Дорогой бессмертия

Ростислав сменил Банацкого. Уставший и терзаемый грустными мыслями, Павел тяжело повалился на солому.

Над лесом закружились вороны. Каркая, они пролетели над хутором и удалились в южном направлении. И вдруг резкий визг ударил по тишине. С шумом распахнулась калитка, и, словно из-под земли, в ней появилась женщина с растрепанными волосами. Она подбежала к двери дома и надрывным голосом закричала:

— Немцы! Спасайтесь!

По тревоге поднялись все. Мужчины с оружием в руках выбежали во двор. Женщина, предупредившая об опасности, исчезла. Зато партизаны увидели другое: к дому приближались жандармы и полицейские. Они окружали партизан.

Семен Еленец и Ростислав оказались первыми во дворе. Они залегли и открыли огонь по фашистам. С другой стороны стал отбиваться от наседавших жандармов Павел Банацкий.

— Мама! Ядзя! — крикнул во весь голос Ростислав показавшимся на пороге женщинам. — Бегите в лес, быстрее, мы вас прикроем!

Мать и Ядзя проворно пролезли через пролом в заборе, что есть силы побежали, пригибаясь, к скирде соломы, стоявшей у леса. Банацкий, Еленец и Ростислав, частыми автоматными очередями прикрывая отход спутниц, приняли огонь фашистов на себя. «Еще минута — н они будут спасены», — надеялись боевые друзья и нетерпеливо поглядывали на чуть сгорбленную мать и стройную Ядзю, бежавших к скирде. Но случилось непредвиденное. Немцы ворвались во двор с противоположной стороны. В затылок был убит Еленец. Оставшись вдвоем, Павел и Ростислав начали отходить за дом. Тогда часть гитлеровцев перенесла огонь на убегавших партизанок.

Мать изнемогала, силы ее покидали. Бежавшая рядом Ядзя, уже однажды испытавшая побег от врагов, подбадривала ее.

— Крепитесь, родная, крепитесь… Скоро… Скоро… вот…

Задыхаясь от волнения и стремительного бега, Ядзя схватила за руку оступившуюся мать и потянула ее вперед. Еще несколько усилий — и большая скирда соломы укроет их от фашистов. Отсюда уже легче будет перебраться в лес.

В нескольких шагах перед заветной скирдой мать на бегу сняла пальто и кинула Ядзе.

— Легче мне так, а главное, ты знаешь, — воротник…

Ядзя быстро перебросила пальто в другую руку. С встречным ветром в лицо пахнул пряный запах соломы. Вот и скирда… Но что это? Разгоряченная ладонь матери судорожно вырвалась из крепкой руки Ядзи. Только на какой-то миг она застыла с раскинутыми руками и упала навзничь.

— Марфа Ильинична! — в испуге крикнула Ядзя. А когда все поняла, закричала еще пуще: «Изверги, убили, убили, убили!..»

Но тотчас мужество вернулось к девушке. Мертвой Марфе Ильиничне уже не поможешь. Пуля пробила голову, с седых волос струйкой стекала кровь. В руках Ядзи было пальто, а в нем спрятаны нужные бумаги. Марфа Ильинична выполнила боевое задание отряда. С набегавшими одна за другой мыслями Ядзя бросила прощальный взгляд на седую женщину, безмолвно лежавшую вниз лицом, и устремилась дальше, в лес, где можно укрыться, спасти доверенные ей сведения.

Отстреливаясь от преследователей, Ростислав и Банацкий успели укрыться в лесу. Вокруг все стихло… Ростислав, не подозревая о горе, шепнул товарищу:

— Павел, надо разыскать мать и Ядзю и поскорее уйти из этих мест, немцы устроят облаву.

Банацкий любил Ростислава за его уверенность, за раскатистый смех, за сильные руки, за безудержную смелость. Сейчас он с грустью посмотрел на возбужденного юношу. Отступая к лесу, Банацкий видел, как бедная старушка не успела добежать до скирды и рухнула наземь. В ту минуту Ростислав вел интенсивный огонь по фашистам, пытавшимся подкрасться со стороны. Но тогда он не мог сказать другу об этом. А сейчас…

— Мать не ищи, Ростислав, — сказал Банацкий упавшим голосом. — Мы можем разыскать только Ядзю, которой удалось избежать жестокой участи.

