ЕСЛИ СУЖДЕНО ПОГИБНУТЬ

Каппель отрицательно покачал головой:

— И Синюкова не выручим, и разведчиков потеряем.

— Жаль, — с огорчением произнес Вырыпаев. — Самарских становится все меньше и меньше.

— Ладно, будь по-твоему, — сказал Каппель, — посылаем разведчиков. Хоть я и не склонен действовать по принципу «вдруг», но Синюкова жалко. Далеко его увезти не могли, он наверняка где-то здесь, на реке Белой.— Лицо у Каппеля неожиданно дернулось: генерал вспомнил совещание, которое проводил черным морозным утром в Кургане, тогда ни один командир на вопрос, верит ли он своим солдатам, не ответил «да». В то далекое утро у него впервые в жизни по хребту пополз неприятный холодок. Он пополз и сейчас. — Жаль Синюкова, — повторил генерал.

На следующий день батальон Павлова — вернее, те остатки людей, что еще находились в строю, — выбили красных из деревушки, где были взяты в плен Синюков и Трошин. Бой был коротким и жестоким. В плен захватили двести человек красноармейцев и двадцать семь пулеметов.

Подобрали и Митяя Ал ямина. Целые сутки он пролежал в куче убитых солдат и выполз к своим, когда те появились в селе.

Но этот успех был едва ли не единственным среди целой череды поражений — белые начали откатываться на восток. Генерал Лебедев потерял инициативу. Ставка Верховного правителя никак не могла свести концы с концами, собраться, образовать кулак, чтобы дать отпор. Белые терпели поражение за поражением — красные били так, что от противника только перья летели. Города переходили к красным, как костяшки на счетах: р-раз! — и город, который только что держали белые, перескакивал к красным, д-два! — и второй город оказывался у кого-нибудь из талантливых красных военачальников.

Генерал Лебедев, видя такое дело, лишь мослаки на пальцах кусал да часами простаивал перед оперативной картой — пытался сообразить, что надо делать.

Именно в это тяжелое время Каппель и подумал: почему бы не пройтись опустошающим рейдом по тылам красных?

Взять да посадить на коней тысячи две человек — из старой, еще самарской гвардии либо из тех, что еще старее — солдат и офицеров, которые ходили с ним в атаки в составе корниловских батальонов, досаждали немцам на Западном фронте, — и малость попартизанить. Точно так же, как красные партизанят в белых тылах.

Население на красной территории, насколько было известно Каппелю, недовольно политикой военного коммунизма, так что две тысячи сабель запросто могут превратиться в шесть тысяч — к ним обязательно примкнут опытные рубаки, которые ныне отсиживаются в красном тылу на печках.

Вырыпаев, преданный друг, идею генерала поддержал:

— Очень хорошая может получиться акция.

Слово «акция» тогда было модным.

Генерал же произнес грустно, тихо, словно говорил только для самого себя:

— Может быть, нам суждено погибнуть...

Он понимал, что партизанские рейды не панацея, которая поможет победить красных, но в том, что их нажим на фронте здорово ослабеет и белые перестанут пятиться, был уверен твердо. Красные будут вынуждены часть своих сил оттянуть для борьбы с летучим отрядом...

Словом, предложение это было дельным.

Лебедев ответил, по обыкновению, бестолково, и в словах его звучали нотки непозволительной иронии, уместной лишь в трактире: «Ставка не располагает такими ресурсами, чтобы рисковать двумя тысячами всадников».

Каппель с досадой бросил шифрограмму на стол:

— Дурак!

Позже инспектор артиллерии фронта генерал Прибылович признался Вырыпаеву, что главную роль в этом отказе сыграли личные мотивы: Лебедев завидовал Каппелю, не мог простить генералу не только его победы, а даже то, что Каппель вообще существует на белом свете.

Ах, эти дрязги, эти шуры-муры, интриги и толкотня под пыльным омским ковром! Уже гибелью пахло, а Лебедев все будто играл в игрушки, изображал из себя лощеного, нравящегося дамам чиновника. Для укрепления солдатского духа в окопах Лебедев послал на фронт генерала Дитерихса. Тот объехал армии Пепеляева, Лохвицкого, Сахарова и вернулся в Омск удрученный, черный, как туча.

Будучи человеком честным, он не стал ничего скрывать и доложил Верховному правителю все как есть.

— Ни Пепеляев, ни Лохвицкий, ни Сахаров сдержать красных не смогут, — сказал он и, понимая, что адмирал ждал от него совсем других вестей, виновато понурил голову.

