Метро 2033: Третья сила

– Я знаю. Но я не про сейчас. Я вообще. Стоит ли дарить эту жизнь-жестянку новому человечку, маленькому, беззащитному, ни в чем не виноватому?

– Неужто думаешь, не прокормим?

– Да разве ж я про это! – почти закричала девушка, вырываясь из его объятий. – Разве в еде дело?! Да, у нас далеко не самые плохие условия для жизни. Вовк говорил, есть много станций, на которых люди голодают, вообще едва выживают. У нас лучше. Но знаешь, я думаю, разница не велика. Они живут у края кратера, мы у подножия вулкана. И че? Большая разница? Мы наивно думаем, что бояться почти нечего, да только зря: случится взрыв – всем достанется. И им, и нам. Ты знаешь, что Ларионов говорит? Что наши блокпосты против зеленых продержатся минут пятнадцать. Максимум! Пятнадцать минут, ты слышал?! А потом они придут сюда. И тогда мало не покажется.

– Как пить дать, – мрачно кивнул Гриша, и тут же добавил, улыбнувшись через силу: – Но ведь и мы не лыком шиты, милая!

– А! Брось, Гриня. Брось. Надежды нет у нас. Будущего нет. Один туман впереди. Вот поэтому, – прошептала Лена, устало опускаясь на подушку, – я и не хочу ребенка. Нет, не то. Хочу! Но рожать крота – не хочу.

«Рожать крота», – повторил про себя Гриша, и воображение мигом нарисовало ему жуткую, омерзительную сцену: Лена рожает ребенка с головой крота.

Григорий замотал головой, заморгал глазами, но кошмар не отступал. Снова и снова видел он, как раскрасневшаяся, потная Лена, страшно утомленная долгими и трудными родами, протягивает руку, чтобы приласкать новорожденное дитя… И издает дикий вопль, коснувшись жесткой шерсти на голове младенца-крота.

– Ты права, Лен. Кругом права, – начал говорить Гриша, взвешивая каждое слово. – Мне тебе даже возразить нечего. Я и не буду. Я тебе одно скажу. Да, мы живем в норе. Большой такой, уютной, но все же норе. Не видя голубого неба, не зная, что такое зеленая трава. Но мы живем, Лен. И веганцы, знаешь ли, не бессмертны. Но это все пустая болтовня. А сказать я хотел вот что: бывали времена и хуже.

– Куда уж хуже… – отозвалась Лена.

– Есть куда, – резко отвечал Григорий. – А про первые дни после Великой Срани ты забыла? Ты родилась чуть позже, но твой папа все это застал. И не верю, что никогда не рассказывал. Это был ад! Но даже тогда – ты слышишь? – даже тогда женщины рожали детей, иначе наверняка не было бы ни меня, ни тебя. А в годы Второй мировой войны, думаешь, лучше было? Ты книгу читала, которая у отца на полке стоит?

– Про блокаду? Читала, конечно. Там такие ужасы написаны… И про каннибализм даже есть пара страниц.

– Вот. А теперь подумай. Если бы можно было предложить тем, кто там наверху от голода пух зимой сорок второго, с нами местами поменяться, как думаешь, что бы они выбрали?

– Сложно сказать, – пожала плечами Лена, сжимаясь в калачик под одеялом.

– Да они бы к нам толпой кинулись! – закричал Гриша, вскакивая с кровати. – Но даже тогда, милая, рождались дети. И даже тогда, в кромешном аду, люди продолжали любить друг друга. А уж нам-то грех жаловаться.

Гриша замолчал, и стал ждать, что ответит ему Лена. Он не был уверен, что она вообще что-то скажет, но и в этом случае Гриша бы не расстроился. Он понимал: для того, чтобы осмыслить то, о чем они сегодня говорили, Лене потребуется время. Отец Лены едва ли мог тут помочь Григорию. Но даже если бы Святослав Рысев и мог как-то повлиять на дочь, Гриша бы ни за что не нашел в себе сил обратиться к нему. Эту проблему они должны решить сами, один на один. Или не решить вовсе.

Он погасил лампу и бесшумно опустился на одеяло.

