Я руками закрыл лицо.

— Так ты вышла замуж за Эли, Линда. Что заставило тебя пойти на это? Тут ее пальчик взметнулся к губам, а глаза приняли выражение, которое мне было слишком хорошо известно и понятно. Из глубины комнаты, недоступной моему полю зрения, донесся голос Эли.

— Ты лучше расскажи мистеру Филиппу о своем отце, жена.

Ее глаза наполнились слезами, но она смахнула их и прошептала:

— Он умер, Филипп.

— Он так и не оправился тогда?

— Ему стало лучше. Но его убили на летней ярмарке.

— Убили! — воскликнул я. — Почему? Кто убил его?

— Я сам расскажу, жена, и покончим с этим. А ты пойди помоги Кезии приготовить обед и попроси, чтобы она поставила еще одну тарелку на стол. Ни слова не возразив, Линда оставила меня и направилась к двери. Из ее походки исчезла легкость, в ушах не было сережек, на ней было черное простое платье.

— Парень, — начал Эли, глядя на меня с высоты своего великанского роста, — эта история, которую я не очень хочу тебе рассказывать, может задеть твои чувства к отцу.

— Ничего, — перебил я. — Говорите быстрее, ради Бога, что произошло с отцом Линды, что заставило Линду выйти за вас замуж. — Боль так явно прозвучала в моем голосе, что я попытался скрыть ее, добавив: — Так внезапно.

Эли протянул свою большую заскорузлую руку и неловким жестом положил ее мне на плечо. Я вздрогнул от удивления и страха, что он мог угадать мое состояние, почувствовать, что я люблю Линду, и проникнуться жалостью ко мне. Но когда он забрал руку и осторожно опустился на высокий стул, я понял, что мои опасения напрасны. Эли был удручен потому, что ему приходится порочить передо мной моего отца.

— Ну, давайте же, — резко поторопил его я. — Оставим это. Видит Бог, я уже давно не питаю к отцу никаких чувств. Расскажите, что случилось на летней ярмарке.

Эли начал свой рассказ, и чистая комната с блестящим полом и видом, открывающимся на улицу через маленькие оконные рамы, померкла перед моими глазами. Если однажды мне довелось поразить Натаниэля Горе описанием портрета Эли, то трудно сказать, в какое изумление его поверг бы рассказ Эли. Или, может, это мое воображение дополнило повествование, само по себе голое и невыразительное, картинами Хантер Вуда с темными тучами предрассудков, сгущающимися над ним, запахом зрелой пшеницы и тмина, разносимых по округе башмаками ярмарочной толпы.

Я ясно представил, как все это произошло. Джошуа Сибрук был старым чудаком с безумными выходками. Он приехал неведомо откуда и поселился в доме, в котором когда-то жила и умерла старая Мэдж. Деревенские жители в те времена различали два типа ведьм — безвредных и злых, и Мэдж принадлежала к первым. Люди старались не обижать ее, мало кто осмеливался пройти ночью мимо ее дома, но в случаях болезни или иного несчастья приходили к ней и глотали ее зелье, повторяли за ней заклинания, дарили ей что-нибудь и уходили с надеждой. И то ли благодаря везению, то ли вследствие ее мудрости, больные оставались довольны, и ее терпели. Ее даже приглашали в имение лечить меня. Я сам этого не помню, потому что был слишком мал, но слышал, как об этом говорили. Она дала прислуге, приставленной для ухода за мной, бутылку едкой мази, которую надо было втирать в мою ногу. Это не помогло, но и не причинило никакого видимого вреда, что, по-моему, можно было бы сказать о большинстве ее лекарств. Отец Линды, с его странностями и по причине того, что он обосновался в доме Мэдж, неизбежно должен был унаследовать ее репутацию. Он собирал или для него собирали — травы и растения в лесу и вдоль дороги. Вероятно, еще задолго до того, как я покинул Маршалси, к нему обращались за снадобьями больные, и, когда лечение помогало, он снабжал посетителя запасом лекарственных средств. Никто не жаловался, так могло продолжаться годами, и он мог создать себе довольно прочную репутацию, как это удалось сделать Мэдж, если бы не один прискорбный случай. Старик только оправился после приступа, когда к нему пришла женщина с просьбой помочь ее сыну, которого мучил удушающий кашель — «порча легких», как называют деревенские люди болезнь, когда человек кашляет кровью. Джошуа осмотрел мальчика, «оттянул веки, постучал по грудке, подержал за руку», — рассказывал Эли, и затем, отправив ребенка в сад, открыто заявил матери, что ее сына не спасут никакие снадобья и настойки. «Он долго не проживет», — сказал Сибрук серьезно, и мать, чрезвычайно рассерженная, ушла. Но вот в чем была загвоздка. Мальчик был одним из тех, от кого Джошуа в свое время спас моего пса Квинса, и при этом он говорил мальчишке какие-то неприятные слова. Отказ дать лекарство и тот факт, что ребенок, действительно, умер через две недели после визита к старику, — вот вам и сюжет для убежденного охотника за ведьмами.

