Без риска остаться живыми

— Хлопин, «выходи строиться!» команда была!.. — Ну и поволок в строй.

Хлопин обычно не отвечал на его наскоки и только однажды, когда Стахов его допек, огрызнулся. Тот как-то, в очередной раз глядя на Ивановы выпирающие кости, поведал всем, как однажды путешественники, чтобы откупиться от людоедов, отдали им Хлопина. Людоеды сочли это смертельной обидой и вернули его обратно, говоря, что они, хоть и людоеды, но такие мослы у них только собакам отдают…

Иван швырнул в обидчика мыло и сердито пробурчал, что если уж Стахов попадет к людоедам, то его надолго хватит — одним языком можно целый людоедский колхоз накормить…

Однако был он невероятно жилист и обладал такой хваткой, что, когда кто-либо пытался с ним в шутку бороться, мгновенно оказывался на полу…

Дождь перестал, и только с крыши еще падали тоненькие струйки. Хлопин услышал, как за углом захлюпали чьи-то шаги, и тут же из-за стены вывернулся немец, втянувший голову в плечи. Он даже не глянул на Ивана и, взбежав по ступенькам, толкнул дверь в коридор. Иван кинулся было за ним, но увидел, как тот влетел в комнату и остановился — помощь Хлопина была не нужна.

Смутная надежда, возникшая в душе Отто Кремера, умерла, не успев оформиться. Он понял, что появление Курта ничего не изменит в этой ситуации что мог невооруженный Курт? Ничего не мог!..

Кремер с каким-то даже оттенком сострадания следил за Куртом, который еще ничего не понял. А Курт, мельком оглядев присутствующих, посчитав их своими, оживленно потирал руки. Взгляд его был устремлен на стол, где стояла бутылка со шнапсом и аппетитно розовело копченое сало. Курт еще раз потер руки и выжидающе поглядел на Отто, всем своим видом показывая, что неплохо бы пропустить несколько глотков. Но никто даже не шевельнулся, чтобы налить ему, а лейтенант смотрел как-то странно и пристально, так что Курт подумал, что у него не в порядке обмундирование. Он оглядел себя — может быть, забыл застегнуть ширинку? Но ширинка была застегнута, и он обиженно отвернулся. Стараясь, однако, не показать обиду, он преувеличенно весело обратился к одному из вновь прибывших:

— Что, дождь загнал? — и похлопал его по плечу. Это был Панасенков. Он сбросил руку Курта со своего плеча таким движением, как будто сбрасывал змею, и хрипло сказал:

— Ну, ты!..

Услышав русскую речь, Курт обомлел. Еще не веря, не желая верить в случившееся, он обвел глазами присутствующих, одетых в такие привычно-знакомые масккостюмы, и только теперь увидел эти чужие лица, чужие глаза, эти русские сапоги на ногах пришельцев!.. Он весь напрягся, и Отто увидел, как явственно обозначились лопатки под пестрой тканью костюма. Чувство сожаления мгновенно сменилось опасением, как бы Курт не совершил необдуманного поступка.

— Курт, ты, кажется, хотел выпить? — сказал он, стараясь произносить слова как можно спокойнее.

Лопатки Курта обострились еще больше, но вдруг обмякли, как бы растаяли, растворились в пятнистой ткани, и весь он обмяк. Однако же, когда он повернулся и пошел к столу, Отто заметил нечто такое, что заставило его внимательнее приглядеться к Курту: да, конечно, испуг, да, конечно, изумление — все это было написано на лице Курта, но во всем его облике не было той панической отрешенности, когда руки опускаются сами собой. Глядя, как Курт из-под век бросает быстрые взгляды, оценивая обстановку, Отто подумал, что на этого можно будет положиться в случае… В каком случае?..

Он понимал, что в данный момент тот самый безошибочный случай вряд ли может представиться: ливень кончился, а это значит, что русские сейчас поднимут их и поведут в свою часть. Придется искать случай в дороге.

Отто налил Курту, потом себе и всем остальным. Делал он это медленно, все еще надеясь оттянуть ту минуту, когда русский лейтенант прикажет им встать.