Гриша лежал, не смея нарушить звенящую тишину, прислушиваясь к тяжелому дыханию девушки.

Минуты шли.

И вдруг из темноты, откуда прежде слышались лишь редкие всхлипы и вздохи, зазвучала песня. Простая, незатейливая мелодия, которую Лена мурлыкала себе под нос и в самые радостные, и в самые темные минуты жизни.

– Каждый маленький ребенок… – выводила мотив девушка.

– Вылезает из пеленок![14] – подхватил Гриша.

Они спели песню целиком, потом еще раз. С огромной радостью Гриша чувствовал, как с каждым куплетом девушка оживает, как возвращаются к ней бодрость и задор, как оттаивает ее оледеневшее сердце…

Двадцать шестого августа, в день годовщины Бородинской битвы, Лене должны были снять гипс. Оставалось всего три дня. Община готовилась праздновать великую дату, а в семье Рысевых праздник и вовсе получился двойным: еще через неделю на поверхность собирались отправить Митю Самохвалова. И если первое событие вызывало у девушки исключительно радость, то второе казалось днем страшного суда, ни больше, ни меньше.

Митя заходил проведать ее очень редко, всего пару раз за все время, что Лена ходила в гипсе. Она не винила Митю, прекрасно зная, что он тренируется с утра до ночи, а потом просто падает и отключается. Но каждый раз, увидев бывшего кавалера, девушка с удовольствием отмечала положительные перемены – Митя становился крепче, уверенней в себе. Говорить он тоже стал серьезно, рассудительно, слова больше не сыпались с его языка. И все же, задавая Грише вопрос: «Как там Митя?», Лена заранее готовилась к самому худшему. Но ответы Самсонова удивляли и приятно радовали Лену.

– Ничего так, – Гриша сдержанно улыбался. – Я думал, будет хуже. Старания Дениса даром не пропали. И твои тоже.

«Надо самой пойти посмотреть», – решила Рысева. Сказано – сделано. Этим же вечером она сидела в спортзале и мысленно аплодировала Мите.

На ее глазах бывший Самосвал прыгал через козла, висел на брусьях, подтягивался, ловко преодолевал препятствия… Гриша, тренировавший Митю, был очень строг. Ругал его за малейшие оплошности. Раньше Самохвалов на такие слова бы просто обиделся, бросил все и ушел. Сейчас он лишь сопел, хмурился, слушая брань тренера, и снова принимался за работу.

– Молодец, ты реально крут, Митяй! – сказала Лена, похлопав потного, усталого парня по спине, когда занятие кончилось, и они втроем сели на скамейку.

Ответ Мити удивил ее до глубины души.

– Не называй меня больше Митяем, – попросил сурово юноша.

– А как тебя называть? – растерянно пробормотала Лена. – Самосвалом я тебя давно не дразню…

– Самосвал – это одно. Тут глубже, – продолжал говорить Самохвалов. – Митя… Что-то есть в этом имени детское, что ли. Оно какое-то мягкое, как подушка. Дима я теперь. Так и зови.

– Разве есть разница? – Лена никак не могла взять в толк, что это: очередной каприз мальчишки, или здравые рассуждения мужчины.

– Конечно. Тебя хоть раз Аленой называли?

– Нет… – промолвила Рысева. Ей никогда и в голову не могло прийти называть себя Аленой.

– Я знаю девушку, которую родители Еленой назвали. Но она себя Аленой считает, на Лену не отзывается. И у меня та же история. Да, Дмитрий – это и Дима, и Митя, тут ты права. Но только я больше не Митя, ясно? И закроем тему.

– Ладно, Ленусь, оставь его. Если ему так удобнее, пусть будет Димой, – поддержал подопечного Гриша. – Дима и правда звучит тверже, солиднее как-то.

Лена только плечами пожала. Слова Мити казались глупым капризом, но радость от того, что друг не сдался и не сломался, что ее труд не был напрасным, быстро вытеснила прочие мысли и переживания. Домой она шла, приплясывая и напевая.

– А наш Митька-то молодец, старается! – рассказывала девушка всем знакомым. – Видите, бывают в жизни чудеса.