Лебедев, находившийся в кабинете адмирала, театрально заломил руки и прошептал совершенно не слышно, без всякого звука — просто «поработал губами я

— Вы убили Александра Васильевича!

Адмирал помрачнел, насупился, спросил, нервно дернув левой щекой:

— Что предлагаете делать?

— Эвакуировать Ставку на восток.

— Дайте мне день на размышления, — попросил Колчак, — я подумаю.

Вечером того же дня в Омске появился командующий Третьей армией Сахаров, старый генерал.

— Омск нельзя ни в коем случае оставлять, — заявил он Верховному правителю, время от времени смахивая большими красными пальцами с глаз мелкие мутные слезки, — надо защищаться. Собраться в кулак, вот в такой вот, — он показал Колчаку потный багровый кулак — в помещении было душно, — и звездануть им красным между глаз... Чтобы искры посыпались далеко-далеко...

Идея Колчаку понравилась.

В тот же вечер была подписана бумага о смещении Дитерихса с поста главнокомандующего всеми колчаковскими силами (он занимал этот пост формально, все дела за него вершил Лебедев), на его место был назначен командарм-три — Сахаров — серый генерал, которому не армией бы командовать, а максимум — батальоном.

Командармом-три стал Каппель. Адмирал не забыл его и, несмотря на протестующие телодвижения Лебедева, подписал такое распоряжение.

В окно проскользнул вечерний солнечный лучик, пробежался по адмиральскому столу. Колчак не удержался, улыбнулся. Это была первая его улыбка за последние полторы недели.

Начальник Ставки не отрывал взгляда от документа о новом назначении Каппеля, под которым адмирал поставил свою подпись.

— Напрасно, выше высокопревосходительство, — пасмурней лицом, произнес Лебедев, — вы допустили ошибку.

— Я допустил ошибку в другом — в том, что слишком поздно подписал это распоряжение, — сказал Колчак, захлопывая папку с приказами. — Я вас не задерживаю.

Лебедев ушел. За окнами летали белые мухи, мело, зима в этом году пришла ранняя. Чувствовалось, что она будет жестокой. По пустынной улице, задирая голову, храпя и раздувая широкие ноздри, промчалась неоседланная лошадь — сорвалась где-то с привязи и теперь стремилась удрать подальше от людей. Следом за лошадью пронесся кудрявый снежный столб — это черт проехал на своей персональной карете.

Пахло разорением, бедой, слезами, кровью.

Белые продолжали отступать, смена главнокомандующего ничего не дала: Сахаров был еще более слабым генералом, чем Дитерихс. Правда, умел лихо носить мундир — с этаким юнкерским пижонством — и ловко подхватывать золоченую саблю, чтобы забраться в автомобиль. Обстановка на фронте становилась все хуже, накаленнее. Не успел Каппель вступить в командование частями Третьей армии, как армия оказалась прижатой к дымящемуся черному Иртышу — еще немного, и люди будут опрокинуты в воду.

Пришлось срочно организовывать оборону. Из подручных, что называется, средств. Без окопов. Мерзлую крепкую землю можно было взять только ломами. Ножами, штыками рыли норы, переворачивали телеги, обкладываясь колесами, бревнами, камнями, разворачивали пушки. По чугунно-темной воде Иртыша стремительно плыли льдины. Слишком уж быстрая, слишком страшная и своенравная эта река — нет на нее окорота. Отступающие части едва сдерживали напор красных.

Переправ не было. С низких, по-гнилому вспученных небес валил пышный снег. Нужен был хороший мороз, а им пока и не пахло, под ногами что-то противно хлюпало, окостеневшая мерзлая земля словно была полита из ведра чем-то противным, похожим на помои. Люди матерились: было невмоготу. Один из офицеров — артиллерийский прапорщик, у которого не выдержали нервы, притиснул снизу к подбородку браунинг и снес себе половину лица. Когда к нему подбежали, прапорщик сидел, прислонившись к телеге, без головы, в левой руке он сжимал записку: «Закопайте меня здесь, на берегу Иртыша. Я буду оберегать души тех, кто тут погибнет».

Пришлось взяться за ломы, чтобы расковырять землю и похоронить артиллериста.

А река не хотела уходить под железный прозрачный панцирь — по ней целыми охапками, громоздясь, плыла шуга, иногда рядом с берегом проскальзывала перевернутая вверх брюхом рыба.

