Командир легендарного крейсера

Руднев отправился в 14-й и 18-й экипажи, чтобы проститься с боевыми товарищами…

Дома его ожидали многочисленные друзья и знакомые, а также добрых полтора десятка корреспондентов русских и иностранных газет и многочисленные фотографы.

Почта принесла множество приглашений от различных обществ и учебных заведений с просьбой посетить их и рассказать о «Варяге». Поздно ночью, когда гости разъехались, Руднев тщательно разобрал все приглашения, составил расписание, когда и где побывать, и написал ответы. На эти посещения ушло более трех недель.

Времени на лечение почти не оставалось, а рана была серьезная. Врачи предупреждали о том, что острые головные боли могут стать хроническими и настаивали на госпитальном режиме и полном покое, но Руднев не соглашался на это. Он все еще надеялся на свое былое железное здоровье.

5

Слава о «Варяге» распространялась все шире по необъятным просторам русской земли. В газетах и журналах печатались стихотворения, песни, сказания, посвященные «Варягу». Одна из песен стала подлинно народной:

Наверх вы, товарищи, все по местам! Последний парад наступает… Врагу не сдается наш гордый «Варяг», Пощады никто не желает! Все вымпелы вьются, и цепи гремят, Наверх якоря поднимают, Готовьтеся к бою! Орудия в ряд На солнце зловеще сверкают. И с пристани верной мы в битву пойдем, На встречу грозящего ада, За родину в море открытом умрем, Где ждет нас бессмертья награда… Свистит, и гремит, и грохочет кругом, Гром пушек, шипенье снарядов, И стал наш бесстрашный и гордый «Варяг» Подобен кромешному аду. В предсмертных мученьях трепещут тела, Вкруг грохот, и дым, и стенанья, И судно охвачено морем огня, Настала минута прощанья: «Прощайте, товарищи, с богом, ура! Кипящее море под нами! Не думали мы еще с вами вчера, Что нынче умрем под волнами. Не скажут ни камень, ни крест, где легли Во славу мы русского флага, Лишь волны морские прославят одни Геройскую гибель «Варяга».

Автором слов этой песни был немецкий поэт Рудольф Грейнц. Слова ее были впервые опубликованы в немецком журнале «Югенд» (№ 10 от 25 февраля 1904 года), буквально через несколько дней после боя у Чемульпо. Перевод ее появился в «Новом журнале иностранной литературы» в апреле 1904 года. Песня была положена на музыку в России неизвестным композитором. В первых изданиях нот песни вместо автора музыки указывались аранжировщики, хотя в одном из них композитором ошибочно назван А. Н. Яковлев[7].

Сохранилась до наших дней, тоже став народной, и другая песня о героях Чемульпо:

Плещут холодные волны, Бьются о берег морской, Носятся чайки над морем, Крики их полны тоской. Носятся белые чайки, Что-то встревожило их, Чу!.. загремели раскаты Взрывов далеких, глухих. Там, среди шумного моря, Вьется андреевский стяг, Бьется с неравною силой Гордый красавец «Варяг». Сбита высокая мачта, Броня пробита на нем, Борется стойко команда С морем, врагом и огнем. Пенится Желтое море, Волны сердито шумят, С вражьих морских великанов Выстрелы чаще летят. Реже с «Варяга» несется К ворогу грозный ответ… «Чайки! Снесите отчизне Русских героев привет. Миру всему передайте, Чайки, печальную весть: В битве врагу мы не сдались — Пали за русскую честь! Мы пред врагом не спустили Славный андреевский стяг, Сами взорвали «Корейца», Нами потоплен «Варяг»!» Видели белые чайки: Скрылся в волнах богатырь, Смолкли раскаты орудий, Стихла далекая ширь… Плещут холодные волны, Бьются о берег морской, Чайки несутся в Россию, Крики их полны тоской…

Это стихотворение принадлежит перу поэта-любителя чиновника Я. Н. Репнинского и было опубликовано в «Рижском вестнике» 21 февраля 1904 г. Музыку к стихам написал Ф. Н. Богородицкий, тогда студент Юрьевского университета.