Ростислав вскинул голову, испуганно посмотрел на товарища.

— Что ты, Павел! Я же видел, как мать за Ядзей подбежала к скирде. Я же видел…

Не договорив. Ростислав положил у ног неразлучный автомат, руками обхватил голову. Слезы застлали усталые глаза…

7. Мы идем на запад

Павел Банацкий не тревожил Ростислава. Он понимал, какую сыновью боль переживает друг. Но когда в тишине снова прозвучали выстрелы, он дотронулся до его вздрагивающего плеча.

— Успокойся, дружище, Марфу Ильиничну не воскресишь… Пойдем, слышишь, кто-то уже рыщет по лесу.

Банацкий взял под руку опечаленного Ростислава и повел его. Шли молча. Ростислав остановился.

— Как же мы уходим, не похоронив мать?

— Сейчас мы бессильны что-либо предпринять. Но мы скоро вернемся сюда, тогда жители покажут ее могилу.

Сумерки застали боевых друзей возле хутора Вырок. Здесь они наконец разыскали Ядзю. Она была мрачная, с бледным лицом. До сих пор девушка ощущала теплоту ладони добродушной женщины, видела ее добрые глаза. Что она может еще рассказать!

— Ядзя, — глухим голосом обратился к ней Ростислав, ты…

— Не будем сейчас, Ростик, умоляю, — перебила его Ядзя.

Возвращаться предстояло открытым полем, друзья должны были миновать несколько сел. Во избежание неожиданностей решили переждать до наступления темноты. Расположились вблизи заболоченной лужайки. Павел Банацкий хотел скоротать время, отвлечь друзей от грустных мыслей и он поведал им невыдуманную историю:

— Летом прошлого года, — рассказывал он, — я вместе с сыном лесника Яковом Добрыниным ушел из села к партизанам, где был командиром Кирилл Михайлович Алексеев. Кличка за ним укрепилась довольно странная — «Махно». Мы добрались до отряда и решительно заявили: от вас никуда больше не уйдем.

— А если прогоним? — пошутил командир.

— Все равно не уйдем!

Раздался дружный хохот.

— Ну что ж, — сказал Махно, — оставайтесь. Жалеть не станете? Здесь мама завтрак вам не подаст. А вообще, ребята, что вы умеете делать?

Тут мой дружок буквально выпалил:

— Могу петь петухом.

Дружный хохот снова огласил лес.

— Как настоящий?

— Да.

Яков продемонстрировал свое петушиное искусство, трижды пропел «ку-ка-реку».

— Действительно не отличишь. Это, пожалуй, пригодится, — обнадеживающе заговорили партизаны.

Через несколько дней нас послали на боевое задание. Яков и я шли с несколькими автоматчиками. Потом Якова оставили в кустарнике, а сами направились к железнодорожному полотну. В условленное время раздалось певучее «ку-ка-реку». Двое немцев, охранявших участок дороги, почуяв птицу, остановились возле переезда, стали прислушиваться. Партизаны тем временем подошли к мосту, под его фермы подложили взрывчатку. Вот уже невдалеке послышалось пыхтение паровоза. Над тяжелогруженым составом повисли белые облачка пара.

— Шнур? — скомандовал старший. Раздался оглушительный взрыв — мост рухнул. Вагоны с грохотом вздыбились, весь состав свалился под откос…

Рассказ Банацкого отвлек товарищей от печальных дум. Незаметно день сменили сумерки.

— Пора! — скомандовал Банацкий. — Пойдем напрямик, иначе наткнемся на пикеты. Ядзя следует за мной, Ростислав — замыкающий.

Поздно ночью друзья подошли к окраине села Кричильск. Павел остановился.

— Может, заглянуть в отчий дом? — нерешительно обратился он к попутчикам.

— Зайди, обрадуются твои… А мы побудем возле хаты. Только не долго!