Но сюрпризы на этом не закончились.

– А меня в сопровождение поставили, – сообщил за ужином отец.

– Ух ты! – прошамкала Лена с набитым ртом. – А кто сдает экзамен?

– Самохвалов, – последовал ответ. Девушка едва не поперхнулась. Она выпучила глаза, заморгала, тряхнула головой.

– Ты шу-шутишь? – с трудом выдавила она из себя.

– Нет. Все се-серьезно, – передразнил Лену отец. – Все дело в этих монстрах. Мы окрестности три раза прочесали, чуть ли не под каждый камушек заглянули – все спокойно. Но откуда-то же они взялись! Такие пироги, милая. Думали-думали, кого ставить с Митей. И решили меня. А третий – лейтенант, Серега Ларионов.

– Вау… – только и смогла ответить девушка.

Сергей Ларионов, командующий основными силами самообороны на Новочеркасской, считался одним из самых опытных бойцов. На фоне таких сопровождающих Митя, конечно, смотрелся бы просто жалко. Зато и шансы на выживание у него резко повышались.

В предпраздничных хлопотах незаметно пролетели оставшиеся дни. Потом снимали гипс, и Лена полдня пела и плясала, не в силах сдержать рвущееся наружу счастье. Гриша, отец и все друзья радовались вместе с нею. По случаю годовщины Бородинской битвы на Ладожской устроили концерт, собралось почти все население Оккервиля… Только Мити не было среди них. Да и Лена почти о нем не вспоминала. Спохватилась девушка лишь сутки спустя, увидев, что отец готовится к вылазке.

– Что, уже сегодня? – ахнула девушка. – Разве не третьего сентября?!

– Перенесли. Уже сейчас. Ну, я пошел, – отец направился к дверям. – Жди к ужину.

Лена кинулась следом.

– Постой! Я хочу с ним поговорить. Увидеть его хочу…

– У тебя Гришка есть, с ним и говори. А про этого забудь, – голос отца напоминал лязг металла. Лена давно привыкла к строгости, к запретам, к отказам. Но сейчас к горлу ее подступил ком, и слезы навернулись на глаза.

Дверь закрылась.

Лена рухнула на табуретку и закрыла лицо руками.

– Господи, помоги ему! – прошептала она.

* * *

По поводу Молотова и его успешных экспедиций на правый берег по метро ходило много слухов. Антон Казимирович слышал их и до знакомства с самим Молотом, но пропускал мимо ушей, будучи уверенным, что это просто сказки.

Одни утверждали, что сталкер, ни много, ни мало, продал душу князю тьмы, и поэтому ему все нипочем. Другие занимали прямо противоположную позицию, приписывая удивительное везенье Бориса заступничеству Пресвятой Богородицы. Имелись и рациональные версии, начиная с того, что Молотов собрал лучших стрелков и вооружил их самым крутым оружием (но откуда у обычного мужика взялось столько денег, они объяснить затруднялись), и заканчивая всемерной поддержкой со стороны жителей правого берега. Даже если последнее было правдой, это не объясняло, почему с Молотовым ничего не случалось на реке.

Сам Борис Андреевич молчал, его люди тоже лишнего не болтали. И метро продолжало теряться в догадках.

Антон, даже пройдя вместе со знаменитым сталкером и его людьми большую часть маршрута, до сих пор не мог понять, почему же Борису так везет. А ему везло, совершенно точно.

Отряд, обойдя стороной зону вылазок сталкеров Вегана, добрался до берега реки южнее Александро-Невской лавры. Там Борис Молотов прятал свою «Калипсо». Особого впечатления на Антона плавсредство не произвело – лодка как лодка.

Глядя на реку, дальний берег которой терялся в туманной дымке, на волны, яростно бьющиеся о развалины набережной, на водовороты и стремнины, поджидавшие их, Краснобай дрожал, как осиновый лист. Дул пронизывающий ветер, от которого не спасали даже два свитера и ОЗК. Холод на берегу царил просто собачий, у Антона Казимировича зуб на зуб не попадал. Купцу со Спасской начинало казаться, что пасть от пуль киллеров куда быстрее и спокойнее, чем найти смерть в пучинах грозной Невы. Грузчики, нанятые Краснобаем, тоже беспокоились – поглядывали то друг на друга, то на воду, переминались, подпрыгивали на одном месте, чтобы согреться. Антон очень надеялся, что они не взбунтуются.