6

Приказом от 10 июня 1904 года Руднев был назначен командиром 14-го флотского экипажа и одновременно командиром строившегося в Петербурге эскадренного броненосца (линкора) «Андрей Первозванный».

В состав экипажа, кроме «Андрея Первозванного», входили крейсер второго ранга «Изумруд», мореходная канонерская лодка «Грозящий», две канонерки, транспорт «Волга» и канонерка береговой обороны «Бурун». Экипаж размещался в огромном здании, занимавшем целый квартал, — Крюковских казармах. Фасадом здание выходило на Мойку около Поцелуева моста. Своим названием мост был обязан с давних пор тому, что здесь прощались матросы-новобранцы с родными, так как дальше к экипажу провожающих не допускали.

Руднев поселился в казенной квартире при экипаже. Здоровье его продолжало ухудшаться. Врачи предписали специальное лечение, возможное в те времена только за границей.

Получив двухмесячный отпуск, Руднев отправился с семьей на швейцарский курорт Бэ (Bex-les-Bains).

Как только норд-экспресс Петербург — Париж пересек немецкую границу, в киосках и у газетчиков замелькали газеты, журналы, открытки с портретами командира «Варяга» и снимками героического корабля. К счастью Руднева, в поезде его не узнали, поэтому ему удалось избежать роли «русской диковины». Зато в Берлине, где Рудневы предполагали задержаться дня на три для осмотра города, в отеле его распознали быстро. При регистрации паспортов в бюро гостиницы Руднева любезно спросили, не он ли тот самый командир русского героического корабля, но он выдал себя за однофамильца. Однако не тут-то было! Нашелся не в меру любопытный, который отправился в русское посольство, где и установил, что этот Руднев «тот самый». В гостиницу нагрянула ватага репортеров. Руднев, что называется, принял их в штыки и энергично потребовал, чтобы администрация отеля обеспечила ему спокойный отдых. Это ему обещали, но попросили все же уделить полчаса на интервью. Пришлось согласиться.

Однако и на другой день посещения репортеров и просто любопытных продолжались. Пришлось покинуть Берлин, вернее, бежать из него.

На курорте в Швейцарии Руднев уже не пытался скрыть свою личность. В первый же вечер, когда ничего не подозревавшие Рудневы вошли в столовую отеля, все находившиеся здесь встали, оркестр исполнил русский марш, один из обедавших немцев произнес приветственную речь, а французская девочка поднесла Рудневу огромный букет роз, перевязанный георгиевской лентой. Все это произошло столь неожиданно, что Руднев растерялся и с трудом нашел слова для ответной речи.

Пребывание на курорте в Бэ принесло Рудневу пользу. Главное было не в ране, уже почти зажившей, а в контузии головы, причинявшей жестокие страдания. Он аккуратно соблюдал предписанный врачами режим и оказался очень послушным пациентом, стремясь как можно быстрее восстановить здоровье для продолжения морской службы.

Привыкший с детства к нетронутой деревенской природе, Руднев всю жизнь горячо любил экскурсии, прогулки. Он повторял:

— Здоровье нужно черпать из природы, а не из аптеки!

На курорте ему показалось тягостным предписание полного покоя и даже частично постельного режима. Но врачи после двухнедельного лечения, видя заметное улучшение, разрешили ему совершать прогулки, а затем и более продолжительные экскурсии. Руднев с женой и старшим сыном поднимался в горы и обошел все окрестности Бэ в долине Роны.

Здесь у Руднева произошло знакомство, оказавшее заметное влияние на его политические взгляды. В отель прибыл с взрослой дочерью Г. В. Плеханов. Руднев неоднократно слышал об этом выдающемся пропагандисте марксизма в России, и взгляды и убеждения таких людей вызывали у него интерес и уважение. Поэтому Руднев поспешил сам завязать знакомство с Плехановым, и вскоре между ними установились дружеские отношения.

