Подарок командиру

…Летом 1967 года сбылась давнишняя мечта Василия: побывать на великой русской реке. Путешествие обещало подарить и еще одну радость — встречу с Лилией Петровной Справчиковой. Зная, что Лиля — уроженка города Куйбышева, он написал в местную газету письмо с просьбой установить ее адрес. Ему ответили.

Теплоход «Н. В. Гоголь» подходил к пристани. Василий сразу узнал Лилю. Она стояла в нарядном платье в окружении дочерей и приветливо махала рукой. Ветер колыхал заметно поседевшие волосы. Он сошел на берег, и они обнялись, как старые добрые друзья. Во взглядах дочерей Лили смешалось удивление и любопытство. Им не верилось, что боевой товарищ мамы, тот бесстрашный, несгибаемый командир роты, о котором она так часто рассказывала, может плакать. А Василий не скрывал слез. Они были красноречивее любых красивых слов. В них выражались безграничная благодарность и признательность за спасение жизни товарищей, за свою жизнь…

…Время и расстояния безвластны для истинной дружбы бывших фронтовиков. Под их гражданским платьем скрыты зарубцевавшиеся раны, на их груди — орденские планки за заслуги перед Родиной. Они идут по жизни, скромные и мужественные, отзывчивые и решительные, приняв пожизненную присягу на верность своему солдатскому и гражданскому долгу.

Полковник П. Казаков

Подарок командиру

Парторг батальона гвардии капитан Семен Елизарович Юдин находился в боевых порядках танков, занимавших оборону. Подойдя к гвардии лейтенанту Луганскому, он спросил:

— Как самочувствие, товарищ именинник?

Луганский сдержанно улыбнулся и тихо сказал:

— Да-а. Такого никогда не забудешь…

Для окружающих этот диалог был совершенно непонятным, О каком имениннике шла речь? Насколько было известно присутствующим, Луганский родился не глубокой осенью, когда происходил этот разговор, а где-то летом. И чего нельзя забыть? Одно ясно: и Юдина, и Луганского связывает какое-то воспоминание. В этот день капитан Юдин ничего не сказал нам, как его ни просили. Лишь много месяцев спустя мы узнали, что с ними произошло.

Имя Александра Сергеевича Луганского к тому времени было хорошо известно во всей нашей 11-й отдельной гвардейской танковой бригаде. Молодой лейтенант, с курчавыми густыми волосами, с приятной, располагающей улыбкой, был любимцем танкистов, общительным собеседником, умеющим бросить и острую шутку, и вставить дельное замечание. Несмотря на молодость, жизнь многому научила его. Грудь Луганского украшали ордена и медали — свидетельство его бесстрашия и мужества.

Ему исполнился двадцать один, когда началась война. Она застала его у самой границы. Со своим танковым полком сержант Луганский принял первые же удары гитлеровских полчищ. Он не думал, что военные знания, которые дала ему, вчерашнему студенту, полковая школа, так скоро пригодятся на полях сражений. Схватки у Топорува и Злочева, Тернополя и Вердичева, Фатежа и Курска, под Харьковом и теперь вот под Сталинградом…

И именно здесь случилось то, о чем мы узнали. Было это 23 августа 1942 года. Экипаж тяжелого танка «КВ» занимал оборону на правом фланге роты на скатах высоты 128,2. С утра палило солнце. В танке было душно. Гитлеровцы не проявляли активности, и было относительно тихо.

— Я, пожалуй, выберусь на воздух, — сказал командир танка Луганский.

В машине остались механик-водитель Иван Лубов, башенный стрелок Василий Иванов и радист Иван Чудин. Некоторое время они сидели молча, посматривая на впередилежащую местность.

— А знаете, друзья, что сегодня за день? — спросил Лубов.

— День, как и вчерашний, такой же душный, — отозвался Чудин.

— Не об этом, — возразил Лубов. — У нашего командира сегодня-то день рождения.

— Да ну? — удивился Иванов. — Знаешь и молчишь. Вот бы подарочек какой организовать, да только где он, магазин-то?

— Что верно, то верно, — согласился Лубов. — Тут может быть только одно — поздравить человека, пожелать дожить до нашей победы.