С этого момента на Джошуа пало подозрение. Пришла пора летней ярмарки, Грин и Маршалси заполнились толпами людей и лавками со всевозможными товарами. Веревками был отгорожен загон для поросят, установлена привязь для проведения конкурса лошадей. На скорую руку приготовили эль для участников ярмарки, более крепкий, чем обычно. Издалека и из близлежащих селений пешком, верхом и на телегах стекался народ на величайшее гулянье года. Линда с отцом тоже пошли на свою первую экскурсию по лавкам торговцев. И даже если они и замечали недоброжелательные взгляды и шепот, следовавшие за ними, то это нисколько не смущало их. Но я думаю, что они вовсе не замечали этого. Старика интересовали люди вокруг, лекарские товары, книжная лавка, а Линда, могу поклясться, не сводила глаз с лент и кружев, с тюков муслина и парчи, которые разбрасывал перед покупательницами торговец материей. В конце концов, они очутились у ларька с лекарствами. Человек, одетый в костюм моряка, расхаживал взад-вперед с попугаем на плече. Яркая птица монотонно выкрикивала одну и ту же фразу: «Зачем страдать? Зачем страдать?» И люди, привлеченные необычным смуглым лицом моряка и диковинной говорящей птицей, прислушивались к скороговорке торговца и про себя повторяли слова попугая: «Зачем страдать?»

Зачем, действительно, если не было такого недуга человеческого тела, от которого этот человек не имел лекарства? Болезнь суставов, порча легких, паралич, ожоги, парша и чесотка, — все это он брался излечить. Торговец быстро распродавал свой товар, потому что с готовностью протягивал средство любому, кто сумел преодолеть смущение и попросить его. Затем он сказал:

— А теперь у меня есть нечто специально для дам. Вы, пузатые мужики, можете проходить мимо, если, конечно, вам не известна какая-то особа, нуждающаяся в подобном средстве по известной вам причине, прохвосты вы эдакие! Ведь у всех дам бывают небольшие неприятности…

Он продолжал болтать.

Все это мне было очень знакомо, Эли, естественно, не описывал всех подробностей, но в этом не было никакой нужды. Начиная с того самого лета, когда Шед смастерил мне железную подкову, я не пропускал ни одной летней ярмарки. Мне были известны хитрые намеки, которыми торговец подхлестывал интерес толпы к своему товару, и я помнил последнюю фразу его речи:

— Но я знаю, насколько стеснительны дамы, поэтому, красотки, можете идти своей дорогой, развлекаться, а мой помощник и я будем все время рядом. Присмотритесь к нам повнимательнее, чтобы узнать нас в толпе, и одного слова на ушко, одной монетки в ладошку будет достаточно, чтобы заполучить это чудодейственное средство.

И в этот самый момент Джошуа Сибрук заговорил во весь голос:

— Женщина, купившая эту дрянь, рискует страдать больше, чем от любых мук деторождения.

Знахарь пришел в неописуемую ярость. Лекарства от суставов и зубной боли продавались открыто и стоили всего несколько пенсов, но снадобье, которое он предлагал от женского недуга, обычно продавалось тайно, словно контрабанда, и поэтому стоило намного дороже. Женщины, пробиравшиеся подальше от столпотворения, украдкой совали шиллинг или даже два в ненароком протянутую руку и не требовали сдачи. Джошуа посягнул на его лучший товар. И сойдя со своего помоста, торговец принялся поносить противника. К нему присоединились несколько жителей Маршалси, и вскоре их брань переросла во всеобщее возмущение. И стоило только кому-то из толпы крикнуть: «Топи колдуна», как произошло непоправимое.