Отто не выпускал из поля зрения русского офицера. Более того русский офицер был самым главным объектом внимания. Остальное делалось как бы само собой…

Вот и сейчас Отто услышал, как русский лейтенант что-то сказал стоявшему рядом с ним разведчику. Наверно — у Отто защемило в груди — приказал приготовиться конвоировать пленных…

Но русский разведчик направился к печке, взял стоявшую там на полочке кружку и, возвратившись, подал ее своему лейтенанту. Русский лейтенант шагнул к столу, ловко сгреб бутылку с остатками шнапса и вылил половину содержимого в кружку. Затем поднял ее и, обведя взглядом сидящих за столом, предложил тост:

— Гитлер капут!..

Отто увидел все сразу: как оцепенели Конрад и Вилли, как холуйски потянулся со своей кружкой Ганс, как вздрогнул и рванулся Курт. Отто успел положить ладонь на плечо Курта и придавить его к скамейке. Левой он ударил по руке Ганса, отчего из его кружки выплеснулось немного шнапса… Нет, дело было вовсе не в железной выдержке. Просто это был второй удар. Первый был, когда русский налил свою кружку и поднял ее. До этого момента Кремер все понимал. Русский лейтенант снова спутал все мысли!.. Так, значит, дело было не в ливне?.. Чего же он хочет?.. Чего же — будь он проклят! — хочет этот русский?!

Отто видел по глазам лейтенанта, что тот принял какое-то решение. И для выполнения этого решения русскому нужно, чтобы все было спокойно…

Кремер оглядел испуганного его движением Ганса, и отчаянная мысль, оттеснившая все другие мысли, пришла к нему: «А-а, ты хочешь спокойствия? Так не будет этого!» Он в два глотка выпил шнапс, схватил бутылку, плеснул себе и русскому, который только что поставил на стол опорожненную кружку. Подняв свою, глядя с холодным бешенством в глаза русскому, он сказал, громко и четко выговаривая слова:

— Сталин капут!..

Пименов уже в тот самый момент, когда произносил тост, сообразил, что допустил оплошность. «Гитлер капут!» он сказал машинально — много раз за последнее время этот тост поднимался среди своих. Но, как говорится, слово не воробей… И Пименов сразу же приготовился к неизбежной, как ему казалось, реакции немцев. Когда же один из них угодливо поднял свою кружку, а офицер придержал другого — того, что только появился, — положив ему руку на плечо, он облегченно вздохнул: «Пронесло…»

Инциденты были сейчас ни к чему — требовалось до конца сбить немцев с толку, не дать им возможности догадаться, что происходит. Для этого Пименов и налил себе кружку — пусть поломают голову…

Но лейтенант рано утешал себя. Когда он услышал от немца те самые слова, как удержался, не натворил непоправимого — он бы не смог объяснить. Палец сам лег на спусковой крючок автомата… Но в последнее мгновение сообразил: «Провокация!»

— Стоять!

Это он сказал для своих. И после паузы, переведя дух, добавил, обращаясь к немцам:

— Нет, это нам не подходит… Видимо, мы не сойдемся… Он кивком головы показал своим на выход. Один за другим разведчики покинули комнату. Последним уходил Пименов. Уже в дверях он обернулся:

— Ауфвидерзеен!

Отступив к лесу, лейтенант приказал Панасенкову перегнать лошадей через дорогу и там дожидаться. Потом с остальными разведчиками залег так, чтобы никто не мог выскользнуть из мызы незамеченным.

Немцы не заставили себя долго ждать. Скачала один вышел на крыльцо, прошелся перед домом, затем вышли остальные, все так же неспешно прошли через двор — и вдруг, подойдя к кустарнику, за которым начинался лес, бросились прочь, что было сил.

— Пошли, — сказал Пименов, и разведчики двинулись следом.

9

Страх безостановочно гнал их все дальше и дальше от этого проклятого места. Они не были новичками — ни сам Отто Кремер, ни Конрад, ни Ганс, ни Вилли, ни Курт. Обученные и обстрелянные, они успели побывать в таких переделках, что, казалось, попадись им на пути легион рогатиков из преисподней, они бы не дрогнули… Но тут все было непонятно. Действия русских не поддавались никакой логике. Почему они отпустили такую добычу? Шутка ли немецкий лейтенант и еще четыре солдата, и не просто солдата, а четыре разведчика!.. Почему, черт возьми, им оставили оружие?.. Именно из-за этой непонятности страх так долго не покидал их. Он усугублялся еще погодой: шумела мокрая после ливня листва, шуршала хвоя, перезваниваясь, падали тяжелые капли, и звон их доносился со всех сторон, иногда усиливаясь то слева, то справа, то сзади… И в каждом шорохе, стуке, звоне чудились чьи-то шаги!.. Когда под ногой кого-нибудь из них с треском ломалась ветка, все вздрагивали и убыстряли шаги — им казалось, что треск слышен далеко вокруг, и снова безотчетный страх торопил их — скорей, скорей, скорей!..

