Том 1. Рассказы и повести

— Слышишь, Габор, — сказала она в один прекрасный день мужу, которого держала под башмаком, — я не могу больше терпеть такое положение.

— Какое положение? — лениво спросил он.

— Я истратила полученное от матери наследство, пятнадцать тысяч форинтов, на твое избрание не для того, чтобы ты стал посмешищем. Я думала возвысить этим род Доманди. А что получается?.. Ты плохой отец семейства, Габор, и к тому же плохой христианин. Ты варвар, настоящий варвар, ты губишь самого себя и всех нас.

— Но чем, дорогая Вильма, чем? Скажи, по крайней мере, в чем я виноват.

— В том, что ты глуп и безволен. Весь свет над тобой смеется, а ты и не замечаешь. Люди на тебя пальцем показывают: «Смотрите, вот старый Доманди, один из парламентских дубов. Он даже рта не смеет открыть». Я умру от стыда, Габор, если это будет продолжаться, и дочь захиреет, сведет себя в могилу… Нет у тебя души, Габор, нет, нет, нет…

Почтенный Габор Доманди, отложив в сторону свою трубку с длинным мундштуком, скрестил руки на груди и с кислой миной пробормотал:

— Ты хоть скажи мне, что я должен делать?

— Посмотри на себя. Кто ты такой? Нуль. Кто к тебе ходит, с кем ты дружишь, какое положение в обществе занимаешь? Никакого. К тебе ходят несколько нищих депутатов без роду-племени, но даже у них ты не пользуешься авторитетом. Они пьют твое вино, обыгрывают тебя в карты. Для дурака и деревянные деньги хороши, а для тебя и это почет. Дальше. Много ли ты сделал для нас, твоей семьи? Ничего. Сумел ли превратить наш дом в светский салон, сумел ли открыть передо мной и своей дочерью двери в те круги, которые соответствуют нашему воспитанию и происхождению? Нет, Габор, ты идешь по ложному пути, ты на краю пропасти!

— Жена, не мучай меня! Мне уже надоело…

— Что тебе надоело? Безделье, игра в карты или вечная эта спячка? Что тебе надоело из этих трех занятий? Ну? Не отвечаешь? Нечего тебе сказать! Ах, Габор, возьми себя в руки и не становись могильщиком своей семьи. У тебя честное, доброе сердце, и ты меня поймешь. Если же нет, тогда пеняй на себя, тогда развод… И чем скорее, тем лучше!

— Вильма, Вильма, успокойся! Ведь я всегда тебя слушаюсь, всегда ценю твои советы.

— Вот это другой разговор. Садись рядом и слушай. Ты должен произнести речь в парламенте!

— Но, дорогая, я не сумею…

— Как я сказала, так и должно быть. Пожалуйста, дорогой старичок! Это необходимо для твоей семьи, для меня.

— Но у меня нет никаких идей.

— Не может этого быть.

— Честное слово.

— Значит, ты отказываешься? — яростно вскричала жена.

— Нет, нет, — простонал Габор Доманди. — Я только прошу: избавь меня от речей, если можно. Ну какая тебе польза от этого?

— Какая польза? Не прикидывайся простофилей. Ты сам отлично знаешь какая. Человек может возвыситься двумя путями: с помощью состояния или благодаря политическому весу. Поверь, дорогой мой, совсем по-иному будет смотреть на тебя свет, если однажды увидит твою речь в газете. Сначала крупными буквами: «Габор Доманди» — а затем: «Уважаемый парламент!» — и так далее. Ох, Габор, как это красиво — быть политическим деятелем. Как это почетно, лестно!

Старик что-то уныло пробормотал.

— Отвечай же! Да или нет? — наседала жена.

— Да, дорогая Вильма! — пролепетал Доманди. — Как-нибудь весной.

— Нет, теперь, завтра или послезавтра! Даю тебе сроку не больше четырех дней. Теперь или никогда!

— Но послушай, мой ангел, сейчас в парламенте ведутся очень трудные, очень сложные дебаты, надо быть семи пядей во лбу, чтобы выступать теперь… Ты ведь знаешь, я не очень-то люблю книги.