— Меня там не было, парень, не тянет меня на ярмарки. Это все рассказала мне Линда, и, пусть она заносчива, но врать не станет. Эсквайр был там тоже — это мне сказал Джем Флауэрс — и он не только не остановил их, парень, а даже подзадоривал толпу. Им так и не удалось дотащить старика до реки, потому что он был такой старый и дряхлый, что умер от ударов еще на ярмарочной площади. А грум твоего отца, Джим, был из первых, кто пинал его ногами и наносил удары.

Во все это очень легко верилось.

— Продолжайте, — попросил я.

И Эли продолжил свой рассказ:

— Девушка чуть не обезумела от горя, и когда старый плотник Куллум получил заказ от твоего отца на роскошный гроб для старика, она отправилась в мастерскую сама и выбрала самый простой гроб, поклявшись, что продаст все в доме, чтобы заплатить за него. Миссис Хант, с фермы Хантов, такая заботливая женщина, пришла, чтобы успокоить девушку, уговорить ее поспать немного, но та все рыдала и рыдала, не двигаясь с места.

Ко дню похорон, люди уже начали сожалеть о содеянном, и на похороны все пришли трезвые и спокойные. А отец твой не заявился, зато Джим, грум его, околачивался там все время, пока кто-то, видевший как он вонзил свое колено в печенку старика, не сказал, что лучше бы ему убираться подобру-поздорову.

В ту самую ночь я поздно работал на своей земле в Лайер Филд. Это как раз по соседству с их домом. И вдруг услышал истошные крики девицы. Я подумал, что ее мучают кошмары, что она там совсем одна, и поспешил к ней, но застал там твоего отца, срывающего с девушки ночную рубаху, а она заходилась от крика. Он ведь громила — твой отец, но во мне так взыграла кровь, что я одним ударом вышиб его на дорогу. Бедняжка припала ко мне в слезах, она говорила, что верила этому человеку, а он участвовал в убийстве ее отца. Она все повторяла и повторяла: «Заберите меня отсюда, заберите меня». Она рассказала, что ты поехал подыскать ей пристанище, и сказала, что знает твой адрес в Лондоне. Я знал, что меня ждет в Маршалси после того, как я нанес эсквайру такой удар, кроме того, я все еще жил надеждой на то, что ты рассказал мне о мистере Горе. Поэтому я продал весь свой скот, сел вместе с ней в экипаж, и мы отправились в Лондон. Мы разыскали то место в Нью Кат — никогда не пойму, какое помутнение разума заставило тебя поселиться в таком неблагопристойном месте, — а толстуха сказала нам, что ты умер. «Унесли сегодня утром», — вот как она сказала. Ну, тогда девушку, как громом поразило. Она лишилась друга, единственного своего друга, так повторяла она.

И тут снизошла на меня десница Божья, и воля его четко обозначилась в моем разуме. Гордая, красивая женщина в огромном городе, без всякой защиты при ее-то доверчивости к первому встречному, в чем я уже убедился… Я понимал, что впереди ее может ждать только жизнь, полная опасностей и мучений. Да еще — кажется, этого я еще не говорил — я ведь видел ее наготу в ту ночь, когда ее рубашка была разодрана в клочья. И я исполнил то, что считал своим долгом перед Богом и людьми. Я женился на ней в то же самое утро. Она сначала была поражена и потрясена, когда я предложил ей стать моей женой, но сие есть деяние Божье, он всесилен и всемогущ. И этим набожным заключением Эли завершил свое повествование, тем самым положив конец всему, на что я еще надеялся в жизни.