Только где-то на десятом километре Отто Кремер почувствовал, что задыхается, — так быстро он шел, почти бежал, и так же быстро бежали за ним остальные. Он остановился, чтобы перевести дыхание. За ним, сгрудившись, остановилась вся группа. Отто обернулся, предостерегающе поднял руку и стал вслушиваться в шорохи и звоны лесной чащи. На гладком лбу лейтенанта напряженно выветвились тонкие морщинки. Так он простоял минуты две, медленно поворачивая голову то в одну, то в другую стороны. Но что можно было услышать в этом хаосе разнообразнейших звуков?! Пожав плечами, он зашагал снова, но уже медленнее, и поскольку острое чувство страха притупилось временем, усталостью и однообразием, он опять смог думать, анализировать, восстанавливая прошедшие события.

Шаг за шагом припоминая случившееся, лейтенант поймал себя на том, что он подсознательно старается уйти от догадки, которая давно родилась и все пытается пробиться на поверхность, а он топит ее, топит… До сих пор топил, но теперь уже не может. Пора признаться: русский лейтенант перехитрил его. Ошибка заключалась в том, что Отто в своих размышлениях отталкивался от собственной персоны и своих четверых разведчиков. А они вовсе не нужны были русским. Русским нужна была их дивизия! И он, Отто Кремер, лейтенант Кремер, ведет сейчас русских кратчайшим путем к расположению своей части… Надо быть совершенным идиотом, чтобы не сообразить сразу, для чего русские отпустили их. Единственное, что он мог привести себе в оправдание, — невероятность всей истории. Но что же делать теперь? Попытаться увести русских в ложном направлении?

Отто Кремер отмахнулся от этой мысли. Поздно! Поздно, мой друг. Ты уже указал направление. Теперь не обманешь этого славянина. Любой вольт в сторону будет разгадан. К тому же — ведь это риск. Ведь русские могут разозлиться, что их пытаются водить за нос.

Что же делать?

Позаботиться о самом себе.

Это не трусость. Он человек культурный, родовитый, цивилизованный. Он должен сохранить себя не только для себя — для Германии. И поэтому, не стесняясь, перехитрить судьбу, перевернуть обстоятельства, которые складываются против него. Прежде всего — добраться до своей части невредимым. Если не делать глупостей, это возможно. Затем каким-то образом скрыть это дурацкое приключение в мызе. Идеальный случай — уничтожить своих ребят, чтобы не было свидетелей.

Однако это исключено, голыми руками их не возьмешь, они сами кого хочешь уничтожат. Но ведь свидетелей все же не должно быть! Не должно быть…

«И не будет! — озарило его. — Не будет, если связать их круговой порукой. Связать их общей кровью».

Кремер оглядел своих парней. На Вилли можно положиться слепо. И на Курта если ему не расчет продавать. И на Конрада — если он будет бояться по-настоящему, если он влипнет по-настоящему. А вот Ганс… Ганс, который так угодливо бросился чокаться с русским лейтенантом — это слизняк. Он продаст при случае, не задумываясь. Так почему бы не воспользоваться его кровью? — чтобы спаять остальных парней, чтобы они увязли в этой крови — а Ганс замолчал навсегда?

Когда эта мысль окончательно вызрела, Отто остановился.

