Байки. Сборник 3

80-е годы прошлого века. Военная академия в одном крупном городе. Учащиеся нашего курса — сплошь офицеры не ниже капитана. Воистину украшение потока — пара жутких разгильдяев, профессионалов в борьбе с зеленым змием (воевали, они, правда, на его стороне), двух майоров. Гирченко и Цымбалюк (имена изменены до неузнаваемости). История умалчивает, были ли они знакомы раньше, но порознь их никто никогда не видел. Были они, как говорится, однотипными: одного роста, одной комплекции, даже лица чем-то похожи были. И обитали Гирченко и Цымбалюк в одной комнате в общежитии. За схожесть внешности и характера их пару прозвали Дубль. Но через какое-то время прозвище само собой вылилось в Дупель. Что, кстати, чрезвычайно им шло и как нельзя более точно определяло их ежевечернее состояние.

Одним прекрасным утром (хотя кому как! Дупелям оно таким не казалось) дверь аудитории отворилась, и народу явились Гирченко и Цымбалюк. Сказать, что были с бодуна, — ничего не сказать. Они были с БОДУНА… Накануне, оказывается, был такой повод, мимо которого ну просто невозможно было пройти. То ли очередная годовщина Ланкастерхаузской конференции, то ли день рождения Патриса Лумумбы… В общем, при их появлении от выхлопа даже мухи с потолка попадали.

Как назло, первой парой в тот день был немецкий. Преподаватель — Фрау, как ее называли между собой, — худенькая старушка, готовящаяся через пару лет отметить свой первый столетний юбилей. Первый — потому что энергии и любви к языку Гете ей хватило бы еще лет на 300 как минимум. Заметим, что Фрау на дух не переносила запах спиртного. Так что места за задними столами Дупелями были зарезервированы давно и надолго.

Едва войдя в аудиторию, Фрау издалека засекла две физиономии зеленовато-фиолетового цвета… Поджала губы, помолчала немного и начала:

— На прошлом занятии я просила подготовиться к опросу. Все готовы?

Дружный хор голосов:

— Так точно!

— Великолепно. Гирченко и Цымбалюк, к доске!

Дупеля почти строевым дошли до доски. Фрау:

— Задание — составить диалог. Тема — допрос военнопленного.

Несколько минут звенящая тишина. Гирченко долго смотрит на Цымбалюка, медленно наливается краской (хотя куда уж больше!) и выдавливает:

— Ви ест руссиш партизанен?!

— Ja, ja!

Все. Не рыдали от смеха только портреты классиков на стенах. И Фрау. Выждав МХАТовскую паузу, она негромко сказала:

— Вон. До конца года не сметь появляться на занятиях. Увидимся на экзамене.

И действительно, все попытки Дупелей прорваться на занятия по немецкому пресекались на корню до конца учебного года.

P.S. А экзамен оба на «тройки» сдали.

Как пьют шампанское нормальные люди!

Прошлым летом решила я съездить на родину. На Украину. И предложила составить компанию своей лучшей подруге Одиль. Она — парижанка, уже несколько лет на пенсии, так что свободного времени — море, путешествия — хобби, объездила полмира, если не больше, но на Украине бывать не приходилось. Предложение было принято с восторгом, билеты на самолет заказаны тут же.

Одиль — очень компанейская, открытая, находящая общий язык сходу и абсолютно со всеми: от попрошаек в парижском метро до людей из высшего общества, имена которых часто мелькают во французской прессе. Наверняка, это умение — результат многолетней работы психологом. Человек она далеко не бедный, но в ней нет никакого снобизма и разглядывания окружающих свысока.

Поселились мы у моей родни в двухкомнатной квартире в «хрущевке». Каждый день проходил по обычному сценарию. Если у себя в Париже Одиль не ложится спать раньше 4–5 утра, а встает около часа дня, то тут распорядок дня был совсем иным: подъем в 7, душ, завтрак, фотоаппарат и сигареты — в сумку, и — вперед!

Через 2 дня после приезда она впервые ввела в легкий ступор курящих под подъездом мужиков звонким:

— Привьет! Погодка сегодня — прельесть, n'est pas?