Я сидел, погруженный в молчание, и пытался довести до глубин своего сознания смысл этого чудовищного поворота судьбы. О, Линда, я знаю, как ты выглядишь в своем ночном одеянии! Прелестная и самая желанная в мире. Я знаю, что желание охватило и этого громадного флегматичного мужчину, когда ты доверчиво прижалась к нему, беззащитная и заплаканная, с черными прядями волос, беспорядочно струящимися по твоему личику, бледному от страха. И это было деяние Господа! О Линда, испуганная и беспомощная, потерявшая дар речи от слов миссис Краске, ты должно быть… но если бы ты хоть чуточку подождала… Однако нельзя было раскрывать свои чувства перед ее мужем. Я не должен пробудить подозрений ни взглядом, ни случайно вырвавшимся словом. Потому что, куда бы ты не направлялась, Линда, любовь моя, я должен быть рядом. Эли должен принять меня. И мне придется проглотить это горчайшее лекарство, хуже которого я не знавал с тех пор, как мою болезнь признали неизлечимой. Я сцеплю зубы, прикушу язык, буду колоть ладони гвоздями, но я удержу этот порыв, который побуждал меня опустить бессильно голову на руки и рыдать, рыдать, рыдать.

— Я говорил с мистером Горе об Америке в связи с вами, Эли. Он подыскивает людей. Я полагаю, это несколько меняет дело, не так ли? Вы ведь все равно не можете вернуться в Маршалси. Вы с отцом вряд ли уживетесь после того, что произошло.

— А зачем? — спросил Эли. — С той самой минуты, как я поверг твоего отца, я только и думал, что о мистере Горе. Если он примет нас, мы обязательно поедем. У Кезии, моей сестры, куча денег, я одолжу у нее на инструменты и на все, что нам понадобится. Я ищу землю, где человек может быть свободным и равноправным, как перед лицом Господа. Землю, где каждый возделывает свой участок и живет в мире и покое под своим кровом, как это сказано в Священном Писании. Мы покончим с тавернами и неправедностью, с рассадниками богатства и эсквайрами, с их проклятыми акрами.

Он внезапно поднялся на ноги, подошел к окну, и вся комната погрузилась в сумерки от его огромной тени. Голос его звенел вдохновением и надеждой, когда он в своей манере, слегка нарушая точность цитаты провозгласил:

— «И возрадуется нам безлюдная и одинокая земля; и пустыня воспоет и расцветет, подобно розе».

При этих его словах, дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Линда. О Линда, дыхание мое перехватывается болью при мысли о тебе! Я не виноват в том, что меня настигла чума, что мне пришлось жить в грязной дыре, где никому не было дела до того, жив я или мертв. Все это я делал ради тебя и вот мое воздаяние.

«Расцветет, подобно розе» — мой измученный разум вцепился в последние слова напыщенной речи Эли: для меня они вовсе не относились ни к пустыне, ни к далеким странам, ни к будущему. Роза цвела здесь, на моих глазах, но не для меня.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПРИГОТОВЛЕНИЯ

Не стану утомлять читателя подробным описанием всех наших приготовлений, споров, надежд и разочарований, которые последовали после принятия решения об отъезде. Но есть один вопрос, который интересует всех, но, как правило, вовсе не упоминается в дневниках путешественников и в учебниках по истории. Это денежная сторона дела. В свое время я очень увлекался чтением и должен признаться, что, читая многие повествования о путешествиях, поражался, почему авторы обходили этот вопрос. Легко было бы сказать «Итак, мы отправились в Америку». Но если бы я прочел эту фразу в книге, то незамедлительно задался бы вопросом: «Но как?» Вот именно это я и собираюсь сейчас объяснить.

Линда была без гроша в кармане, у Эли, конечно, кое-что имелось. Он работал всю жизнь и обеспечивал себя сам, но ему так и не удалось ничего скопить. Кезия, однако, была довольно состоятельна. Она когда-то служила экономкой у одного богатого чудаковатого купца. После его смерти она обнаружила, что еще десять лет назад он завещал ей дом на Ладгейт Хилл, свою контору на Бред-стрит и еще две тысячи фунтов в придачу. Помещение на Бред-стрит она продала, и как только приняла решение разделить судьбу брата, распорядилась недвижимостью на Ладгейт Хилл, продав ее какому-то издателю. Она распоряжалась собственными доходами, равно как и денежными делами Линды и Эли, и какое-то время пребывала в заблуждении, что это дает ей власть над братом. Но Эли, искушенный в писаниях святого Павла, знал, что мужчина создан по образу и подобию Божьему, в то время как женщина была сотворена позже, и ей Господь всемогущий определил участь прислуги, а не хозяина. Позже, когда Кезия поняла позицию своего брата, она стала вымещать горечь этого унизительного открытия на любой особе женского пола, которой доводилось попасть ей под руку. Но пока все дела Кезия вершила сама, развлекаясь разговорами о правах собственности и деньгах, внушая издателю, что она уже твердо решила продать дом, но не окончательно еще остановила выбор на нем как на покупателе.