Несколько солдат плюхнулись на берегу на колени, вздернули вверх бородатые лица:

— Господи, помоги! Не дай сгинуть!

Крестились они истово, широко.

Помогло — к ночи небо вызвездило, затрещал морозец, деревья от него тоже затрещали; в кромешной темноте, вязкой, колдовской, убого освещенной кострами, Иртыш встал, уже утром по нему побежали повозки, поначалу легкие, потом потихоньку потянулись люди, а вечером стали переправлять «товар» потяжелее, хотя до артиллерии дело пока не дошло.

Последним через Иртыш переправился штаб Каппеля.

Новый главнокомандующий очень скоро отказался от мысли сделать Омск неприступной крепостью (весь город был оклеен листовками, хвастливо объявляющими, что Омск неприступен, бумагу на листовки отпустили качественную, омичи ее очень любили, ею хорошо было подтирать задницу, не было общественного сортира, где бы на гвозде не красовалась стопка этих листовок); придя к адмиралу, генерал Сахаров заявил, что Омск не удержать — наступила пора оставить город.

Надо было видеть лицо адмирала, поверившего этому суетливому краснолицему старику, — впрочем, на адмирала в этот момент лучше было не смотреть. Зрелище было печальным. Колчак готов был заскрежетать зубами, только зубов у него почти не осталось — потерял на севере, во время полярных походов.

— Вон отсюда! — только и выдохнул он.

Сахаров исчез.

Омск напоминал город, который был подвергнут артиллерийскому обстрелу: улицы, засыпанные штабными бумагами — канцелярия Верховного правителя забрала с собой только самые необходимые документы, убитые лошади, трупы которых никто не думал убирать, сломанные повозки, бревна, вывернутые из развороченных пятистенок, люди с заплаканными лицами — надо было срочно эвакуироваться, а на железной дороге не оставалось ни одного свободного вагона — все вагоны ушли под литерные эшелоны адмирала. Впрочем, ради справедливости надо заметить, что далеко не все лица были заплаканными. По всему городу неслись крики, визг; торжествующие мародеры, пользуясь неразберихой, опустошали лавки, вовсю гуляла пьяная матросня с несуществующей Иртышской флотилии...

Страшно было находиться в таком городе, сердце сжималось в тоске... Всякое отступление бывает похоже на конец света.

С реки налетал морозный ветер, выбивал из глаз слезы. Каппель отворачивался от ветра, прикрывал лицо перчаткой.

Рядом с ним ехал, кривовато держась в седле — прострелило спину, — полковник Вырыпаев (уже полковник), чуть поодаль держался адъютант Бржезовский — поручик, не растерявший в походных условиях ни светского лоска, ни стати, ни жажды жизни, ни благоразумия. Настоящий военный, белая кость.

Вырыпаев, держась за луку седла, шептал обреченно:

— Все смешалось, абсолютно все... Светопреставление. Кто поможет нам?

Каппель молчал. Бржезовский настороженно поглядывал по сторонам: как бы из-за угла какого-нибудь толстостенного особняка не высунулся обрез красного налетчика. Поручик Бржезовский ощущал ответственность за жизнь генерала Каппеля.

На углу улицы, украшенном перевернутой повозкой, будто памятником — две сломанные оглобли слепо глядели в небо и походили на стволы орудий, — к Каппелю кинулась простоволосая женщина в мужской поддевке:

— Господин генерал! Ваше превосходительство, помогите! Последнюю лошадь забрали!

Глаза женщины были залиты слезами, они сыпались из-под век будто горох. Женщина умоляюще протянула к Каппелю руки. Тот остановил лошадь.

— Помогите! — Слезы из глаз женщины посыпались еще сильнее.

Каппель опустил голову — ему было стыдно перед женщиной, хотя он ни в чем не был виноват. Произнес тихо, едва слышно:

— Простите нас! — повернул голову к Бржезовскому: — Поручик, разберитесь!

Поручик ни в чем не сумел помочь женщине — лошадь у нее забрали три дня назад. Супостата, который это сделал, теперь не найти с огнем.

На следующем перекрестке Каппеля презрительно смерил с головы до ног интеллигент в добротном пальто, при пенсне с золоченым зажимом и бородкой «буланже», в которой застряли крошки недавно съеденного хлеба.

— Генерал! — брезгливо произнес интеллигент. — Догенералились!