Ночь выдалась темная. От реки Горынь тянул холодный ветерок. В памяти пробежало беззаботное детство и юность, проведенные в этих живописных местах. А ныне по родному клочку земли приходится идти с оглядкой. Недалеко от порога заскулила собака, она узнала хозяина и бросилась ему на грудь. Павел ласково гладил юлившего пса.

— Ну, постой, хватит, Барбос. — Потом он постучал в окно.

— Кто? — кликнул настороженный женский голос.

— Это я, Татьяна, открой, — негромко промолвил Павел. Он вошел в открытую отцом дверь.

— Все живы, здоровы! Милые мои!..

— Все, все, родной… — вторили в возбуждении отец и Татьяна. Растроганная приходом мужа, жена поведала ему о том, как бандиты дважды врывались в дом.

— Мне и детям грозятся смертью, если ты не вернешься домой, — всплакнула Татьяна. — Предупреждали: «От нас не скроется! Мы его найдем!»

Не зажигая света, Павел подошел к спавшим в кроватках детям. Он целовал сонных Катю, Леню и Валю, прижимал их головки к своим щекам, нежно поправлял одеяло: «Спите, родные, спите…».

Как много хотелось сказать жене! Но у Павла оставались считанные минуты, его ждали. Спросил, хватает ли харчей, не болеют ли дети.

— Не тужи, Татьяна, скоро будем вместе, — успокаивал Павел жену. — А сейчас мне пора.

— Куда же так скоро?

— Задерживаться опасно, коли приметят нас на рассвете — беда. Будь здоров, отец, до встречи, Татьяна.

Павел поочередно их расцеловал. На скулах под кожей ходили желваки.

— А с душегубами обязательно встретимся!

— Павел!.. — со слезами на глазах повисла на его шее Татьяна. — Не уходи! — умоляла.

— Опомнись, Татьяна, — вмешался отец. — Он же не волен собой распоряжаться. Дождемся его здоровым и невредимым.

Татьяна понимала: если бандиты узнают о возвращении мужа, ему несдобровать. И только при одной этой мысли она сразу согласилась.

— Корюсь твоей воле… Только немного провожу.

Подошли к реке. Перед ними открылась даль, синяя и спокойная. Горинь лениво текла в спокойных берегах. Татьяна шепнула мужу:

— Тут я видела лодку. Поищу.

К счастью, лодка оказалась на месте. Бесшумно усевшись в нее, партизаны попрощались с плачущей Татьяной и переправились на противоположный берег. Небо на востоке заалело, близилось утро. Ядзя, Павел и Ростислав миновали Гуту-Степанскую и подошли к заветному лесу. Через несколько дней они добрались до своего отряда.

* * *

Крестьяне позже рассказывали, кем был в действительности Грищенко.

— Всю жизнь воровал, таким путем и нажил себе хозяйство, — с гневом отзывались о нем старожилы.

С вторжением немецких оккупантов на Украину Грищенко поступил на службу в немецко-украинскую полицию. Гестапо сразу оценило его качества. И так как он жил у самого леса, где часто появлялись партизаны, фашисты задумали наиболее выгодно использовать предателя. Для видимости его арестовали, затем инсценировали побег. С той поры Грищенко «скрывался». Выслуживаясь перед фашистами, агент и привел жандармов в дом Загоруйко. Но они опасались открытой схватки с партизанами. Никто из них не решался войти в дом. Тут на помощь подоспел случай. Мимо проходила женщина, ее задержали и силой оружия принудили забежать во двор и крикнуть. «Немцы! Спасайтесь!?» Так жандармы надеялись всполошить партизан и в суматохе перестрелять их.

Избитый фашистами Загоруйко, пошатываясь, вошел в дом. Здесь его взору открылась страшная картина: на полу кухни корчилась от боли тринадцатилетняя дочь Антося с зияющем раной в груди. В какой-то миг проблеска сознания дочь узнала отца и еле пошевелила губами: «Та…ту».

В первые минуты Петр Авраамович точно одеревенел, его потрясло увиденное, он не мог шевельнуть рукой, ноги стали чужими, а в глазах, больших черных глазах, застыл ужас.