Натаниэль Горе, конечно, не нуждался в деньгах, и он взял на себя хлопоты об обездоленном священнике и двух молодых рабочих, Хери Райте и Тиме Денди. Оливер Ломакс оказался состоятельным торговцем кожей, которого прельстил пуританский дух будущей колонии. С Ломаксом, вдовцом, воспитывавшим дочь, ехал его брат, пекарь по роду занятий, с женой и дочерью, все они благоговели перед Ломаксом, который, по всей видимости, ведал финансами. Я же получил деньги от отца, заключив более выгодную сделку, чем Эссо, продавший свое право наследования за тарелку вонючей похлебки. Я получил за это тысячу фунтов. Натаниэль, вернувшийся из длительного путешествия полный дерзких планов, был поражен, узнав о моем решении присоединиться к поселению. Я видел, что любопытство, которое было одной из его отличительных черт, не давало ему покоя.

— Но, Филипп, подумай о Маршалси. Как бы у тебя ни складывались отношения с отцом, земли поместья со временем станут твоими. Если ты не желаешь провести свою жизнь там, можешь назначить одного из младших братьев управляющим, а сам жить в Лондоне большую часть года.

— Я еду в Америку, — отрезал я.

— Ты уже говорил это. Но я не понимаю, почему. Это не забава. Это серьезное дело, а ты, кажется, принимаешь слишком необдуманное и поспешное решение. Ты ведь не думал об этом, когда мы беседовали с тобой за обедом в тот день.

— С тех пор многое изменилось.

Он хихикнул, его маленькие проницательные глаза метнули в мою сторону понимающий взгляд.

— Пара очаровательных глазок, правда, Филипп? Ах, я еще не настолько стар, чтобы забыть, в какое смятение они могут повергнуть. Но из-за них не стоит менять всю свою жизнь. Есть десятки других, не менее прелестных глазок, да еще и добрых маленьких сердечек, да благослови их всех Бог. Болезненно ощущая свою незрелость, неповоротливость, худобу и — что хуже всего — ненавистный недуг, я не мог вынести мысль о том, что он смотрит на меня как на юношу, опьяненного любовной страстью. И я чопорно произнес:

— Мое решение никоим образом не связано с глазками, прелестными или нет. Неужели вы не понимаете, что земля, доставшаяся мне от отца, всегда будет отдавать горькими воспоминаниями!

— Да, я понимаю, — кивнул Натаниэль. — Но ты должен еще немного подумать. Жизнь на новом месте отнюдь не легка. Некоторое время, по крайней мере, там не будет места для таких джентльменов как ты. Несмотря на страдания, ты до сих пор все-таки жил в покое и достатке, у тебя был обеспеченный дом, слуги.

— Я сносный плотник, и, кроме того, могу помогать кузнецу, — ответил я. — Я сильнее, чем кажусь с виду. И хотя я не смогу пахать так, как Эли, все же намереваюсь запастись достаточными средствами, чтобы взять с собой одного-двух помощников. Энди Сили, — лучший работник в Маршалси после Эли. Он поедет со мной.

— И где же ты раздобудешь средства?

— Возьму у отца, где же еще?

— Он может не согласиться.

— Как бы не так. Видите ли, я собираюсь предложить ему сделку. Эссо продал свое право наследования за тарелку похлебки. Я же думаю преуспеть больше. Я хочу получить от него тысячу фунтов, и тогда пусть Чарльзу достается все остальное!

Натаниэль рассмеялся и больше не стал спорить.

Итак, я занял деньги на дорогу в Колчестер, и мне посчастливилось встретить человека, направлявшегося в Маршалси. Я доехал с ним до развилки, заплатил вознице и дальше продолжил путь пешком. Это была моя последняя прогулка к имению.