Хотя жена Руднева Мария Николаевна, опасаясь доноса, не одобряла это знакомство, муж не изменил отношения к Плеханову. Они часто совершали совместные прогулки по окрестностям и вели беседы. Дочь Плеханова, отличавшаяся веселым характером, острила по поводу необычного знакомства: политический эмигрант и царский флигель-адъютант!

Руднева поражали глубокие, всесторонние знания собеседника. Впервые он познакомился с основами марксизма. Руднев приобрел звукозаписывающий аппарат — фонограф (диктофон), только что появившийся в продаже, и записал несколько высказываний Плеханова.

Перед отъездом Руднев шутил, что таможенные чиновники и жандармы дорого дали бы за восковые валики с записями. К счастью, по своему званию Руднев мог не предъявлять багаж для проверки на границе.

Всю свою последующую жизнь Руднев с особым уважением вспоминал о Плеханове, о беседах с ним. Резко критическое отношение его к самодержавному строю еще более укрепилось.

Здесь же, на курорте, у Руднева состоялось несколько бесед с женой, положивших начало первым за всю их совместную жизнь разногласиям. Однажды, сидя с нею на скамье в парке, он пожалел, что подобные курорты совершенно недоступны для народа.

— А разве нельзя у нас, на Кавказе, да и в других местах, создать курорты, доступные простым людям, тем более для человека физического труда? — говорил Руднев. — Разве нельзя было бы отправить раненых варяжцев, скажем, на Кавказ? Сколько пользы принесло бы им курортное лечение!

Он продолжал:

— Эти расходы не нанесли бы ущерба казне. Осталось бы на пьяный разгул, который идет во дворце. Кстати сказать, я страшусь возвращения в Петербург, где стану причастен ко всему этому по должности флигель-адъютанта его императорского величества! Не знаю, смогу ли это вынести…

Встретив недружелюбный взгляд Марии Николаевны, Руднев умолк. Он не сразу понял, чем вызвано ее недовольство. После паузы жена сказала:

— Всеволод, ты и себя сгноишь в Петропавловке, и детей погубишь, если не изменишь отношения к начальству, не перестанешь меньше говорить о матросах.

Заметив, что муж хочет возражать, Мария Николаевна энергично продолжала:

— Подожди, выслушай меня. Тебе не известно, что говорили в морских кругах после возвращения Бэра из Порт-Артура! А мне все передали, когда я вернулась в Петербург. Тебе про это я не писала, не желая расстраивать. Тебя называли покровителем бунтовщиков. И из порта тебя убрали за неуживчивый характер, непочтительность к наместнику Алексееву. Оставайся таким как есть, но измени отношение к высшему начальству. Я не ропщу, что моя жизнь уходит… — Губы ее задрожали и сквозь слезы она закончила: — Только и делаю, что встречаю да провожаю тебя. Во многом согласна с тобой, но не хочу жить под постоянной угрозой. Пожалей, если не себя и меня, то хотя бы детей!..

Заметив приближение посторонних, они поднялись и направились в безлюдную сторону парка. Пройдя немного, Мария Николаевна обратилась к мужу:

— Почему ты молчишь?

Тогда он заговорил:

— Давай разберемся по порядку. Первое: ты против моего отношения к людям, прежде всего к матросам? Да или нет?

— Нет, нет, — заспешила она, — нисколько. Я даже не против того, что они часто ходят к тебе, хотя мне приходится слышать колкости от знакомых по этому поводу.

— Хорошо, это главное, а мнение знакомых — чепуха. Кроме того, изменить нашу жизнь, наши привычки уже не в силах ни ты, ни я. Поздно. Второе: ты против моего отношения к начальству?

— Да, да, это главное, — торопливо сказала Мария Николаевна.

— Разберемся в этом. Ведь ты никогда не была против моего нетерпимого отношения ко всякой несправедливости, ко всякому хамству по отношению к людям, не так ли? Ты же знаешь, не могу я с моим характером подлаживаться к какому-нибудь самодуру-сатрапу, унижаться перед ним, терпеть его высокомерие!