На заборах болтались приказы Сахарова, извещающие о том, что город превращен в неприступную крепость, — пустые бумажки... Каппель направлялся на станцию — там имелась надежная телефонная связь, генералу надо было срочно связаться со своим тылом — он не знал, что там происходит: Сахаров как вышестоящий начальник не передал ему никаких дел.

— Безумие какое-то, — пробормотал Вырыпаев, оглядев очередной забор, оклеенный сахаровскими бумажками.

Из-за забора неожиданно высунулся работяга в замызганной телогрейке, в рваной шапке с вольно болтающимися ушами, лишенными завязок, всунул в рот два пальца и оглушительно свистнул.

Бржезовский немедленно схватился за кобуру. Работяга поспешно нырнул за забор.

На угрюмой станционной площади ветер крутил снеговые хвосты; жесткая крупа с металлическим шорохом всаживалась в стены домов, гремела о водосточные трубы, сползала вниз, подхватывалась и неслась дальше.

Едва подъехали к вокзалу, как на ступенях возник всклокоченный телефонист, прижимающий к лицу большой серый платок — у телефониста была инфлюэнца, и он оглушительно чихал.

— Генерала Каппеля к телефону! — прокричал телефонист зычно — в его щуплом теле жил громовой голос.— Требует Верховный!

Колчак поздравил Каппеля с присвоением ему звания генерал-лейтенанта — извинился, что сделал это с опозданием, затем сказал, что через несколько минут подпишет указ о назначении Каппеля главнокомандующим всеми вооруженными силами.

— Генерал Сахаров не оправдал надежд, — с горечью произнес Колчак.

— Ваше высокопревосходительство, есть много командиров старше и опытнее меня, — сказал Каппель. — Я же не подготовлен к такой роли. Почему вы предлагаете этот пост именно мне?

— Потому что только вам, Владимир Оскарович, я могу доверять, — сказал Колчак.— Больше некому.

Через час Каппелю прямо там же, на станции, был вручен пришедший по телефону приказ о назначении его главнокомандующим. Каппель оказался в арьергарде отступления, в последних рядах тех, кто покидал Омск.

Опасное это дело — последним покидать город, так и в плен угодить недолго.

В первых рядах отступающих находился штаб главнокомандующего — ушел так далеко, что сразу и не догнать. Железнодорожные пути были забиты, пробка на пробке, места в вагонах люди брали со стрельбой. Генерал Сахаров дела новому главнокомандующему не сдал и, спасая себя, поспешно устремился на восток.

Единственное, что передали Каппелю от Сахарова — вздорный план в тощей картонной папочке, разработанный неряшливо, второпях. Автор плана наивно полагал, что под Ново-Николаевском можно успешно заманить в ловушку и разбить все красные партизанские силы.

Каппель, познакомившись с планом, отодвинул папочку от себя. Попросил Вырыпаева:

— Спрячь это куда-нибудь подальше. Бред какой-то!

— Что, совсем сдал генерал Сахаров?

— Не все у него в прошлом было плохо, Василий Осипович. Но... наступил предел. Сработался человек.

Без штаба, не имея под руками управленческих рычагов — да что там рычагов, даже простых нитей, которые хоть и рвутся, но все равно с их помощью, худо-бедно, можно управлять, — Каппель не мог командовать вооруженными силами Колчака. Хорошо хоть управление Третьей армией успел перехватить до этого повального отступления.

В вагон Каппеля принесли телеграмму от Верховного — адмирал просил срочно прибыть в Ново-Николаевск для встречи с ним. Каппель поспешил в Ново-Николаевск. По дороге сделал несколько попыток растолкать заторы на железнодорожных путях, но не преуспел в этом: дорога была забита так, что и ужу не проскользнуть. Поезда, сумевшие вырваться из заторов и двинувшиеся в путь, оказывались настолько переполнены, что люди срывались с подножек, грохались прямо под колеса, на рельсы... Когда Каппель прибыл в Ново-Николаевский вокзал, оказалось, что Верховного там нет.

Отбыл. Не дождался. Куда отбыл — неведомо.

Через час Каппелю принесли телеграмму: Верховный правитель остановился в Тайге, ждет главнокомандующего там.

Каппель прибыл в Тайгу и вновь не застал Колчака — адмирал отбыл в Судженку, это в тридцати километрах от Тайги.

В Тайге остановился эшелон генерала Сахарова. Все вагоны эшелона — все до единого — были оцеплены солдатами. К винтовкам примкнуты штыки, на кончиках штыков играют кровавые отсветы морозного солнца. Каппель повернулся к Бржезовскому: