!

От кого-то все же прознала она про его доармейскую «любовь», несуразную, стыдную, и при случае, самом неподходящем, стала укалывать напоминаниями.

— Ветеринарша, поди, слаже была? — спрашивала в постели, и Николай закипал изнутри, стискивая зубы, но выдержки у него пока еще хватало, чтобы тут же не заплатить жене той же монетой.

А начинал он лысеть, в отца, лицо его становилось каким-то глазастым. Когда он неуклюже целовал Витьку, Катерина из ревности, что ли, отстраняла его:

— Не пугай мальчишку, папа!

Но что бы там ни было, ночами он снова принимался ласкать жену.

— Ты угомонишься или нет? — осаживала его иной раз Катерина, но потом вернее всего Николая стала повязывать боль.

Теперь он освободился от нее, победил, можно сказать, но странной была эта победа.

Катерина лежала рядом, он касался плечом ее прохладной спины, но как же далеки они были в эту минуту. Разве что больница развела? Да, там он тосковал оттого, что не ехала Катерина, сердился на нее, а думал ли, как она тут одна? И выходило — не думал, не болела душа, не было следов этой боли. Он только размышлял, чем займется после больницы, а Катерина подумала и сама решила, что ей делать сегодня. Без него, а может быть, и не думая о нем, зная только, что семье нужен хлеб. Он вылеживался после операции, а она уже делала дело, решала за себя и за них. Теперь она была вольна принять любое решение, а он уже и права-то не имел не согласиться, запретить, настоять на своем. Это могло завести куда угодно, понял Николай, и собственное бессилие испугало его. Он стал нахлебником, вот что. На что ему теперь надеяться: на сочувствие, на порядочность жены? А если этого нет, если он в себе самом вдруг не увидел ничего подобного…

Только спустя час или два Николай как-то тяжело и горько забылся мертвым сном без сновидений.

Глава 6

«ИСТОПИ, МАМАНЯ, БАНЮ…»

Утром была минута, когда Николай, часто мигая ресницами, никак не мог сообразить, где он. Жужжала муха, стучала кровь в висках — и все. Ни тебе шума машин, ни хлопанья дверей, ни резких звонков возле столика дежурной… «Дома же я», — сообразил Николай.

С постели он поднялся, когда солнце было уже высоко, а люди заняты делом. Даже Витька тихо игрался кубиками, примостившись на кухне у окна с завернутым листом обоев.

— А где мамка? — сипло спросил Николай.

— Варить ушла, — настороженно взглянув на него, ответил сынишка.

Николай кивнул и пошел умываться во двор. Вода в ведре была уже теплой. Он погружал в нее белые узловатые ладони, зарывался в них лицом, тер, плескался, но это не освежало его.

— Будем завтракать, — сказал он, войдя в дом.

— А мы молочко пили, я не хочу, — отозвался Витька.

— А чаек?

— Ну-у…

«Выспался, сынок чертов», — ругнул себя Николай. С больничными привычками надо было кончать, переламывать их. А неловко он чувствовал себя еще и оттого, что вспомнил ночные свои переживания и устыдился их. Ну, что вот накатило?..

— Тогда, значит, я один, — бодрясь, сказал он Витьке. — А мамка нам ничего не наказывала?

Сынишка помотал головой и взял в руки пистолетик.

— Я постреляю, — сказал и побежал на улицу.

Николай достал из холодильника банку с молоком, налил себе в кружку и включил электроплитку. Помешивая подвернувшимся под руку ножом, подогрел и не спеша выпил потом без хлеба. Этого было достаточно.

Теперь надо было чем-то заняться, чтобы не томиться бездельем, чтобы не донимали непривычные мысли. Он вышел во двор, захватив ключ от мазанки, где лежал у него инструмент и сберегаемый на всякий случай хлам. Отчего-то решил заняться полами в бане; вот-вот провалятся, определил он вчера во время осмотра своего хозяйства.