«Наверное, если бы не этот хренов призрак, чтоб ему в аду гореть синим пламенем, не дал бы себя уговорить тащиться в такую даль», – думал Антон Казимирович, с опаской оглядываясь. Но за ними никто не крался – все ужасы остались в метро. Тут было не страшно, но холодно. Очень.

В это время сталкеры, вместо того чтобы готовиться к спуску на воду, стояли, повернув лица в сторону куполов лавры, хорошо видных сквозь заросли, при этом они делали руками странные жесты и то и дело кланялись.

«Эге. Да они… Молятся! – догадался Антон, ему стало так паршиво, что захотелось прыгнуть в воду с камнем в руках, чтоб сразу и наверняка. – Докатились, приехали. Молот вообще красава – то по борделям шныряет, то поклоны кладет. Хорош святоша».

Но пути назад не было.

«Калипсо» спустили на воду, и та тут же закачалась, словно танцуя нервный, дикий танец. Река даже тут, у самого берега, играла ей, как хотела. Икая от ужаса, проклиная тот день, когда он связался с Молотом, Антон с грехом пополам забрался на свое место. За ним в лодку залезли матерящиеся грузчики. Сталкеры Псарев и Суховей взялись за весла. Молотов устроился на корме у руля. Лодка тронулась.

Минут десять Антон сидел, вцепившись руками в деревянное сиденье, крепко зажмурив глаза, и боялся пошевелиться. В лицо его, защищенное резиновой маской противогаза, хлестал ледяной ветер. Хлипкая конструкция, несшая их через реку, тряслась и шаталась, точно под ней ежеминутно разверзались бездны ада. Шум, сопровождавший все это, был тоже адским. В придачу ко всему Краснобай чувствовал, как об подошвы его сапог бьются крохотные волны. «Калипсо» начинало заливать.

Однако время шло, а ничего страшного как будто не происходило. Постепенно любопытство одержало верх над страхом, и Антон осторожно приоткрыл один глаз.

Сначала он ничего не увидел. Окуляры противогаза покрывали капли воды.

«Дождь, что ли? Вроде нет. А, это же брызги. Просто брызги», – догадался купец, смахнул капли и с радостью и удивлением понял, что все нормально. Лодка преодолела середину реки и неслась к правому берегу, с каждой секундой сокращая расстояние.

Скрипели уключины. Пёс и Суховей налегали на весла. Рядом с Антоном сидели караванщики, продрогшие, притихшие. Бунтовать они вроде бы не собирались. Волны били в борта лодки, но перехлестывали редко. Пока купец не открыл глаза, ему казалось, что в лодке уже плещется своя Нева. Посмотрев теперь под ноги, Антон обнаружил, что воды там не так уж много. Дальний берег реки, застроенный заводами и высотными жилыми зданиями, быстро приближался. А еще сквозь туман все яснее и яснее проступали обломки огромного моста, некогда соединявшего два берега.

Именно туда, к сохранившемуся пролету моста Александра Невского, и вел свое суденышко Молот.

«Ну, кажется, все получилось», – подумал Антон Казимирович, вылезая из лодки следом за грузчиками. Сталкер – то ли Пёс, то ли Суховей, в противогазах они казались близнецами-братьями – протянул купцу руку и прогудел:

– Добро пожаловать на правый берег.

– Спасибо! – произнес Краснобай, усилием воли уняв сотрясающий все тело озноб. – Это было круто…

– Да ладно вам, обычная работа, – пожал плечами сталкер. – И не спешите радоваться, нам еще до метро топать.

Им продолжало везти и здесь. Отряд благополучно добрался до привычных глазу любого, кто хоть раз бывал в городе, павильонов метро, расположенных с разных сторон широкого проспекта. К удивлению Краснобая, Молот повел отряд дальше.