А еще через неделю впервые за всю историю существования «хрущевки» дядя Коля с первого этажа впервые был замечен трезвым…

Весь день провожу экскурсии (благо, историю Украины и родного города знаю отлично), Одиль не перестает фотографировать, расспрашивать, проводить аналогии… Вечером я падаю без сил, а она перегоняет фото с цифровика на комп и на флэшку, дабы назавтра опять наснимать кучу интересностей. Самые обычные вещи и рутинные события для нее в диковинку, разница менталитетов не перестает ее удивлять.

Это утро проходит как и все остальные. Ходим по городу, покупаем сувениры друзьям. До отъезда остается несколько дней.

Решили поесть на открытой террасе ресторана в центре города. Погода — «прельесть», пешеходная зона, никаких автомобилей. Из-за жары людей не так уж и много. Рядом — городской ЗАГС, небольшой памятник — символ города, возле которого обычно фотографируются молодожены. Сегодня — свадебный день. Суббота. Одиль сидит за столиком лицом к улице, ей видны выходящая из ЗАГСа нарядная толпа, движущаяся в нашу сторону. Все останавливаются около памятника, дабы увековечить на фото и видео молодых с друзьями. Одиль с интересом наблюдает за происходящим, вдруг глаза ее округляются, она начинает лихорадочно что-то искать в сумке. Шепчет мне:

— Ты должна это увидеть!..

Разворачиваюсь. Свадьба как свадьба. Нарядная невеста, чем-то напоминающая Нонну Мордюкову, гости с шампанским, начавшие отмечать если не вчера, то сегодня рано утром — точно.

— Вон тот парень только что пил шампанское… ИЗ БУТЫЛКИ!!!

Честно говоря, если бы он пил водку из горлА, то это никого из наших не удивило бы… Но для Одиль это — нечто… Молодой человек поставил шампанское на асфальт и фотографируется вместе с остальными. Одиль с сожалением:

— Такой кадр пропустила!

— Сейчас попрошу, чтобы специально для тебя повторил.

— Ты что?! Он же выпил уже почти треть бутылки! Он не сможет! Ему же наверняка придется еще сегодня отмечать…

М-да… Я-то знаю, что отмечать ему придется не только сегодня…

Подхожу к свадьбе, объясняю ситуацию: гостья из Франции и т. д. Старший свидетель бежит к украшенным бантами-цветами машинам и приносит несколько бутылок шампанского, которые тут же открываются. Несколько человек с огромным удовольствием начинают позировать повизгивающей от восторга Одиль. Абсолютно трезвый жених оживляется и пытается тоже поучаствовать «в процессе», но мощная рука новоиспеченной жены выдергивает его из толпы «фотомоделей»…

Съемка окончена, мы с огромным трудом отказываемся от настойчивых приглашений с обещаниями показать «настоящую свадьбу»…

Вечером, как обычно, падаю от усталости. Одиль возится с флэшками. Говорю:

— Фотографировать памятники, музеи, церкви, хаты-мазанки, дачу моих друзей — ладно… Но зачем тебе свадьба?

Одиль заканчивает манипуляции с компом и поворачивается ко мне:

— Несколько лет назад один мой знакомый, из тех, кого ты называешь «бомонд», пригласил всю нашу компанию в свой огромнейший дом на юге Франции. Решили ехать несколькими машинами. Дорога неблизкая, через несколько часов все проголодались и решили остановиться поесть в небольшом придорожном ресторанчике. Очень уютное помещение, на удивление хорошая кухня, настроение у всех замечательное. Кто-то предложил выпить шампанского (с собой взяли). И тут выясняется, что в ресторанчике нет бокалов для шампанского… В ответ на возмущенные возгласы бомонда хозяин сказал:

— Господа! Прошу меня простить, но это обычный придорожный ресторанчик. Здесь не отмечают свадьбы, дни рождения и крестины. Здесь останавливаются просто поесть и купить что-нибудь в дорогу. Так что не обессудьте…

И бомонд в шоке пил «Дом Периньон» из — о ужас! — бокалов для вина…

— Так вот, — заканчивает Одиль. — Только что всей этой богеме я отправила по e-mail сегодняшние свадебные фотографии. С подписью: «Вот так пьют шампанское НОРМАЛЬНЫЕ ЛЮДИ В ЦИВИЛИЗОВАННЫХ СТРАНАХ!!!»