— Витек, будешь мне помогать? — окликнул сынишку, выглядывавшего что-то через щель в воротах.

— Буду!

— Тогда помогай…

Сам Николай взял топор и гвозди, а Витьке подал рубанок.

— Пошли. В баньке поплотничаем.

Выплеснутая вчера на пол вода уже высохла, в бане стало посвежее — воздух выходил через ототкнутую трубу в крыше. Половые доски здесь не были прибиты с нова́ и теперь, покоробившись, ходили ходуном под ногами. Николай наклонился и легко поднял среднюю, вытащил ее в предбанник. Чиркнул по остальным топором, чтобы потом не перепутать, и стал тоже волоком убирать в предбанник; старался не напрягаться. Переводины внизу оказались, как он и думал, совсем ветхими.

— Лопату и ножовку, пилу такую, донесешь? — спросил он сынишку.

— Донесешь! — Витька с готовностью кивнул и тут же полетел во двор.

«Помощник», — подумал Николай. На переводины он смотрел с сомнением: осилит ли?

Взял с полка́ мочалку, окунул ее в котел и, чуть отжав, потер окно, серое от пыли и копоти. Бренча лопатой, которую небрежно волочил за черенок, вернулся Витька.

— Вот!

— Ну, молодец! — улыбнулся Николай. — Так мы с тобой за лето и дом перестроим! Выйди теперь, я копать буду.

Земля в яме под полом была мягкой, пахла болотом. Он стал отгребать ее от переводин, стараясь напрягать только руки, и в первую же минуту ясно ощутил предел своим силам. Подсовывая лопату, Николай раскачивал переводины, немного подкопал стены, все время думая о комариных своих возможностях. Боли никакой он не чувствовал, но ощущение края, грани, за которой мог случиться срыв и что-то непоправимое, изматывало еще больше. Две переводины он вытаскивал дольше, чем все доски.

— Теперь пойдем новые выпиливать, — сказал Николай Витьке.

— Палочки?

— Бревнышки!

Дрова и старый строевой лес у них лежали штабелем вдоль сада Тимки Урюпина. Николай походил около, высматривая бруски, потом заглянул с торца и нашел что-то подходящее чуть ли не в самой середке.

— Ну что, будем раскатывать, — сказал вслух. — Отойди-ка, Витек, в сторонку…

Он неловко взобрался на штабель и выпрямился, уперев руки в бока. Сверху стал виден Тимкин запущенный сад, пыльные яблони и перепутанные кусты крыжовника, заглушенные лебедой и крапивой. Николай посмотрел на свою сторону и ясно увидел место для своего сада. Надо только забор провести от сарая к бане и от бани на угол Тимкиного сада. Это место сейчас было занято пятка́ми кизяка, потому что навоз каждый год сваливали и вершили в круг как раз посередине намеченного участка. Но ведь круг — не проблема, можно его вынести к тетке Оничке на зады, она против не будет. Зато — сад! Баню смородиной обсадить, стволов шесть яблони…

— А, Витек? — весело спросил Николай, победно глядя сверху на сынишку.

— Че, пап?

— Да ничего! Истопи, маманя, баню, я попариться люблю!

— Че?

— Да ничего! Дальше — кроме детей до шестнадцати лет! Частушка такая.

«Сад — это хорошо», — подумал Николай, отваливая жердины и горбылины. У Тимки не хватило терпения отцово дело продолжить, от ульев в саду только столбики-ножки и остались в лебеде, а уж он бы нашел время. А как хорошо — среди зелени… Из бани без штанов можно ходить!

Повозившись на штабеле, Николай за пять минут устал, как за час. Пробил пот. Но до нужных брусков он добрался и с облегчением сбросил их на землю.

— Пап, ты уморился? — спросил Витька.

— Да, Витек, — вздохнул Николай, осторожно спускаясь со штабеля. — Похоже, рановато мы с тобой за дела взялись.