— Какие там сложные дебаты! Не пытайся меня обмануть. Я тоже читаю газеты и знаю, что делается в парламенте. Обсуждают финансовый вопрос. Вот ты и выскажешь свои мысли…

— Но если их у меня нет! Потом учти, премьер сейчас попал в критическое положение…

— А тебе какое дело?.. Это даже кстати: министр финансов, уйдя в отставку, не сможет упрекать тебя, что ты не прав. Остальные все равно ничего не смыслят.

Габору Доманди пришлось по вкусу это соображение.

— Конечно, не смыслят… хм, хм… пожалуй, никто ничего не смыслит…

— Разумеется. Если бы смыслили, не отказался бы уже четвертый человек от предложенного премьер-министром портфеля. Итак, записывайся, дорогой друг, но только сегодня же… Раньше, чем через три дня, вряд ли дойдет твоя очередь, а до тех пор ты успеешь придумать, что следует сказать.

— Ты и в самом деле хочешь…

— Не хочу, а требую, Габор.

— Ну, что ж! — сказал, глубоко вздохнув, Доманди, — Пусть! Я пожертвую собой ради вас. Запишусь.

— Только не вздумай в последнюю минуту уйти в кусты. Знаю я вас, безмолвных мамелюков! Смотри же — не то, клянусь, мы больше не будет жить под одной крышей. Хватит с меня унижений.

— Все обещаю, Вильма, не сердись.

— Все — значит, и то, о чем я попрошу тебя сейчас.

— Как? Разве этого мало на сегодня?

— Да, мало, потому что одно связано с другим. Скажи мне, Габор, чего добивается от тебя столько времени молодой Фекете? Впрочем, мне до этого нет дела. Но зачем ты отсылаешь его в салон — навязываешь нам на шею? Может быть, ты заботишься о своей дочке? — добавила она язвительно.

— Из них получилась бы славная пара.

— Не раздражай меня, Габор, не раздражай… Такими речами ты сокращаешь мне жизнь. И без того я всего лишь тень на этом свете, и только любовь к вам удерживает мою душу на нашей бренной земле. Но пока бог не призовет меня к себе, я буду возражать против такого брака. Не хочу, Габор, не допущу! Запомни это твердо. Ты знаешь, я происхожу из рода Сентиллеши, на гербе которого девиз: «Выше!»

— Мне же, признаться, нравится Янош Фекете. Он образован, у него приличные манеры и благородный характер — редкие качества для современного молодого человека согласись сама…

— Из этого ничего не выйдет.

— Ну, как хотите… Я больше не буду посылать его к вам, дорогая, разве уж сам зайдет.

— В таком случае мы будем отсылать его к тебе.

— Пожалуйста. Я во всем уступаю ради мира в доме.

Мир, спокойствие — это единственное, чего желал Габор Доманди. Но как же его взволновало взятое сейчас обязательство! Он словно потерянный бродил по улицам и был так рассеян в клубе, что за вечер раза четыре проиграл в карты.

Адские муки терзали его душу.

Однако семена трагедии были посеяны. Первую ошибку он совершил: записался в число ораторов, и крупные политические газеты не замедлили опубликовать его имя в длинном списке, упомянув как бы вскользь, что это будет первая речь государственного мужа, располагающего пятидесятилетним жизненным опытом.

Ох, как врет, шельмец! Он никогда не хвастался никаким опытом, никогда не зарился на лавровый венок, не жаждал аплодисментов. Ему хотелось провалиться в преисподнюю, лишь бы никогда не настал тот роковой день, тот вторник, когда после какой-нибудь грандиозной речи распорядитель громко назовет его имя: «Габор Доманди!»

И тогда ему придется встать, чувствуя на себе взгляды всего собрания.

О, если бы депутаты удалились в кулуары или оглохли на полчаса — видели бы только движение его губ, но ничего не понимали!..

К сожалению, этого не произошло. Члены парламента не удалились в кулуары и не оглохли, а сам он не оказался в преисподней. Но все-таки с Габором Доманди случилось во вторник нечто необычайное. Он вернулся из парламента на пролетке весь в жару, скрипя зубами от злости, и первым делом закатил такую оплеуху слуге, открывшему дверь, что тот покатился под стол.