Крашеные яйца

Одной из достопримечательностей Калининграда, доставшейся ему в наследство от Кенигсберга, является монументальная скульптура «Борющиеся зубры». Название скульптуры точно отражает ее сущность: два массивных бронзовых зубра, упершись крутыми лбами и задрав хвосты, жестко выясняют отношения друг с другом на высоком постаменте.

Художественная и натуралистическая пластика этой скульптурной группы прекрасно передает напряжение и драматизм схватки двух лесных гигантов, когда-то обитавших в лесах Пруссии. Видимо, по этой причине, а также потому, что «Борющиеся зубры» располагались у здания Земельного и административного суда Восточной Пруссии, скульптурная группа получила у жителей Кенигсберга название «Прокурор и защитник», точно отражающее взаимоотношения между обвинением и защитой в прусском судопроизводстве. В советских судах никакого противоборства обвинения и защиты не было и в помине: все составные части советской машины правосудия работали в ярко выраженном обвинительном режиме. В результате прежнее аллегорическое название скульптуры Гипеля не прижилось и ему на смену пришло прозаическое — «Быки».

Став с 1946 года важным элементом архитектурного облика Калининграда, «Быки» тихо бодались в самом центре города на протяжении 30 лет, не пробуждая особого интереса к себе со стороны калининградцев. Уже само пренебрежительное название «Быки» говорило о том, что к этой скульптуре горожане относятся без должного пиетета. Это отражалось даже в привычках: свидание с любимой девушкой обычно назначалось у памятника Шиллеру, а простая студенческая или дружеская сходка с легкой выпивкой происходила, как правило, у «быков».

Так продолжалось до начала 70-х годов прошлого века, пока неизвестные озорники не привлекли всеобщее внимание горожан к полузабытым «быкам». Именно тогда, то ли в 72, то ли в 73 году, безымянные «миряне» впервые раскрасили красной краской на Пасху яйца борющимся зубрам. Информация об этом мгновенно распространилась по Калининграду и горожане тысячами направились к «Борющимся зубрам», чтобы увидеть новоявленное «чудо». Окрашенные яйца рогатых исполинов привлекали их взоры несколько дней, пока городские власти не спохватились и не ликвидировали следы откровенного хулиганства.

Через год ситуация повторилась. Опять в канун Пасхи неизвестные озорники окрасили мошонки быкам красной краской и опять городские власти в течение нескольких дней не мешали горожанам любоваться очередным пасхальным «подарком». Такое промедление трудно объяснить, так как хорошо известна расторопность советской власти при решении любых вопросов. Возможно, атеисты из руководящих партийных и советских органов считали, что таким образом они борются с церковными обычаями и обрядами.

Но не все чиновники в партийном и советском аппарате области и города были склонны попустительствовать шутникам-красильщикам. И на самом верху было принято решение положить конец их пасхальным проделкам с окрашиванием яиц «Быков». С этого момента начинается самая занимательная часть новой истории скульптуры «Борющиеся зубры».

Каждый год в преддверии пасхи к «Быкам» стали выходить на дежурство милицейские наряды. Их задача была предельно простой — воспрепятствовать действиям злоумышленников по раскрашиванию мошонки зубров. Казалось бы — чего проще. Следи за теми, кто крутится в дневное и, особенно, ночное время вокруг памятника культуры и пресекай незаконные действия злоумышленников. Тем более, что памятник на виду и хорошо освещен. Однако воспрепятствовать проказам «красильщиков» не получалось. Каким-то необъяснимым образом они находили возможность незаметно прокрасться к «Быкам» и раскрасить их мошонки. Сказывалась, по-видимому, врожденная способность русских людей вести партизанские действия под самым носом противника. Чуть замешкался противник — партизаны тут как тут. В результате боевой вылазки — железнодорожный состав с вооружением и техникой пущен под откос, а «Быки» обрели новый праздничный прикид.