Стоял замечательный вечер, хранивший дневное тепло в сентябрьских сумерках. Шиповник в парке был усыпан бледно-розовыми плодами, некоторые листья уже были тронуты желтизной. Закат окропил облака розовыми и аметистовыми брызгами света: передо мной вырисовался дом моих предков, и где-то там находился человек, по вине которого я утратил Линду. Моя ненависть к нему не угасла и не смягчилась с годами. И когда я увидел его, сидевшего в зале с собакой у ног, с бутылкой на столе и пустым взглядом, и услышал его слова: «Ага, блудный сын, съел свой кусок и пришел за добавкой?», я не почувствовал себя нищим блудным сыном или юношей-калекой, столкнувшимся с надменной силой.

— Мне нужно поговорить с тобой, — начал я. — Я буду краток. Я точно знаю, насколько ты не переносишь моего присутствия, насколько стыдишься меня и жалеешь о том, что я появился на свет. Было время, когда твое отношение ко мне глубоко ранило меня, в настоящее время оно мне абсолютно безразлично, но я хочу извлечь из этого свою выгоду. Я собираюсь уехать в Америку и никогда не вернусь. Я не буду претендовать ни на твое состояние, ни на твой титул: так что для тебя и всех остальных я ухожу из жизни. Но для этого мне нужна определенная сумма денег, которую ты обязан мне дать. — Полегче там с обязанностями, мальчик. Не забывай, с кем говоришь.

— Я говорю с человеком, который может дать мне деньги, — твердо заявил я. — Ну, так каков будет твой ответ?

— Мне нужно подумать. Ради Чарльза — он теперь стал славным мальчуганом — едва стал на ножки, а уже умеет обращаться с оружием и верхом ездит, как заправский жокей, — ради Чарльза, я бы дал тебе то, что ты просишь. Но как я могу быть уверен, что денежки не уйдут, а ты не приплетешься сюда с требованием вернуть тебе твои права? Твоя мать была хитрой штучкой… и…

Он посмотрел на меня застывшим взглядом своих узеньких глаз пьяницы, который еще не достиг блаженного состояния, облизнул губы, будто хотел что-то добавить, но осекся.

— Сюда вряд ли можно привлекать правосудие, не так ли? Ты должен довериться мне. По крайней мере, я могу заверить тебя, что направляюсь в Америку, где, говорят, так много опасностей. И я никогда в жизни не вернусь в Маршалси. Дай мне тысячу фунтов и считай, что ты уже заплатил за мои похороны. Это ведь должно доставить тебе удовольствие.

— И Чарльз станет наследником?

— Да, Чарльз станет твоим наследником.

— И ты можешь расписаться в этом?

— Несомненно.

И я изложил в самых высокопарных выражениях, на которые был способен, что обязуюсь никогда не предъявлять права на владения моего отца взамен на тысячу фунтов, выданных мне двенадцатого сентября 1687 года, что я никогда не буду оспаривать право собственности моего брата и его фамильный титул и что никогда не потревожу его своим появлением. Затем под диктовку отца я написал два письма в лондонские торговые дома, где отец хранил деньги, с просьбой безотлагательно выдать Филиппу Оленшоу по пятьсот фунтов. Он подписал и адресовал письма сам, держа перо, как будто это было раскаленное на огне копье.

— Дешево отделался, — отметил я, складывая письма, чтобы уложить их в карман, и швырнул ему на стол свою расписку.

Отец снова отхлебнул — он делал это время от времени в течение всего нашего разговора — и посмотрел на меня мутными глазами.

— Первый раз смотрю на тебя без отвращения, — признался он, и в голосе его послышались почти добрые интонации. — Послушай, мы расстаемся врагами, не так ли? Из-за чего? А, припоминаю, та красоточка в доме Мэдж. Но, поверь, как мужчина мужчине скажу тебе, что никто из нас ничего не потерял. С виду огонь, а на самом деле холодна, как камень. Орала, как недорезанная, как только я прикоснулся к ней, а потом сбежала с этим круглоголовым жирным мужланом Мейкерсом. Будем надеяться, что он хоть женился на ней. Вот она удивится! Эти парни только выглядят так, будто согласны на один поцелуй в месяц и кое-что раз в год. Но я-то знаю, он уж оседлает ее как… Я не дослушал фразу до конца, повернулся и молча вышел. Я ни словом не обмолвился об истории отца Линды, потому что оскорбление (если оно конечно не брошено в лицо чувствительному человеку) выглядит просто смешным без применения силы.