— Как ты посмел, злодей?! — яростно прохрипел Доманди. (Это был первый случай, когда его благородие разозлился по-настоящему.) — Закрой ставни, опусти шторы, чтобы никто меня не видел, даже солнечный свет… Я погиб, погиб! — продолжал он, скрипя зубами. — Ох, с каким удивлением смотрел на меня председатель через монокль! Мороз пробирает!.. Мишка! Подложи дров в камин. Чего же хотел от меня председатель?.. Закрой ворота, запри их накрепко, никого не впускай. Мы попали в большую беду, дорогой Мишка. Если кто-нибудь будет спрашивать меня, Скажи, что здесь такой не проживает или что ты меня не знаешь, — словом, что угодно, но только не пускай. Бррр… Я болен… Положи мне под голову подушку, а другую — на живот. Хоть бы согреться! Попробуй, какие у меня холодные руки. Их пожимали министры. Ох, несчастье…

Преданный Мишка суетился вокруг хозяина, который напоминал привидение своим оловянно-серым лицом и замогильным голосом.

— Ваше благородие, может быть сказать кухарке, чтобы она приготовила вам на живот горячий мешочек?

— Не называй меня благородием, какое там благородие! А главное — не впускай ко мне жену и дочь: я не хочу их видеть.

— Хозяйка с дочкой поехали на обед к хромой баронессе, так что вернутся не скоро. А мешочек я принесу. Или, может, лучше горячий блин, завернутый в салфетку? Мне это раз помогло.

— Ты потому так говоришь, злодей, чтобы потом за мое здоровье съесть это лекарство!

В двери постучали.

— Кто там? Нельзя! — прохрипел со злостью Габор Доманди.

— Телеграмма.

— Возьми, Мишка, и прочитай вслух.

Мишка с важным видом развернул бумагу и по слогам прочел:

— «Глубокоуважаемый патриот!..»

— Осел! Посмотри на адрес.

— «Депутату Доманди, улица Зерге». «Глубокоуважаемый патриот! — продолжал Мишка. — Узнав по телеграфу о том грандиозном успехе, который выпал сегодня на долю вашей классической речи в парламенте, мы гордимся, что аплодисменты нации достались представителю нашего округа. Мы приветствуем в вашем лице выдающегося государственного мужа. Вы — новая сияющая звезда, которая своим ярким светом вдохновляет нас». Подпись: «Бойкское казино».

— Порви и брось в огонь! — воскликнул господин Габор, и, хотя зубы его стучали от озноба, лицо вспыхнуло пламенем.

Снова раздался стук в дверь. Новая телеграмма. Интеллигенция Сурдокхазы выражала свое восхищение речью Доманди и уверяла великого уроженца комитата в своем нижайшем почтении.

— Если будут еще, не вскрывай.

А телеграммы несли одну за другой. Их было все больше и больше, — от магнатов, от объединений, от государственных деятелей с громкими именами, которые совсем недавно с холодным презрением взирали на Габора Доманди и в ответ на его приветствие лишь слегка наклоняли голову. Теперь они посылали ему свои визитные карточки с дружескими пожеланиями. Слуги в ливреях один за другим являлись в скромный дом на тихой мещанской улице Зерге. Мишка мучился догадками, не понимая, что могло произойти.

Но вот широко распахнулась дверь, и в комнату ворвалась сама хозяйка. Она бросилась на шею мужу с той неуемной радостью, с какой когда-то, в былые времена…

В руке госпожи Доманди была зажата вечерняя газета, лицо ее сияло торжествующей улыбкой.

— Габор, дорогой мой… Кто бы поверил, кто подумал бы! Я, только я одна знала, что в тебе скрывается талант.

Габор Доманди на этот комплимент ответил хриплым стоном.

— Тебе плохо, дорогой? Ну конечно, большая радость лишила тебя сил. Какой горячий лоб! У тебя жар! Ну ничего, это пройдет. Так всегда бывает после сильных потрясений. Может быть, сварить тебе липового чаю?