– А это разве не метро? – остановил Антон Бориса, указывая на изящную литеру «М» и надпись: «Новочеркасская».

– Тут у них входа нет, – объяснил сталкер. – Слишком близко к берегу. И к Империи. Попасть в Оккервиль можно только через Ладожскую.

Отряд двинулся дальше. Челноки, пребывавшие первое время после высадки в приподнятом настроении, начинали уставать. Краснобай и сам выдыхался. Сталкеры чуть заметно нервничали. По их поведению купец понял: начинаются опасные места, населенные хищниками.

Стоило им отойти на порядочное расстояние от Новочеркасской, как удача отвернулась от Молота.

Раздался топот. Он стремительно приближался, нарастал. Скоро уши людей уловили странные звуки, похожие на хрюканье. К отряду кто-то приближался, и этих «кого-то» было много. Очень много. Сталкеры остановились, вскинули оружие. Челноки сложили на землю рюкзаки и достали пистолеты. Антон взялся за дробовик «Рысь»[15], которым заботливо снабдил его перед выходом Зубов.

Не успел отряд приготовиться к бою, как враг показался из-за поворота.

– Твою мать! – зарычал Молот.

– Едрена вошь! – отозвался Игнат, вскидывая АКС.

– Ни хрена себе… – выдохнул Антон, сглотнув. Руки, сжимавшие ружье, затряслись.

Взметая клубы пыли, оглашая окрестности топотом и хрюканьем, к ним неслось стадо маленьких, приземистых свиней. Из их пастей на покрытых жутковатыми наростами мордах торчали огромные серповидные клыки. Короткие кривые ноги, придававшие копытным забавный вид, несли мускулистые тела на удивление быстро. Сомнений не оставалось: стадо несется именно сюда. К людям.

Автоматы ударили дружно. Трое хряков, вырвавшиеся вперед, с оглушительным визгом рухнули на асфальт. Оправившись от первого шока, открыли огонь и челноки. Антон Казимирович, хоть стрелком он был паршивым, тоже зацепил картечью нескольких мутантов. Тут даже целиться не приходилось – наводи дробовик на свиней да жми на спуск. Заряд обязательно попадал в цель, так плотно бежали копытные мутанты.

Сначала казалось, ураган свинца просто сметет стадо, не дав тварям даже приблизиться к отряду. Однако те хряки, которых накрыл самый мощный залп, были молодняком. Пушечным мясом. За ними следовали монстры в два, в три раза больше – настоящие вепри. А огонь как раз стал ослабевать. Антон опустошил дробовик и потратил кучу времени на то, чтобы снарядить «Рысь» новыми зарядами. Руки его дрожали, пальцы плясали, мешая сосредоточиться. Антон никогда даже не подозревал, что в ходе реального боя все происходит так быстро. Отвлеклись на перезарядку и челноки.

Один из кабанов, самый крупный, самый свирепый, воспользовавшись паузой, пошел на пролом и прорвался сквозь огонь. Налетел на зазевавшегося ходока по имени Гаврила и поддел парня своими жуткими бивнями.

Ни ОЗК, ни теплая одежда под ним не смогли спасти Гаврилу. Из рваной раны фонтаном хлынула кровь. Дико крича, корчась в конвульсиях, судорожно пытаясь затолкать обратно внутренности, парень забился на асфальте, но быстро затих. Рядом с ним рухнул, получив в бок два заряда картечи от Краснобая, и сам мутант.

С удвоенной силой заработали автоматы.

Но атака не ослабевала. Вепри-убийцы падали под огнем сталкеров, но из развалин появлялись новые и новые. Караванщики, отстреляв запасные магазины, прекратили огонь. Антон, уложив дробью еще пяток мутантов, полез за своими зарядами и похолодел от ужаса. Оставалось всего шесть боеприпасов.

– Патроны на исходе! – закричал Псарев.

– У меня тоже! – подал голос Суховей.

– Подпускаем поближе и бьем в упор! – заревел Борис. Зычный голос сталкера дрогнул – у него тоже кончались заряды.