Что бы я ни сказал, это не тронуло бы его, а лишь обнажило мою жгучую рану перед его презрительным взглядом. Возвращаясь из Маршалси, я раздумывал над тем, что по всей видимости, он уже успел даже забыть ее имя. Он предоставил этим двум беззащитным людям приют, привел в порядок дом и терпеливо обхаживал девушку. Затем подстрекал толпу против ее отца и заплатил Джиму, чтобы убить его с одной единственной целью. И не достигнув желаемого, сразу выбросил из головы всю эту историю! Я же готов был следовать за ней на край света, стоять, если будет на то воля Божья, между ней и ее собственным безрассудством, служить ей до последних дней моих. Неужели же разница между мной и моим отцом ограничивалась тем, что мне было двадцать, а ему пятьдесят? Неужели и моя страсть угаснет и рассыпется в прах с годами? Я поклялся, что этого не произойдет, и ускорил шаг. Назад — в Лондон, в Америку, к Линде!.. Мы намеревались отплыть в марте, когда улягутся зимние штормы. Я провел всю зиму в доме Горе, обсуждая с ним его планы и помогая ему делать покупки, необходимые для поездки. В начале марта он передал дом своему кузену, и мы вместе отправились в Плимут, чтобы наблюдать за погрузкой багажа и ждать прибытия всех остальных. Минувшая зима была суровой и холодной. Я всего лишь раз виделся с Линдой. Бездействие раздражало Эли, он пытался получить работу где-то на платной конюшне, и пришел к Горе за рекомендательным письмом. Пока они обсуждали все детали в кабинете, Линда сидела со мной в гостиной. Я был в невероятном смущении и чувствовал, как атмосфера в комнате сгущалась от моих невысказанных вопросов и упреков. Но Линда, казалось, вернулась к своему прежнему беззаботному состоянию, которое я разделял с ней когда-то, гуляя по полям и лесу. Она болтала о планах Эли, о предстоящем путешествии, я же сидел, изредка бросая короткие реплики и нерешительные взгляды. Она носила плащ с капюшоном, уродливый и бесцветный. Капюшон укрывал ее блестящие волосы и бросал темную тень на прелестное личико; плащ скрывал грациозные формы стройного округлого тела. Он облегал ее только в плечах, ровных и худеньких, что вызывало в памяти жгучее воспоминание о тех временах, когда она в первый день нашего знакомства ступала рядом со мной, любуясь своим шелковым платьем. Мне хотелось кричать: «Зачем ты сделала это, Линда?» Но рвавшиеся наружу слова так и остались невысказанными.

— Я так рада, что ты едешь с нами, Филипп, — сказала она. — С тобой все не так страшно. — Она помолчала немного, а затем спросила: — Ты видел Эдит Ломакс?

— Да. Ломаксы приезжали всей семьей неделю назад поговорить с Натаниэлем.

— Какая она?

Я напряг память, потому что дочь Вильяма Ломакса настолько не поразила моего воображения, что я едва мог припомнить ее черты.

— Она молода, конечно, — выговорил я. — Бледная, довольно хрупкая на вид. Спокойная и серьезная. Я не очень-то обратил на нее внимание.

— По крайней мере, она молода, как и ты, Филипп. Там, наверное, будет трудно для молодых людей…

Голос ее прервался.

— Шесть избранников мистера Горе молоды, и четыре из них — я не ошибаюсь? — да, четверо женаты. Двое имеют детей. Я думаю, что у тебя не будет недостатка в обществе.

— Кезия… — начала было Линда, в ее голосе я уловил неприязнь и готов был выслушать признание. Но оно так и не последовало. — Эли ни о чем другом не думает, кроме как о том, что земля в Америке свободна. Он был просто вне себя от радости, когда мистер Горе сообщил, что нам дадут столько земли, сколько мы будет в состоянии обработать.

— Да, — угрюмо подтвердил я, вспоминая эти давние разговоры у затухающего огня в кузнице Шеда. — Для него это много значит.

— Я часто думаю о тебе, когда он заводит разговор о работах в поле. Как ты справишься с этим, Филипп?

— Как и все остальные, — резко ответил я. — Приехав домой, чтобы уладить дела с отцом, я провел ночь в деревне и обсудил все с Энди Сили. Он согласился поехать со мной. Он будет пахать, а я — выполнять работу кузнеца.