— Нет, нет. Оставь меня одного. Я хочу побыть один.

— О, и не подумаю, дорогой. У меня есть лекарство, которое тотчас же исцелит тебя. Посмотри-ка, что здесь написано.

В вечерней газете крупным шрифтом сообщалось, что «на пост министра финансов единственным серьезным претендентом сейчас является Габор Доманди, в сегодняшней речи которого глубоко и верно трактуется экономическое положение страны. Более того, нам стало известно из достоверного источника, что премьер-министр граф Пал Черени намерен сегодня же предложить ему этот пост».

— Это удивительно, сказочно, Габор! Нет, нет, ведь здесь же написано! Хорошо, что ты пришла, Эржи, прочитай и ты, я хочу убедиться, что все это мне не приснилось.

В комнату вошла стройная девушка с прелестными русыми локонами, алыми, как кораллы, губками и самыми красивыми голубыми глазами, какие только можно себе представить. Она напевала какую-то веселую песенку из оперетты, но нескольких газетных строк оказалось достаточно, чтобы ее беззаботное веселье исчезло, а лицо стало бледным.

— Ты тоже бледнеешь от радости, как твой отец. Тебя все приводит в волнение. Надо быть сильной «и в радости и в горе» — таков ведь и девиз моего дяди по отцу: «In prosperis et asperis». Право же, странно иногда проявляется радость.

А между тем прекрасная Эржика отнюдь не была рада. Она очень хорошо знала, что эти почести отдаляют ее от того, кого она так сильно любила. Если ее отец будет сидеть в красном кресле, ей достанется лишь скамья страданий.

В этот момент старый Габор, который до сих пор лежал на диване, сжавшись в комок, встал перед женой в позе, совсем не подобающей министру.

— Жена! — сказал он, пожалуй, первый раз в жизни твердым голосом. — До сих пор ты командовала мной, теперь же я хочу быть хозяином в доме. И я им буду, честное слово. Ясно?

— Будешь, будешь, Габор. Будешь хозяином всей страны, ваше высокопревосходительство.

— Жена! — глухо и зло произнес Габор Доманди. — Если ты скажешь еще хоть одно тщеславное слово, я задушу тебя. Убирайтесь с моих глаз к себе. Я так хочу, я вам приказываю!

— Но, Габор, ради бога, что ты выдумал?.. Мы должны договориться… с минуты на минуту может подъехать министр. Как ты можешь быть таким легкомысленным! Тебя ослепило счастье, а между тем ты всем обязан мне…

Доманди с дикой яростью топнул ногой. На лбу его вздулись вены. Жена еще никогда не видела его таким:

— Ни слова больше! Убирайтесь!

— Ты и на меня сердишься, папа? — кротко спросила девушка.

— И на тебя. Ты причина всех моих бед. Женщины выбежали из комнаты.

— Твой отец сошел с ума! — сказала госпожа Доманди. — Радость оказалась слишком сильна, и сейчас у него какой-то припадок. Но он перебуйствует. Нужно привести все в порядок, ведь может прийти граф. О доченька, какая славная минута! Премьер-министр Венгрии в салоне Доманди!

— Но он может просто написать письмо.

— Нет, нет. У нас, женщин с опытом, огромное чутье. Я верю, знаю, что он будет у нас еще сегодня.

— Ты легковерна, мама. Газетное сообщение может оказаться пустой выдумкой. Я не разбираюсь в политике, но мне все-таки кажется странным, что папа смог произнести такую умную речь.

— Ты ребенок и не понимаешь, что миром правят люди небольшого ума и что счастье любого человека строится на тысяче разных случайностей. Что же касается твоего отца, он человек незаурядный, в нем есть искра божья. Иначе я, дочь Сентиллеши, не пошла бы за него замуж. Да, у твоего отца выдающиеся способности, но беспредельная лень скрывает их.

— Письмо господину депутату, — вошла с докладом горничная.

— Отнеси его благородию в кабинет.

— Никак нельзя, потому что их благородие заперли дверь.