Сопровождать было легко — разведчики устроили немцам «коридорчик»: слева шли Пименов и Стахов, справа — Тяглый и Хлопин. Поначалу, правда, пришлось поднажать — обалдевшие фрицы уносили ноги с завидной резвостью…

Пименов не сомневался, что до сих пор все делал правильно, хотя видел далеко впереди мелькающие фигурки немцев, что-то ныло в душе: «Эх, жаль!» Но с другой стороны, всех не перебьешь, да и задача так не стоит… Кто-то должен будет после воины восстанавливать, скажем, тот же Берлин, о котором в сводках говорилось, что он подвергается интенсивным бомбардировкам союзников…

Стахов, шедший впереди, думал о лейтенанте. Тогда, в мызе, он не очень-то понял замысел Пименова и только теперь оценил его по достоинству. «Вот это был спектакль! — думал он, изредка покачивая головой от восхищения и украдкой оглядываясь на лейтенанта. — Артист!»…

Он представил себе, как, вернувшись, будет рассказывать дружкам о хитром замысле командира, как те будут охать и ахать, а некоторые недоверчиво щуриться и показывать согнутый указательный палец: загибаешь, дескать!..

В это мгновение он снова увидел немцев, вышедших на небольшую поляну. Офицер остановился, к нему подтянулись остальные. Стахов оглянулся, поймал взгляд Пименова и сделал ему знаки рукой: сначала загреб ладонью к себе, предлагая лейтенанту подойти, потом быстро повернул руку ладонью книзу и произвел несколько движений, означавших, что подходить нужно, не обнаруживая себя. Пименов кивнул в ответ и приблизился совсем неслышно.

Немцы, сбившись в плотную кучку, внимательно слушали своего офицера, который что-то говорил им, изредка взмахивая правой рукой, сжатой в кулак. Вдруг один из немцев отскочил, замахал руками. Заметался. Судя по тому, как он поворачивал голову из стороны в сторону, ему хотелось объяснить что-то сразу всем. Он протягивал руки то к одному, то к другому, но все четверо отчужденно смотрели на него. Тогда. он закричал, повернулся и побежал, но двое догнали его и повалили на землю. Один из них сорвал ремень с автомата и связал им поверженному немцу руки, заломив их за спину. Потом они его бросили, подошли к офицеру и снова стали совещаться, оглядываясь по сторонам. Наконец до чего-то договорились, стали расстегивать масккостюмы и вытаскивать брючные ремни. Высокий темноволосый немец собрал их, связал и сделал петлю.

Потом они повесили своего связанного товарища.

Офицер все поглядывал на часы. Минут через пять он взглянул в последний раз, махнул рукой — и те двое, что держали конец ремня, отпустили его, и повешенный грузно свалился на мокрую траву. Все разобрали ремни, подпоясались, застегнули масккостюмы и быстро пошли прочь.

Пименов обернулся к Стахову. Тот был бледен; скулы четко вырезались на его лице.

— За мной, — негромко сказал лейтенант и, уже двинувшись, добавил: — Шире шаг…

Лицо мертвого Ганса поразило Кремера. Раньше Отто посмеивался про себя, глядя на круглолицего с маленькими глазками солдатика, который носил челку и подстригал усы «под фюрера». Наивное стремление походить на своего вождя вначале вызвало возмущение у Отто — это же карикатура! Но он решил не поднимать этот вопрос. Можно было влипнуть в неприятную историю, ведь неизвестно, как могли истолковать его замечание. Поэтому он ничего не сказал Гансу, мнимое же сходство стало его только забавлять…

Но мертвый Ганс преобразился. Вдруг каким-то неведомым образом его лицо, вытянутое и раздернутое смертью, совершенно потеряло прежнее выражение. Оно стало просто другим. Оно было теперь похоже на лицо фюрера…

Кремер отвернулся и зашагал прочь. За ним двинулись все остальные. Шагая меж стволов, Отто еще некоторое время никак не мог отделаться от тоскливого ощущения этой внезапно возникшей похожести. Это ведь лицо Гитлера… Только мертвого Гитлера…

Впереди показался просвет. Наконец-то она, просека! Отто на ходу расстегнул планшет и взглянул на карту: еще два километра, и они будут у себя. Он вспомнил, как русский лейтенант внимательно рассматривал эту карту, пытаясь найти на ней хоть какие-нибудь отметки… Хорошо, что его учили в школе разведки. «Помните, Кремер, — никаких отметок, все — в уме». Он застегнул планшет и ускорил шаги. Уже преодолев просеку наполовину, Отто вдруг увидел, как на той стороне ее качнулись ветки кустарника, и из него вышли двое русских. Кремер беспомощно оглянулся. Сзади них из леса выходили еще двое. Бессильная злоба комком подкатила к горлу Кремера. Вот теперь конец. Вот теперь, когда автомат русского лейтенанта не просто висит на его груди, а направлен в твою грудь, Отто Кремер, — теперь точно конец.