— Ты ужасен, Всеволод! — воскликнула Мария Николаевна. — А флаг для тебя уже не святыня?

— Подожди, я понял твои сомнения, — возразил Руднев. — Родной стране, флагу я служу честно. Здесь меня никто упрекнуть не посмеет!

Медленно двигаясь по аллее, они долго молчали. Затем снова заговорил Руднев:

— Ну, хорошо, успокойся, постараюсь несколько изменить отношение к начальству, но предупреждаю: подлаживаться не буду, это не в моем характере. Значит, условились?

И он ласково взглянул на жену, которая вытерла слезы и ответила:

— Не сердись на меня. Ведь ты должен понять: не за себя волнуюсь — за детей, за их будущее…

Подходило к концу пребывание Рудневых в Швейцарии. Рана зажила. От нее остался лишь большой рубец на правой стороне головы, но боль часто давала себя знать. Специальным приказом по морскому министерству Рудневу было разрешено во всех случаях носить в связи с этим вместо треуголки, давившей голову, фуражку.

С невеселым чувством думал Руднев о возвращении домой. Он очень скучал по России, но тяготила мысль о дворцовой службе, о новых обязанностях в столичном «обществе».

VII

Тяжелые испытания

1

В Петербург Всеволод Федорович Руднев возвратился из отпуска 22 июля. С радостью встретили моряки 14-го экипажа нового командира.

К этому времени морским министром был назначен вице-адмирал Бирилев, хорошо знавший Руднева по совместному плаванию на броненосце «Гангут» в 1893 году, командиром которого Бирилев тогда был.

Он высоко ценил Руднева, как знатока морского дела, но недружелюбно относился к нему за гуманное отношение к матросам, так как сам был жестоким командиром.

Много сил отнимала у Руднева деятельность на новом поприще. Дела от своего предшественника он принял в запущенном состоянии. Особое внимание пришлось обратить на техническую подготовку личного состава экипажа, проводить больше занятий на кораблях, переработать учебные планы. Руднев добился улучшения бытовых условий матросов. На него легло и личное наблюдение за строящимися кораблями, в конструкцию которых он вносил поправки на основе богатой морской практики. Например, для линейного корабля «Андрей Первозванный» удалось добиться изменения части проекта на основании опыта боя «Варяга»: были улучшены защита палубных орудий от осколков, а также боевая рубка.

Вскоре по возвращении Руднева вызвали к министру императорского двора для вручения инструкции и расписания дежурств во дворце. С этого времени для него началась та тягостная часть службы, которая послужила темой неприятной беседы с женой на курорте. Один или два раза в месяц, а иногда и чаще, к подъезду квартиры Руднева подкатывал экипаж, отвозивший его в Зимний дворец или на вокзал, когда царь жил в Царском Селе, а оттуда в специальном свитском поезде («свинском», как его называл Руднев) он ехал в Царское Село, где у вокзала ожидал другой экипаж, доставлявший его в Александровский дворец.

Царское правительство еще раз для видимости проявило внимание к героям Чемульпо, утвердив в память знаменательного боя серебряную медаль для ношения на груди. Медалью награждались все участники боя «Варяга» и «Корейца». Рудневу вручили ее по возвращении из отпуска. Он невесело пошутил:

— Это мне последняя серебряная пилюля!

В память русско-японской войны 1904–1905 гг. также была выбита медаль, связанная с курьезной историей. На обратной стороне медали была странная надпись: «Да вознесет вас господь в свое время». Слова «в свое время» царь написал на полях доклада об учреждении медали, имея в виду, что в данный момент вопрос о ней поднят несвоевременно, министр же счел царскую надпись за добавление к словам в представленном проекте.

Руднев находил время для работы в ряде общественных организаций и учреждений. Все это требовало сильного напряжения, но не тяготило его. Зато глубоко возмущали дворцовые интриги, продажность, разврат сановников и членов царской фамилии, которых Руднев узнал во всей отвратительной наготе. Все чаще он возвращался после дежурств во дворце в самом мрачном настроении, столь несвойственном его жизнерадостной натуре, охваченный тяжелым раздумьем о том, как устранить уродливое социальное неравенство и несправедливость. Как у всех офицеров, жизнь Руднева была тщательно изолирована от народа, и он мог общаться только с людьми своего круга.