Наиболее ярким эпизодом противостояние «красильщиков» и милиции стал один апрельский день, когда «красильщики» наждачной бумагой очистили темную краску и патину на мошонках «Быков» и тщательно отполировали их до блеска. На ярком весеннем Солнце отполированные яйца засияли как драгоценные украшения. Вот тогда-то калининградцы и узнали, что собой представляют настоящие, а не сказочные золотые яйца. Смеха в городе было больше, чем на первое апреля. Не смеялись только в милиции и горсовете. Последовала жесткая команда — закрасить золотые яйца «Быков», найти и наказать хулиганов.

Закрасить и скрыть свой позор для блюстителей порядка было нетрудно, а вот с поиском хулиганов дело не сладилось. Сразу поймать за руку злоумышленников не получилось, а искать их по оставшимся следам краски на руках или по наводке осведомителей было бесполезно. Как говорится в известной поговорке, не пойман — не вор. А ловить уже было поздно. Пришлось еще на один год отложить разборку с возможными осквернителями памятника культуры.

После случая с полировкой яиц «Борющихся зубров» стали охранять в предпасхальные дни как первых лиц государства. Только голубям и воронам дозволялось вступать с «Быками» в непосредственный контакт. Для людей такой контакт был запрещен. Разрешалось только осматривать скульптуру и фотографироваться на ее фоне. Это сразу дало положительный результат. Очередную Пасху «Быки» встретили без окрашенных мошонок. Однако торжество охранителей порядка было недолгим. Как только дежурство милиционеров прекратилось, яйца вновь выкрасили в красный цвет.

Так до перестройки и шла с переменным успехом борьба «красильщиков» и «охранителей». Ни одной стороне не удавалось добиться явной победы в противоборстве. Для «красильщиков» такая победа означала бы легализацию яркой раскраски яиц «Быков», для «охранителей порядка» — неприкосновенность естественного цвета их мошонок.

Перестройка и последующая либерализация экономики и нравов, похоже, склонили чашу весов в сторону «красильщиков». Новые власти Калининграда поняли тщетность своих попыток противостоять партизанским вылазкам «красильщиков» и махнули на их «художества» рукой. Возможно, этому решению способствовало и то, что на смену красному периоду в истории «Быков» пришел зеленый: в последние годы по только им ведомым причинам, «красильщики» стали использовать для раскраски мошонок «Быков» зеленую краску. В пользу этого предположения говорит личное восприятие автора: зеленый цвет мошонок не так бросается в глаза на фоне серо-зеленой патины скульптуры, как большевистский красный.

Найденный компромисс между «охранителями» и «красильщиками» позволил Калининграду обрести еще один знаковый для туристов объект внимания, наравне с Кафедральным собором, могилой Канта или Музеем Янтаря. Вот и сейчас, когда пишутся эти строки, «Быки» бодаются друг с другом с позеленевшими от натуги мошонками в сквере возле Калининградского государственного технического университета. Как обычно, возле них крутятся с видеотехникой туристы, снимая на память примечательную достопримечательность нашего города. И ничего страшного не происходит. Люди не становятся ни хуже, ни лучше оттого, что видят. Просто улыбаются и обмениваются веселыми репликами. А когда человек улыбается, он хоть немного становится добрее.