— Ваффен хинлеген!..

Русский лейтенант произнес ту самую команду, которой Отто ждал и не дождался там, в мызе. Но теперь он уже знал, почему там не было этой команды. Он услышал глухие звуки за спиной — звуки падающих в траву автоматов, И тогда он сорвал с плеча свой «шмайссер», бросил на землю и в ярости стал топтать его ногами…

10

Они уже вышли к мызе и, растянувшись цепочкой, пересекали поляну, когда шедший впереди всех старшина Тяглый вдруг закричал:

— Ложись!..

Лейтенант Пименов замыкал группу и вначале ничего не понял. Тяглый стал отступать как-то в сторону, стараясь не упускать из виду пленных и в то же время наставляя автомат в сторону ельничка на кромке леса по ту сторону поляны. Пименов глянул туда же — и увидел выходящих из леса немцев. Их было много, и они обнаружили разведчиков. Это было видно по их действиям: вышедшие первыми держали автоматы наготове, следовавшие за ними перебегали, забирая левее и левее, стараясь отрезать разведчиков от леса и вытеснить их на открытое место в сторону дороги…

Мозг сработал мгновенно: «Стахову — влево, в кусты… и чтобы не дал немцам зайти в тыл… Тяглому — к забору мызы, вправо… Отходить за мызу и под ее прикрытием — через дорогу… А там — на лошадей и ходу!..»

Но сейчас же, поверх всех этих ординарных соображений всплыло одно: донесение должно быть доставлено обязательно!.. Уйти, может, и удастся… А Панасенков должен уйти!..

Пименов набрал воздуха в легкие и закричал громко, как только мог:

— Витя! Доложи — немцы находятся в двенадцати километрах на юго-запад от мызы!.. Повторяю: немцы находятся в двенадцати километрах на юго-запад от мызы!..

Пименов не ждал ответа — Панасенков должен был догадаться, что выдавать себя нельзя — и теперь занялся немцами. Прежде всего — четверка пленных. Вместо того чтобы лечь, как приказал им старшина, они набросились на Тяглого и сбили его с ног. Потом побежали через поляну, крича по-немецки: «Мы свои! Мы свои!»…

Пименов целился тщательно, как, может быть, никогда еще не целился за всю войну. Немецкий офицер бежал, прыгая из стороны в сторону, но Пименов не выпускал его из прорези прицела: теперь он не хотел, чтобы этот немец после войны строил новую Германию…

Очередь была короткой, немец упал сразу, и лейтенант точно знал, что ему уже не встать… И сразу отпустило напряжение, он как-то расслабился и мысль снова заработала четко. Он крикнул Тяглому, чтобы тот отползал к забору, Стахову же только показал рукой на кусты слева, и тот, мотнув головой — понял! — скользнул между веток.

Дробно ударили автоматы с опушки, и лейтенант почувствовал, как левое бедро обожгло. Он упал и пополз чуть-чуть вправо — там стоял старый замшелый пенек. За этим пеньком и устроился. Толстый, выгнувшийся дугой, корень образовал нечто вроде амбразуры. Пименов просунул под него автомат и, поймав на мушку бегущего немца, нажал на спусковой крючок. Немец упал…

«Надо хоть минут десяток придержать их здесь… — думал Пименов. — Пусть Панасенков ускачет подальше…»

Он посмотрел влево и порадовался тому, как действует Стахов. Тот бил короткими очередями и после двух-трех очередей переползал на другую сторону обширного куста. Постреляв оттуда, снова возвращался на старое место… Справа, от забора вел огонь Тяглый.

«Пора уходить…» — подумал Пименов и оглянулся, прикидывая путь, которым удобнее было бы отойти. Он наметил себе пункты, где можно было после перебежки переждать огонь, и поднялся…

Когда он, часто и прерывисто дыша, плюхнулся за куст, который стоял недалеко от забора мызы на западной стороне ее, ему послышалась стрельба из-за дороги. Не может быть!.. Неужели Панасенков не слышал приказа?! Пименов прислушался и совершенно явственно услышал длинные очереди с той стороны дороги. Он скрипнул зубами от злости и отчаяния… Дурак!.. Ах, дурак!..