Руднев, как и другие немногие прогрессивные офицеры, стремился вырваться из этого заколдованного круга. Он хорошо знал матросов, а через них имел довольно ясное представление о жизни простого народа. Этому способствовали и впечатления, полученные при жизни в деревне. Но Руднев не знал тогда, что именно в этом забитом, неграмотном, угнетенном народе таились великие силы, способные дать практический ответ на все возникающие вопросы о переустройстве общества. Только в период первой русской революции 1905 года Руднев начал отчетливо сознавать силу народа, но уже было поздно: подорванное здоровье, изгнание из флота и столицы не дали ему возможности практически осуществить свои передовые взгляды. А пока Руднев протестовал, упрекал, спорил с начальством, всячески защищал матросов. Ничто не останавливало его в этом неравном единоборстве.

Жена тяжело переживала усиливающееся раздражение мужа, принималась уговаривать его, взывала к терпению. И каждый раз он кривил душой, обещая, как он выражался, «познать мудрость лицемерия».

Возвращаясь из дворца, Руднев привозил новости, казавшиеся жене неправдоподобными, чудовищными.

— Вот, послушай, — рассказывал Руднев. — Морской министр вице-адмирал Бирилев — любимец царя и свиты. А за что он снискал расположение? За то, что считается непревзойденным рассказчиком еврейских анекдотов, да еще за то, что ползает на четвереньках по залам, катая на спине наследника Алексея. А шталмейстер Николай Маклаков[8] потешает царскую семью, изображая… влюбленную пантеру! И это государственные деятели, которым дано право вершить судьбу народа! — возмущался Руднев.

О царице он говорил:

— Эта немка, ставшая русской императрицей, до сих пор не удосужилась выучиться говорить по-русски! Утверждают, что у нее доброе сердце, что она посещает раненых в госпиталях. Но это не выражение доброты, а просто развлечение, вносящее разнообразие в монотонную дворцовую жизнь. Представь себе русскую царицу, говорящую с русским солдатом через переводчика! Да что там, всего не расскажешь, с чем приходится сталкиваться во время дежурств и что я вижу собственными глазами. Ты знаешь жену военного министра? За спиной у муженька она обделывает весьма прибыльные делишки и придумала хитроумный способ добывать деньги на туалеты. К ней часто обращаются за протекцией в поисках доходного места, выгодной концессии, высокого поста. Она любезно соглашается помочь, но при прощании предлагает визитеру осмотреть ее коллекцию птичек, сидящих в особой комнате. «Вы, кажется, большой любитель этих прелестных созданий? С удовольствием уступлю вам одно из них. Вот в этой клетке сидит птичка простая и стоит недорого (называется сумма), а вот эта более редкая — и цена ей выше. А вот редчайший экземпляр, стоящий десять тысяч рублей!» Проситель, уразумев суть дела, платит соответствующую сумму, забирает клетку с птицей и в скором времени получает желаемое.

А вот еще один эпизод из дворцовой жизни, который рассказал Руднев. Однажды на парадном приеме сановники ожидали выхода царской четы. По залу важно расхаживал министр двора граф Фредерикс. Подкравшийся к нему сзади наследник Алексей прицепил старику к нижней части спины какую-то веточку в виде хвоста. Никто из присутствующих не посмел ничего сказать министру, но Руднев по прямоте своей подошел к нему, снял с его мундира шутовское украшение и погрозил пальцем маленькому Алексею. Присутствующие пришли в ужас от такой неслыханной дерзости.

— Не может этого быть! — возмущалась Мария Николаевна, но, зная отвращение мужа ко лжи даже в шутку, понимала, что все рассказанное им, — правда. Такие разговоры происходили часто. Мария Николаевна умоляла мужа быть осторожным.