— Работу кузнеца! Это просто смешно, Филипп. Ты ведь джентльмен.

— Нет, — ответил я. — Там, куда мы направляемся, не будет джентльменов. Я буду эмигрантом — таким же, как и вы все.

Как раз в этот момент дверь открылась, и вышли Натаниэль и Эли. Эли засовывал в карман какую-то бумагу. Вид у него был чрезвычайно довольный. — Добрый вечер, мистер Филипп, — поприветствовал он меня. — Ну, жена, я готов. Линда послушно поднялась, натянув на голову капюшон. Я тихо попрощался:

— До свидания, миссис Мейкерс. Доброй ночи, Эли.

Следующая наша встреча произошла уже в Плимуте.

Натаниэль, который занимался организационной стороной нашего путешествия, снял судно со странным названием «Летящая на Запад», и сразу после прибытия в Плимут мы принялись упаковывать вещи. Глядя на все эти запасы, я никак не мог представить, что такое хрупкое маленькое суденышко сможет доставить все наши пожитки и все наши надежды в полной сохранности через огромное пространство серой морской стихии. Там были и ящики с гвоздями, и слитки металла, и плуги, и оконные стекла, пересыпанные опилками, и разного рода инструменты. Несколько дюжин бочек содержали провиант: солонину, сельдь, галеты, муку и сахар. Потом шли наши личные вещи: одежда, белье, посуда, книги. Были также мешки с семенами пшеницы и кипы фуража для животных — десяти лошадей, трех коров и быка, да еще коз и птицы. И в придачу были мы сами, сейчас я перечислю по именам всех своих попутчиков. Во-первых, Натаниэль Горе, возглавлявший компанию, направлявший и контролировавший ее. Затем Оливер Ломакс, Вильям, его брат, жена Анна с дочерью Эдит. Кезия, Линда и Эли Мейкерсы. Джозеф Стеглс с женой Люси и трехлетней дочерью Бетси. Исаак Картер с женой Мэри и малолетним сыном Яковом. Две супружеские пары — Амос и Кристина Битон и Мэтью и Дина Томас. Два молодых человека — Герри Райт и Тим Денди. Наконец мой помощник Энди Сили и я сам. Всего двадцать два человека, не считая экипажа. Вновь прибывавших встречали Натаниэль и Эли.

Несмотря на то, что это заставит нас еще на некоторое время задержаться в Англии, я все же подробно расскажу одну историю, которая носила невинный характер, но все же касалась людей, которые играли в нашем предприятии немаловажную роль.

Натаниэль снимал комнаты в таверне у самого причала — не припомню ее названия, кажется, она называлась «Возвращение моряка». Хитроумная вывеска. Бар всегда был полон людей, только что вернувшихся из Гвинеи, Вест-Индии и с западных берегов. Это были разношерстные, яркие, интересные люди, жаль, что я не располагал достаточным временем, чтобы наслаждаться их обществом. Однажды вечером, когда усталые после наших трудов, мы с Натаниэлем налегали на ужин, сидя в крошечной комнатушке, быстрым шагом вошла служанка со словами:

— Мистер Горе, сэр, там вас хочет видеть какой-то тип. Я сказала, что вы ужинаете, но он и слушать не желает.

Натаниэль поднял свой острый подбородок.

— Как его зовут? Что ему нужно? Это по поводу корабля?

— Он не называет своего имени. Но, думаю, что это касается корабля, сэр.

— Проведите его сюда, — приказал Натаниэль.

Через минуту на пороге появился высокий смуглый мужчина, с непокрытой головой, которому пришлось пригнуться, чтобы не удариться о притолоку. Глаза его сразу заблестели при виде Натаниэля. Он прикоснулся к своим курчавым волосам в знак приветствия, скорее шутливого, чем почтительного. На нем был кожаный жилет, надетый поверх истрепанной рубахи с рукавами до локтей, пара потертых штанов и тяжелые самодельные башмаки. Тем не менее, впервые в жизни я видел такого обаятельного человека.

— Добрый вечер, джентльмены, — произнес он голосом не менее странным, чем его одеяние. — Вы и есть мистер Горе, как я понимаю, и он взглянул на Натаниэля.