И в это время они увидели, как к их танку пробирались двое. В руках одного было ведро, сверху замотанное полотном, у другого — сверток. Это были парторг батальона капитан Юдин и старшина.

— А не подарочек ли они принесли? — спросил Чудин.

Старшина поставил ведро рядом с гусеницей, где сидел Луганский, а Юдин положил сверху ведра сверток. Уселись.

— Ну и жарища! — сказал Юдин.

— Парит, как перед дождем, — заметил Луганский. — В танке дышать нечем.

— Пусть вылезают и остальные, — посоветовал Юдин. — Оставь одного для наблюдения, а остальных давай сюда.

Когда Лубов и Чудин вылезли из машины, Юдин немного торжественно и взволнованно начал:

— Александр Сергеевич, дорогой. Разреши нам, боевым друзьям, от души поздравить тебя с днем рождения…

— Воздух! — крикнул высунувшийся из башни Иванов.

Шесть «юнкерсов» незаметно подобрались со стороны солнца и, развернувшись, пошли в пикирование. Лубов и Чудин юркнули в танк. Луганский, Юдин и старшина забрались под днище мощного «КВ».

Через секунду-другую заходила ходуном земля, взметнулись огненные столбы, все заволокло дымом и пылью. За первой партией бомб начали рваться другие. Одна из них угодила в маску танковой пушки, скользнула по ней и ахнула рядом. Многотонный «КВ» на какой-то миг вроде бы приподнялся и тут же грузно осел. В голове у Луганского все замутилось, завертелось. Стало тяжело дышать, невозможно было шевельнуться. Такое же чувство испытывал и Семен Юдин. Казалось, пришел конец.

Когда разорвались последние бомбы, Лубов отбросил люк механика. Перед его глазами зияла и дымилась огромная воронка. «Что с ними?» — тревожно подумал он, с трудом выбираясь из танка. Через верхний люк вылезли остальные члены экипажа. Луганский и Юдин, придавленные стальным днищем, лежали не подавая голоса. Старшина, оказавшийся ближе к корме, выбрался сравнительно легко. Надо немедленно вытаскивать Юдина и Луганского. Вперед тянуть нельзя — мешала вывороченная земля. Оставалось одно — извлекать назад, к корме. Лубов полез под танк. Но пробраться смог лишь до того места, где лежал старшина. Дальше просвет был настолько мал, что Лубов пробиться никак не мог.

— Лопату, быстрее лопату! — крикнул он.

Ребята подали лопату. Лубов начал энергично подкапывать борозду, чтобы облегчить эвакуацию офицеров. Когда борозда была готова, Лубов ухватился за чьи-то ноги и потянул их на себя. Луганский тяжело застонал. Лубов, зацепившись носком сапога за трак гусеницы, напружинился, потянул еще. С большим трудом ему удалось втянуть своего командира в борозду. Луганского извлекли. Он был бледен. Под танком оставался Юдин. Он лежал правее Луганского и чуть дальше к носовой части танка. Опять пошла в ход лопатка. С невероятным усилием вытащили и Юдина.

У пострадавших текла кровь изо рта, оба тяжело дышали. Ребята вытащили из танка флягу с водой. Пришло немало тревожных минут, прежде чем офицеры пришли в себя.

Отдышавшись, сполоснув лицо, Юдин с трудом сказал:

— И все же я хочу поздравить тебя, Саша, с днем рождения. — И они крепко обнялись, по-мужски скупо расцеловались.

Только теперь старшина вспомнил о ведре. Он кинулся к танку. Ведро валялось на боку. Душистый украинский борщ, который старшина нес имениннику и его экипажу, красным пятном расползся по земле. Старшина с сожалением посмотрел на пятно, поднял сверток. В нем чудом уцелели две бутылки вина, банка консервов и буханка хлеба.

… — С днем рождения! — сказал Юдин.

— Спасибо, дорогие друзья, что не забыли в такой день, — и Луганский приложился к кружке.