Интересны были отзывы Руднева о вершителе судеб России — царе Николае II. По его словам, он являлся человеком бесхарактерным, неумным, чрезвычайно упрямым. Он обычно не противоречил собеседнику, но, как правило, поступал обратно тому, что ему советовали. Николай никогда не говорил правды в глаза. Бывало так: министр или сановник беседовал с царем, обсуждал дела, был очарован любезным приемом, а возвратясь домой, находил на столе конверт с приказом об отставке! Фальшивость, лживость, жестокость были основными чертами характера царя. Недаром народ дал ему прозвище «Николай кровавый». Это он являлся главным виновником русско-японской войны, будучи участником финансовой аферы вокруг лесной концессии на реке Ялу, на которую претендовали и японские капиталисты…

Странными, мягко выражаясь, были ораторские выступления монарха. Например, 16 августа 1901 года на параде он обратился к матросам с такими словами: «В скором времени вы проститесь со своей Россией и пойдете в Тихий океан. И только один бог знает, что ожидает вас впереди». Вряд ли подобные слова могли вдохновить матросов!

В экипаже Руднев столкнулся с ненавистными ему деспотическими порядками. Дисциплина поддерживалась «палочной системой», столь ценимой командующим Петербургским военным округом дядей царя великим князем Николаем Николаевичем. Это был весьма недалекий военный специалист, деспот, самодур, приверженец жестокой муштры, позаимствованной от немцев. Великий князь со своей высокой несгибающейся фигурой, вздернутой вверх маленькой головкой, ходивший всегда строевым шагом, представлял собой типичный образец великосветского солдафона. По нему равнялись офицеры петербургского гарнизона, особенно представители аристократии.

Николай Николаевич наводил страх на солдат и офицеров одним внешним видом.

Привилегированный офицерский состав гвардейских полков являлся надежной опорой самодержавия. Что касается солдат и матросов, то их служба и жизнь в Петербургском гарнизоне были особенно тяжелы и унизительны. Именно здесь с особой резкостью проявлялась разница между «благородной», «чистой» публикой и «нижними чинами», не смевшими появляться в центре города, в театрах, музеях, парках, общественных садах. На конке и в трамвае они могли ездить только на задней площадке. В таком городе, как Петербург, солдатам и матросам, имевшим увольнение в отпуск, по сути дела некуда было пойти, кроме окраин да портовых трущоб!

С такими столичными «традициями» столкнулся Руднев, приняв под командование 14-й флотский экипаж. По своей привычке он прежде всего начал искоренять рукоприкладство и зуботычины. Но тут был не корабль, где он мог запросто одергивать офицеров и даже в крайнем случае списывать их на берег. Там его приказы дальше начальника эскадры не шли, а с ним можно было договориться. Здесь же большинство офицеров принадлежало к аристократии, имело значительные связи в морском министерстве и даже при дворе. И Руднев разумно меняет тактику: собирает офицеров экипажа, терпеливо разъясняет им позорность рукоприкладства, пользуясь званием флигель-адъютанта и авторитетом бывшего командира «Варяга». Это дало некоторые результаты, матросы вздохнули свободнее. Они крепко, всем сердцем полюбили нового командира.

— Нет, не обманули нас варяжцы! — говорили они. — И впрямь батька — отец родной. Хоть и с царем якшается, а про нас не забывает.

Зато некоторые офицеры-«дантисты» называли Руднева нарушителем «священных» устоев царского флота.

2

Кровопролитная русско-японская война продолжалась. Русские солдаты, плохо вооруженные, плохо одетые, полуголодные, бессмысленно гибли в маньчжурских степях от японских снарядов и пуль, суровых морозов, тифа. Тяжелые поражения терпел и русский флот. В морской бездне находили ледяную могилу сотни моряков.

А в это время в Петербурге, в Зимнем дворце и в Царском Селе текла иная жизнь. Днем «высочайшие» приемы, дипломатические, военные и финансовые сделки, а по вечерам блестящие балы и другие увеселения.

Рудневу во время дежурств довольно часто приходилось сопровождать царя в гуще пресмыкающейся раззолоченной толпы, заставлявшей старого моряка брезгливо морщиться.