Этот мальчишка рвется в бой!.. Ну, конечно же, — это его первый бой!.. Слева рокотнула я осеклась очередь… Пименов томительно ждал ее повторения, но повторения не было и не было… Значит, Стахов…

Пименов механически, сквозь горькую догадку о судьбе Стахова, подумал о том, что сейчас немцы свободно смогут продвинуться ему в тыл… Но додумать он не успел — справа, раз за разом, простучало несколько суматошных очередей, потом раздался взрыв… И снова Пименов отметил: «И Тяглый… уж раз свою противотанковую ахнул…»

Теперь он знал, что и ему не уйти. Но не это его пугало: он слушал и слушал, как стучат из-за дороги очереди панасенковского автомата и мучительно думал, догадается ли тот наконец, что ему надо выполнять приказ!.. Но, вот, не стало слышно очередей от Панасенкова, и лейтенант облегченно вздохнул: одумался!..

И когда пуля ударила ему в грудь, он все еще думал о том, что, слава богу, Панасенков догадался, наконец…

Едва услышав повторенный дважды приказ лейтенанта, Панасенков метнулся было к лошадям, но, увидев в просвете между соснами гитлеровцев, заходивших во фланг разведчикам, остановился. Ему показалось — он не смог пересчитать их, — но ему показалось, что их было очень много. «Конец ребятам!» — подумал он и тут же ужаснулся своей мысли, ужаснулся тому, что подумал о них уже отдельно от себя. И перед ним с неумолимой ясностью промелькнул весь сегодняшний день, вернее то, что из этого дня относилось непосредственно к нему. И стыд, горячий и злой стыд, пронизал все его естество. Он мгновенно вспомнил, как там, на Гауе, нелепо тыкал стволом автомата в лицо пленного фрица, и то, как суетился в мызе, и ту, как ему показалось, «отставку», когда его оставили здесь с лошадьми. И вот теперь ему — уходить? Уходить и остаться живым? Уходить — а здесь будут погибать его товарищи?!

И приказ был забыт напрочь… Панасенков бросился к дороге, продираясь сквозь кусты напрямик, не замечая хлещущих по лицу веток. Свалившись в кювет, он пристроил на бровке автомат и, как только очередной немец выскочил из-за елочки, дал длинную очередь. Немец упал, а он строчил и строчил, и спохватился только тогда, когда кончился рожок.

Если бы его тогда спросили, целился ли он — он не смог бы ответить. Наверное, раз тот упал. Но он не помнил. Просто он очень хотел убить. И убил.

Панасенков нажал на защелку, вынул пустой рожок, сунул его, не глядя, за голенище и вставил новый. Смертно просвиристев, над самой головой пролетел рой пуль. Срезанная ими ветка упала ему на пилотку и защекотала за ухом. Он недоуменно смахнул ее, не сразу догадавшись, откуда она взялась. Вторая очередь заставила его ткнуться носом в сырую стенку кювета, — пули прошли совсем низко. Панасенков отполз чуть-чуть вправо: ему показалось, что там кювет глубже. Осторожно выглянул. Все его тело тряслось мелкой дрожью.

Но это не был страх. Он дрожал от возбуждения. Наконец-то он ведет бой свой первый бой! И он никуда не уйдет отсюда!

Там, на другой стороне дороги, снова замелькали серо-зеленые фигурки. Но теперь Панасенков старательно выцеливал бегущих, бил короткими очередями. После каждой очереди прислушивался и радовался, когда со стороны мызы откликались автоматы разведчиков.

Потом он снова стрелял по бегущим и удивлялся тому, как они падали, и радовался, что он не зря лежит в этом сыром кювете. В одну из пауз он обратил внимание, что от мызы стучит уже только один автомат, и затревожился: что там: у них? Но немцы опять начали перебежки, и он стрелял, стрелял, стрелял… Кончился второй рожок. Меняя его, он повернулся на правый бок и вдруг ощутил резкий удар в левое плечо. «Какая здоровая ветка свалилась», — подумал он. Но по плечу побежало что-то липкое и горячее. Он повернул голову и увидел, как сквозь ткань гимнастерки проступало и ширилось темное пятно. «Ранен?» удивленно подумал Панасенков и попробовал пошевелить левой рукой. Рука не двигалась. Он испуганно приподнялся, и в этот момент второй удар опрокинул его…