Пошутил

После окончания университета, в сентябре 1982 года, меня распределили на «почтовый ящик». Кто не знает, так шифровали от супостата НИИ и заводы, так или иначе связанные с оборонкой. С сотрудником нашего отдела Николаем Александровичем Александровым (ударение на «о») я познакомился через пару месяцев на очередной стройке или овощной базе. В статусе «молодого специалиста» я прошёл их без счёта. За те немногие дни, которые я проводил в НИИ за своим рабочим столом, я успел выделить Николая Александровича из числа других сослуживцев. Отличал его постоянный позитив и какое-то гипертрофированное чувство юмора. Для редколлегии стенгазеты он мог, проходя мимо, из жалости, накидать столько идей и шуток, что потом половина института совершала паломничество в наш отдел, чтобы поржать в голос. Женщины постоянно тащили ему в починку домашние бытовые приборы, сумочки с оторвавшимися ручками и сломанными молниями. Сказать, что они его обожали, это не сказать ничего. Он отвечал им тем же, но была у него и другая «всепоглощающая страсть» — спирт как таковой и любые спиртосодержащие жидкости в частности. В те годы они в магазинах появлялись крайне редко, большей частью накануне праздников, а потом опять переходили в разряд дефицита. Эта привязанность смотрелась несколько странно, потому что, по его собственному выражению, был он инвалидом «пятой группы», так как в графе национальность писал «ДА». Как у Довлатова: «Все думали — еврей, а оказался пьющим человеком». При этом свалить его не могла даже смертельная доза; в глазах окружающих он выглядел просто под «легким градусом».

Все мы время от времени становились героями его розыгрышей, которые потом, в виде фольклора, гуляли по институтским коридорам и курилкам. Но однажды Александров сам стал героем и, одновременно, жертвой собственной шутки.

Как-то уж совсем не в солнечный день он явился на работу в тёмных очках, которые скорее подчёркивали, нежели скрывали внушительных размеров синяк под левым глазом. Ближе к обеду стала известна и, собственно, история.

В предшествующую ночь Николаю Александровичу совершенно не спалось. Жена уже похрапывала справа от него (то, что она была справа и женщиной была крупной и физически крепкой, сыграло потом роковую роль). Две взрослые дочери уже были замужем и жили отдельно, поговорить было решительно не с кем. Лежать, глядя в тёмный потолок, было скучно. Легко тронув жену за плечо, он спросил: «Люся, не спишь?» Люся только дёрнула плечом, что означало — отстань. Тогда голосом, полным трагизма и раскаяния одновременно, он произнёс: «Я не могу с этим жить, не могу так долго тебя обманывать. Я должен был это сказать тебе давно, но боялся». Похрапывание справа прекратилось, из чего Николай Александрович сделал правильный вывод, что у него появился внимательный слушатель. Ещё раз, горестно вздохнув, он выдал: «Наша вторая дочь не от тебя!» С криком: «Кобель! Когда ты уже нагуляешься!!!» Люся, развернувшись как пружина, врезала мужу наотмашь с правой.

Через пару минут, уже на кухне, пытаясь остановить идущую из разбитого носа кровь, Александров услышал, как бурные и безутешные рыдания, доносившиеся из спальни, внезапно прекратились. Потом вышла Люся, достала из холодильника замороженную курицу и вручила её мужу, со словами: «На, приложи, чтобы синяка не было».

По его собственному свидетельству, Александров после заснул, как ребёнок, а Люся от чувства вины ворочалась до утра.

Такси

Каждый год 9-го мая мы с сыном с утра бродим по городу и всем встреченным ветеранам вручаем по гвоздичке.

В этом году с нами напросилась моя подруга Маша со своей пятилетней дочкой.

Машин дед прошел всю войну и был кавалером трех орденов Славы. Умер дома от ран еще в 46-м. Его могила за тысячи километров от Москвы, в далеком Казахстане, вот Маша и захотела передать своему деду цветочек и доброе слово, через еще живых…

Мы с сыном с утра купили охапку гвоздик, ждали, ждали, но Маша так и не явилась. Вдруг позвонила, наскоро извинилась, сказала, что за рулем и говорить не может, потом перезвонит.

Ну нет, так нет. Обошлись без нее, хоть и чуточку обиделись.

А поздно вечером Маша опять позвонила и рассказала вот такую историю.

Уже, наверное, полгода наш домашний телефон как с цепи сорвался. Каждый день раз по пять мне названивают какие-то пьяные уроды и пытаются вызвать такси. Мой номер одним нулем отличается от телефона их диспетчерской…

Чего я только не делала: и жаловалась, и хамила, даже все рифмы к слову «такси» изучила… Как только беру трубку и слышу «Але, такси?», у меня сразу выскакивает ответ типа: «Накося выкуси, иди от армии коси, поломаны шасси, и даже Ханты-Манси…»

И вот сегодня мы с дочкой собрались на встречу к вам, стоим уже в дверях, вдруг звонок, беру трубку, а оттуда мужской голос: «Але такси? С Днем Победы Вас!» Я только хотела сказать: «Отсоси», да не успела — это «С Днем Победы!» сбило меня с толку.