Но в воздухе опять появились вражеские самолеты. Юдин и старшина побежали в траншею. Луганский с подчиненными скрылись в танке. За бомбежкой начался артиллерийский обстрел. А потом показались немецкие танки. Их было восемнадцать. Они шли на большой скорости. Экипаж приготовился к встрече «гостей». Луганский по-прежнему испытывал тяжелую боль в груди, но внимательно следил за вражескими машинами. Иванов зарядил пушку и не сводил перекрестия прицела с головного танка. Он напряженно ждал команды.

— Огонь! — скомандовал Луганский, и в тот же миг грохнул выстрел. Снаряд точно угодил в цель. Танк стал, и из него повалил дым.

— Огонь! — еще раз скомандовал Луганский. Второй снаряд разорвался рядом с немецким танком. Обнаружив «КВ», гитлеровцы открыли стрельбу по позиции Луганского. Но мощная броня не поддавалась осколкам, барабанившим по борту. Прямо же попасть в танк гитлеровцы не могли. Куча земли, выброшенная бомбой, прикрывала лобовую часть танка. Бой длился несколько часов.

Наступил вечер. Похолодало. На поле сражения стало тихо. Лишь вражеские самолеты волна за волной шли на Сталинград. Там кипело море огня. Друзья выбрались из танка. Они еще раз поздравили Луганского. Пять сожженных и подбитых танков и шесть уничтоженных орудий нарекли своим подарком командиру к дню рождения.

— Сердечное спасибо, друзья, за все: за поздравления, за столь необычный подарок, — сказал взволнованный Луганский. — Этот день я никогда не забуду.

Сержант запаса М. Гречанов

Скрипка

О подоконник звонко ударилась крупная капля. Через открытую форточку потянуло запахом тающего снега. Над крышей соседнего дома вдруг разорвалась серая облачная пелена, и в ее разрывах яркой голубизной сверкнуло небо.

Это была уже весна. Весна великой Победы!

Накануне я целый день трясся в санитарной машине одного прифронтового эвакогоспиталя. К вечеру прибыли в венгерский город Сегед.

— Здесь, — говорили врачи, — подлечитесь месячишко или два и дальше «по этапу» на родину.

— Да, были бы все такие этапы-то, — вслух мечтает мой сосед, коренастый, почти квадратный, среднего роста сержант. Он ранен в живот. Тяжело ранен, но не сдается, крепится. Мне нравятся его оптимизм, духовная сила, жажда жизни.

Не нравится мне сосед по койке справа — белокурый, совсем еще молодой боец Володя Хромов. То ли от сознания того, что он потерял ногу и «теперь никому не нужен», то ли от чего-то другого, только за несколько часов он не проронил ни слова. Уставился серыми глазами в потолок, да так и лежит без движения.

В просторной комнате нас восемнадцать. Иногда слышится стон или тяжелый вздох. Кто-нибудь вдруг помянет нечистого, а заодно и Гитлера. Иной позовет санитарку и потребует «утку». А на дальней угловой койке какой-то солдат-украинец без остановки повторяет одно и то же: «Подай мини гранату, Жора, я их…».

Пополудни принесли обед. Кому что, по строгому назначению врача. Одни съели все без остатка, другие не притронулись к еде. И опять лежим. Перебрасываемся словами, спорим, мечтаем, стонем и… смеемся, несмотря на мучительные боли. И тут я впервые услышал голос Хромова. Он с трудом повернулся на бок, оперся на локоть и, смотря поверх меня, не то спросил, не то констатировал:

— Чего-то их нет, Андрей…

Сержант медленно повернул голову, успокаивающе проговорил:

— Небось придут. Ребята толковые.

Я в недоумении посмотрел на него.

— Верно, ты ведь не знаешь, — стал объяснять Андрей. — Тут к нам музыканты ходят, венгры. Целым оркестром. Ну играют, скажу я тебе…

Оказывается, с тех пор как обосновался здесь госпиталь, музыканты почти каждый день посещают раненых, устраивают для них концерты. Было заметно, что их с нетерпением ожидает не только Володя Хромов.

И вот в начале третьего шефы в сопровождении медсестры появились в дверях. Гурьбой, но без толкотни, стараясь не шуметь, вошли в палату. Привычно выстроились, словно на эстраде, взялись за инструменты. Минута, и все были готовы. Только барабанщик, высокий, сухощавый, с черными тонкими усиками, все еще возился. Ему стали помогать товарищи, и тут я заметил, что на левой руке у него вместо кисти культяпка.

— Иштваном зовут, — заметил при этом сержант. — По- нашему Иван, кажется. А вон тот, со скрипкой, — Ференц. Виолончелист — Янош, а гитарист — тоже Иштван. Иван-второй, если хочешь… Так вот этот Иван-первый руку на фронте потерял. Говорит, целый год прятался от хортистов, нашли. Расстрелять хотели, да какой-то влиятельный родственник заступился, послали на фронт.

— А как же он, рука ведь…

— Приноровился. Бьет-то он правой, а култышкой поддерживает барабан. Да вот сам увидишь.

Сначала я, казалось, не услышал звуков, так тиха, так торжественно-медленна была мелодия. Потом она стала нарастать, по мере того как в игру один за другим включались остальные инструменты. Темп усиливался. Буря звуков то ослабевала, то нарастала с новой силой.

Иштвана-первого нельзя было узнать — он весь преобразился. Глаза его метали молнии, голова резко подергивалась в такт ударам, а уцелевшая рука то неистово била в натянутую кожу, то хваталась за металлические тарелки. И казалось, что их две, этих руки.

Я обвел взором притихшую палату. Исключая нескольких тяжелораненых, все другие, кто сидя, кто лежа в постели, через окна напряженно всматривались в предвесеннюю даль. И чего только не было в их взорах: тоска по родине и ненависть к врагу, воспоминания о прошлом и суровое настоящее… Верно, такими они ходили в бой в Сталинграде и на Дону, на Днепре и под Будапештом. Такими, верно, выглядят их товарищи на подступах к Берлину…

Во время передышки внезапно поднялся Володя Хромов. Вприпрыжку, на двух костылях, он пробрался по проходу к музыкантам. Подойдя к Ференцу, протянул руку:

— Дай-ка, друг. — И присел на ближайшую койку. Не спеша осмотрел скрипку, повел смычком по одной струне. Потом положил скрипку и смычок, вытянул левую руку и пошевелил пальцами.

Со всех сторон послышались недовольные и насмешливые замечания:

— Хромов, не мешай человеку!

— Не играть ли вздумал, Володя?

А Володя все еще продолжал разминку, не обращая внимания на замечания товарищей.

Вдруг словно молния блеснула на лакированной поверхности скрипки, и она как бы вросла между подбородком и плечом Хромова. В тот же миг смычок ударил по струнам, забегал быстро-быстро, а затем поплыл плавно, словно по волнам. И полилась чарующая, волшебная мелодия. В ней слышались и бормотанье хрустального ручейка, и тихие вздохи соснового бора; то донесется рокот далекого морского прибоя, то серебристым колокольчиком рассыплется соловьиная трель. До чего же, должно быть, стосковалось солдатское сердце, если оно так искренне и понятно заговорило на языке Родины!

Солдат играл. Играл просто, без претензий на артистичность, будто бы сидя на улице на куче бревен, окруженный пестрой гурьбой праздничной молодежи. Когда он кончил, аплодисментов не было. Была звенящая тишина да сдержанное дыхание двух десятков искалеченных и огрубевших людей. Впрочем, слушателей оказалось гораздо больше: в дверях и в коридоре толпились врачи, санитары, медицинские сестры и раненые из соседних палат.

Молчание нарушил Иштван-барабанщик. Вытирая платочком глаза и сморкаясь, он подошел к Хромову и протянул ему руку. Потом быстро заговорил о чем-то с Ференцем и вышел.

— Каков Володька, скажи?! — вывел меня из задумчивости сержант Андрей. — Вот поди ж ты, узнай человека…

В это время тихо отворилась дверь, и через нее бочком протиснулся наш маэстро. Усатое лицо Иштвана растянулось в загадочной улыбке. Правой рукой он крепко прижимал к своей груди истрепанный футляр. Секунду постоял на месте, восторженным взглядом обвел всех нас. Потом, словно святыню, поцеловал футляр, и бережно, будто драгоценную вазу, протянул его Хромову.