— Боже, что делать? Что делать? За что тебя казнили, доченька?!

Крупные слезы скатились по щекам, оставляя на них влажный след. Обезумевший от горя, Петр Авраамович разводил руками, он не знал, как облегчить страдания дочери. Потом быстро сбросил с себя латаный пиджак, сильным рывком оторвал кусок полотняной рубахи, неловко перевязал кровоточащую рану дочери, собрал последние силы, осторожно поднял ее и понес к своему брату Федору, проживавшему по соседству. Бледное, безжизненное лицо Антоси запрокинулось вверх. На ее красивых тонких губах проступила синева. Длинные черные ресницы оставались неподвижными, а золотистые волосы развевались по ветру…

Петр Авраамович чувствовал руку Антоси на плече, и ему все время казалось, будто она все крепче и крепче прижимается к нему. В нескольких шагах от дома брата лицо Антоси застыло, а ее рука безжизненно повисла в воздухе…

Загоруйко присел у забора с бездыханным телом дочери и, не выпуская его из рук, заплакал, как дитя, судорожно вздрагивая плечами.

— Как же я теперь без тебя… Антося… моя! Зачем тебя катюги лишили жизни? Доченька, ты слышишь?..

Подавленным и сразу постаревшим возвратился Загоруйко в дом. Горе неотступно следовало за ним. Оказалось, что осколками гранаты были ранены жена и сын Сергей. Им он ничего не сказал о смерти дочери…

Вот что произошло в то утро, когда моя мать возвращалась в отряд.

Собранные матерью и доставленные в отряд Ядзей сведения имели большое значение для партизанского отряда Медведева. Нам предстояло перебазироваться ближе к Ровно и Луцку. Эти города, по замыслу командования, должны были стать основными опорными пунктами отряда.

Вскоре после трагической гибели матери мы направились в Цуманские леса. Медведев отобрал более сотни человек для разведки, и, как только сгустились сумерки, отряд снялся с насиженных мест вблизи сел Рудня-Бобровская, Князь-село, Сивки, Левачи… С первой сотней партизан ушел в разведку и я. С тех пор как мы лишились матери, на моем лице не появлялась улыбка. «Месть, только месть!» — стучало в моем сердце. Во мне росло чувство ненависти к врагу, и я уверился — до последней капли крови буду драться за поруганную землю.

Перед тем как отправиться в путь, я подошел к отцу, стоявшему с поникшей головой. Мы крепко обнялись, трижды расцеловались. Внезапно у самого уха раздалось:

— И я с тобой, Коля.

Отец с укоризной посмотрел на Жоржа, но тот с настойчивостью продолжал:

— Вдвоем и легче и веселей. Я получил разрешение командования отряда идти вместе с вами.

Мы с братом переглянулись. Каждый был доволен таким исходом.

Сквозь молодую листву тополей загорались огоньки серебряных звезд. Они мигали, как будто чья-то невидимая рука их раскачивала, делала подвижными. Отряд шел всю ночь. Под утро пересекли реку Случь, а на второй день подошли к селу Карачун, вблизи железной дороги Костополь — Сарны. В дубраве остановились на привал. Валентину Семенову и мне поручили обследовать местность, нет ли поблизости немцев.

Вскочив в седла, мы помчались через кустарник к насыпи и там спешились. Поводья привязали к деревьям, стали внимательно просматривать местность. Никого не обнаружив, взобрались на насыпь, а затем не спеша спустились к тропинке. И вдруг — гортанный немецкий говор. Фашисты заметили нас, стали брать в кольцо. Видно, намеревались захватить живыми. Но поздно. Мы молнией метнулись к лошадям и ускакали в лес. Через несколько минут были в расположении своих.

— Плохо, что вы себя обнаружили, — нарекал Медведев. — Теперь жди карателей…

Заложив за спину руки, он сделал несколько шагов вперед и назад, остановился, развернул карту.

— Да, — протянул многозначительно, — необходимо разыскать переезд, иначе понесем потери.