Голос продолжил: «Скажи, красавица, а у Вас есть какие-нибудь скидки для ветеранов войны, все же 9-е мая сегодня? И ехать мне совсем не далеко, но обязательно надо…»

Меня, как по голове ударило, кричу: «Да, да, не волнуйтесь скидки есть! Ждите у подъезда, машина — серая Мазда — будет у Вас минут через пятнадцать. За рулем девушка».

Приезжаю в Кузьминки, две тетки (видимо, соседки) выводят из подъезда ветерана с костылем. Старенький, рот открыл, дышит тяжело, медали к земле клонят и пахнет от него, как пахнет от всех наших дедушек и бабушек. Пахнет уютом, старыми книгами, перьевыми подушками, детским мылом и часами-ходиками…

Едем в Сокольники. Разговорились. Павел Иванович рассказал, что там, у фонтана, на лавочке его ждет старый друг Вадим, они воевали на одном фронте и каждый год встречаются уже лет пятьдесят. Про скидку тоже поговорили, и я подтвердила, что да, диспетчер не обманула — скидка будет, не переживайте…

Припарковались, и Дедушка заметался, не зная как быть: вначале костыль из машины выставить или ногу, чтобы упереться? Видно было, что из дома дед выходит не очень часто…

Вызвалась его проводить. Он испугался, что это скажется на цене, но от помощи не отказался.

Пришли к фонтану, прохожие улыбаются, дарят цветы, фотографируют с нами детей, а друга Вадима что-то не видно…

Павел Иваныч заволновался, опустился на скамейку и принялся ему названивать. Но все безответно. Трубку никто не брал. Потом стал рыться в карманах, вытащил старинный женский кошелечек и спросил: «Машенька, сколько я Вам должен? Вы поезжайте, а я посижу, позвоню, подожду еще». Я говорю: «Не переживайте, уберите деньги. Может, Вас обратно домой отвезти?» И дедушка неожиданно расплакался, как будто закашлялся: «Я так и знал. Не дожил Вадик до 9-го мая. Не дожил. Не берет трубку. Что же я теперь?..»

Прохожие подходили к плачущему парадному ветерану, увеличивали его разношерстный букет, поздравляли, улыбались и шли дальше. Всем казалось, что старика растрогали внимание и военные песни…

Я порыдала вместе с ним и стала поднимать деда с лавочки: «Вставайте, поехали к Вадиму. Где он живет?»

Путь оказался неблизким, друг жил аж в Голицыно, но мне было уже все равно, хоть во Владивостоке.

Приехали, долго плутали, нашли дом, я кое-как затащила деда на второй этаж. Стали звонить в квартиру, никто не открыл. Вышли соседи и сказали, что уже давно его не видели. Павел Иваныч начал задыхаться, и я повела его на улицу, на воздух. Спустились на один пролет, вдруг сверху щелкнул замок и раздался сиплый голос: «Паша, ты куда? Я слышу, что звонят, пока встал с постели, пока дошел. Быстрее не получилось, спину прихватило. Прости, не поехал к фонтану, не смог, да и телефон куда-то задевался. Звонит, а где звонит?»

Павел Иванович стал еще сильнее задыхаться и заговорил глотая слова: «Ты чего, я же ждал в Сокольниках, звонил, думал, что все… Подлец ты, подлец!»

Поднялись в квартиру. Пока я отыскала в баке с грязным бельем разряженный мобильник Вадима, они распили чекушку водки, и мой дед попросил у друга денег на обратную дорогу.

Тут я и призналась, что не таксистка и ни копейки с них не возьму.

Когда уже стемнело, отвезла старика обратно в его Кузьминки, правда, не бесплатно, гвоздики все же пришлось взять…

О рыбаке и рыбке

«Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые: иначе такое бросание будет пустою забавой».

Козьма Прутков.