— Вот, камрад, возьми, — с трудом проговорил он по-русски.

К ним подступил Ференц и, немилосердно коверкая слова, объяснил, что Иштван-барабанщик очарован игрой советского солдата и с радостью дарит ему свою скрипку. Пусть это не творение знаменитого Страдивариуса, а всего лишь обыкновенная, видавшая виды спутница его, Иштвана, молодости. Когда- то, до войны, он тоже был неплохим скрипачом, а вот теперь… Зачем она ему?

…Затем они играли впятером. А я думал о том, сколько замечательных талантов, а может быть, и гениев вычеркнула из жизни война, развязанная проклятыми фашистами!

Николай Флеров

Североморцы

В холодный и ясный день подмосковной осени, когда на лесной тропинке ранним утром прозвенит под ногою тоненькая корочка льда, а в полдень кажется иногда, что снова возвратилось лето, я вспоминаю иную осень, давнее время, заполярный край.

Осень 1944 года была на Севере необычная — не очень холодная, светлая. Снег еще не лег прочно и надолго в ягельных низинах и не закрыл макушки крохотных березок и рябин. И за туманным Кольским заливом, на Рыбачьем, думалось о Москве. Она вспоминалась тогда еще и потому, что все мы, фронтовики, где бы и кто бы ни родился и до того ни жил, кто бы и где бы сейчас ни воевал, — все мы думали о Москве, смотрели в ту сторону, где она от нас находилась. Многие не знали, что в то время были погашены кремлевские рубиновые звезды, но и для тех, кто знал об этом, знакомые темно-красные лучи все равно пробивали мрак ночи, проникали в самые дальние дали, вселяли веру в победу.

Свет их озарял и наши пути наступления 1944 года.

Имя нам было — североморцы. И уже входило в песни и с песнями выходило на морские и океанские просторы:

С туманами и нордами, С кипящею волной В безбрежье за фиордами Встречаться не впервой. И помним, что зовемся мы Не зря североморцами, Не зря храним на Севере Мы Родины покой. Гранитные скалы за далью облаков. Встречай, Ледовитый, советских моряков. А волны встают за грядою гряда. А североморцы в морях, как всегда.

Североморцы, фронтовые друзья мои! Знаю, и для вас всех памятно это время 1944 года. Ведь нам до того еще не приходилось освобождать свои и чужие города. Правда, мы и не отступали. Северный флот не сдавал немецким фашистам своих баз. Ведь это на Севере есть тот пограничный столб, что оставался знаком не перейденной здесь врагом границы.

Североморцы… Вижу их, боевых своих товарищей, вижу и не знаю, как же рассказать о них, если одних Героев Советского Союза за годы Великой Отечественной войны на Северном флоте было более восьмидесяти человек, а летчик Борис Сафонов и катерник Александр Шабалин удостоены этого звания дважды. Дважды получил звание Героя Советского Союза и разведчик Виктор Леонов (второй раз за подвиги в войне с империалистической Японией). А ведь отважными и смелыми людьми, героями боев здесь были все.

Может быть, рассказать о самых ярких победах, о самых необыкновенных человеческих судьбах? Но о них давно уже написаны книги…

Я вновь и вновь перелистываю пожелтевшие от времени страницы фронтовых блокнотов. И нахожу иной раз наскоро сделанные в разное время записи, и думаю, что ведь не сразу пришел он к нам на Север, октябрь 1944 года. Мы готовили его, готовили долго, настойчиво. И мы верили в него за много месяцев и дней до того, как над Мустатунтури запылало пламя артиллерийской подготовки перед наступлением.

И как же не вспомнить мне нынче, что было задолго до 1944 года, — припорошенный майским снегом северный аэродром, застывшие в торжественном молчании ряды летчиков-североморцев и их командир, вставший на колено и целующий шелк врученного только что полку гвардейского Знамени. А за пять минут до того мы с командиром жали друг другу руки, и я всматривался в широкое, чуть скуластое, с добрыми светлыми глазами лицо этого человека, имя которого — Борис Сафонов — было уже известно всей стране.

Борис Сафонов! Фашистские асы не решались идти в открытый бой, если в воздухе был «Сафон», как они его называли.