…Настойчиво стучали дятлы. Они стучали непривычно быстро, а главное, громко — так громко, что стук их, отдаваясь в голове, мешал сосредоточиться. А ему нужно было обязательно сосредоточиться, чтобы вспомнить что-то самое главное… Что же было?.. Ах да — они выскочили из мызы, оставив там тех, и лейтенант торопливо объяснил ему, Панасенкову, что надо перегнать лошадей за дорогу, так, чтобы те в мызе услышали и подумали, будто все уехали… И он гнал коней через дорогу… А дальше все заволакивала обида, горше которой и придумать нельзя: его оставили, как мальчишку, который больше ни на что не способен, кроме как стеречь лошадей… А потом был бой. И падали серо-зеленые фигурки под его очередями. Но не это он силился вспомнить. Это было до боя…

Что же это было?..

Он начинал вспоминать все сначала, и снова слышал скороговорку лейтенанта, снова гнал коней через дорогу… А дальше опять захлестывала волной обида, и он никак не мог вспомнить то самое…

В короткой жизни Панасенкова не много было обид, которые помнились бы долго. Лишь одну он не мог забыть, нанесенную ему еще в детстве, когда он учился в пятом классе. Жил он тогда с отцом и матерью в одноэтажном доме прямо возле линии железной дороги, на которой отец работал ремонтником. Мимо окон проносились пышущие паром локомотивы, из окошек которых выглядывали черные с белозубыми улыбками машинисты. Виктор мечтал стать машинистом, но после поездки в «Артек», куда его послали за то, что он больше всех собрал металлолома, — душа его раздвоилась. Когда он увидел море и уходящие за линию горизонта корабли, он решил стать капитаном дальнего плавания, хотя мечта о вождении грохочущих локомотивов оставалась в его душе. Отец и мать частенько посмеивались над его раздвоенностью. Он любил их бездумно — просто любил, потому что — родители. Мать существовала для того, чтобы кормить и латать штаны, штопать носки, стирать. Отец — чтобы ходить в школу, когда вызывали родителей, и стегать ремнем. Стегал больше для порядка, и Витька привык, хныкал лишь для того, чтобы показать, будто ему больно и в самом деле. Соседского же Леньку, Витькиного дружка и однокашника, Ленькин отец бил смертным боем. И вот однажды, когда на школьном дворе футбольный матч между пятым «А» и пятым «Б» был в разгаре, Ленька разбил мячом окно в учительской. Виктор представил себе, что будет с Ленькой дома, и взял вину на себя. Отцу Виктора предложили возместить «нанесенный ущерб». Он отстегал сына, но платить не стал, а вставил стекло сам. Витька, гордый своим поступком, побежал на улицу. И там он увидел Леньку. Под левым глазом друга багровел огромный синяк. Оказывается, Ленькин отец избил сына «для профилактики» — тоже, дескать, там был, небось без него не обошлось!.. Виктор был потрясен напрасностью своей жертвы и никак не мог простить Ленькиному отцу этой обиды…

Дятлы перестали стучать как-то сразу. От наступившей тишины Панасенков очнулся и открыл глаза. Прямо над головой висела надломленная пулей ветка. Она держалась на тонкой ленточке коры и тихо покачивалась. Сквозь поредевшую листву кустарника проглядывал рыжеватый ствол сосенки, уходившей кроной в белые-белые облака…

И в этой тишине вдруг отчетливо, словно Панасенков услышал его только сейчас, прозвучал приказ лейтенанта: «Доложи — немцы находятся в двенадцати километрах на юго-запад от мызы! Повторяю…»

Так вот чего он никак не мог вспомнить!

И сразу с ужасающей ясностью до него дошел смысл наступившей тишины: никаких дятлов не было. Просто замолчали автоматы, и молчание их не нужно было объяснять.

Что же он наделал!.. Что же он наделал!..

Это ему, Панасенкову, приказывал командир уходить, потому что никто, кроме него, не мог добраться до своих и доложить… А почему, собственно, только он?.. У них тоже была еще возможность уйти, отстреливаясь. Они были в лесу, не на открытом месте, и…

Новая мысль ожгла его мозг: могли уйти… а могли и не уйти… Да-да, могли уйти, а могли и не уйти!..

А он мог!..

Потому лейтенант и выбрал его, чтобы — наверняка…