Здесь же, во дворце, весело проводили время военный, морской и другие министры, виновники никуда не годного снабжения армии и бездарной организации флота.

Безотрадные вести из армии, обреченной на поражение, вскрывающие всю несостоятельность и гнилость самодержавия, всего помещичье-буржуазного строя, волновали массы простого народа России, начавшего понимать истинные причины преступной войны. Заводчики, фабриканты под видом военных нужд снижали и без того низкую заработную плату рабочих, ухудшали условия их труда, наживая в то же время огромные прибыли на военных поставках.

Невыносимой становилась и помещичья кабала для крестьян, особенно для бедноты, не имевшей земли или владевшей жалкими клочками, недостаточными для прокормления семьи. Они вынуждены были идти к помещику, отдавать ему труд за меру зерна или мизерную плату. А тут еще непомерные подати, налоги, общее вздорожание жизни… Приходил конец народному терпению. На фабриках и заводах все чаще вспыхивали забастовки, а в деревне крестьяне брались за топоры и вилы, поджигали имения. В крупных рабочих центрах уже имелись организации социал-демократической рабочей партии, поэтому рабочие все чаще выставляли не только экономические, но и политические требования, сознавая, что главным злом для трудового народа является помещичье-буржуазный строй во главе с царем и его приспешниками.

Царское правительство организует в городах отряды из казачьих частей, беспощадно расправлявшиеся с бастующими рабочими и выезжавшие в окрестные деревни для защиты помещиков. Там они устраивали массовые порки крестьян. Тюрьмы были переполнены. Эшелоны каторжан шли в далекую Сибирь. Нередко пускались в ход не только нагайки, но и винтовки и шашки. При этом не щадили и стариков, женщин, детей. Царское правительство чувствовало приближение революции. Руднев в душе радовался, наблюдая рост борьбы народа против поработителей.

Из Петербурга спешно выводятся ненадежные армейские части, гарнизон наводняется казаками. С участием царя проводятся тайные совещания министров военного, морского, внутренних дел, петербургского генерал-губернатора, дворцового коменданта, жандармских генералов.

Испуганная царская семья перед новым, 1905 годом ночью выезжает из Зимнего дворца в Царское Село под надежной охраной гвардейского Атаманского полка.

В дни дворцовых дежурств Руднев был обязан почти безотлучно находиться при «особе» Николая II, участвовать в завтраках и обедах царской семьи. Дети царя относились к Рудневу с опаской из-за его строгого характера. Он был никак не похож на министров, разыгрывавших из себя шутов и скоморохов. Поэтому Руднев радовался, что «августейшие» дети сторонились его, развлекать же их не входило в обязанности дежурного флигель-адъютанта.

Первое время Николай с явным недоверием относился к Рудневу. Он не мог понять, как это морской офицер не любит водки! Но затем царь стал более общительным и даже вступал в длинные разговоры. Министру двора казалось, что Руднев слишком просто держит себя с императором, он даже однажды намекнул на это. Однако царь не противился свободному отношению к нему, потому, вероятно, что новый флигель-адъютант являлся любопытным исключением на фоне приевшегося низкопоклонства придворных.

Однажды Руднев застал царя в кабинете одного. Николай, видимо, скучал и не прочь был поговорить. Руднев, в нарушение придворного этикета, стал задавать ему вопросы о ходе войны. Николай безнадежно махнул рукой и проговорил:

— Дела идут плохо. Войну нужно кончать во что бы то ни стало. Внутри страны назревает куда более опасное событие — революция.

По привычке он нервно потеребил правый ус, помолчал, а затем, уставившись в собеседника холодными, без выражения глазами, с иронией сказал:

— Вот когда к вам, господин Руднев, ворвутся в квартиру матросы 14-го экипажа и повесят вас, вот это и будет революция!..

Руднев в простоте душевной переспросил:

— Матросы? Меня повесят? Нет, ваше величество, я твердо убежден, что этого не случится!

Николай лишь уныло махнул рукой…

3