— Прости меня, Барбара, я вынужден извиниться. Я неважно себя чувствую. Не могу разделить с тобой ложе сегодня ночью. Я буду спать у себя.

Он отворил дверь и начал подниматься наверх по деревянной лестнице, как слепой.

Я налил себе еще вина и быстро выпил. Тепло пробежало по моим сосудам, пары ударили в голову. И поэтому я не усмотрел ничего страшного в том, чтобы дождаться Линду и повторить ей все, что сказал ее отцу, и вразумить ее уехать отсюда. «Зеленая материя и жемчужное ожерелье», да? Итак, он прибегал к обычной уловке с подарками, к чему столь чувствительно девичье сердце. И я, в очередном приступе ревности, понял, что он переживает неизведанное до сих пор чувство — необходимость завоевывать расположение женщины. Его рост и мужественность, его имя и титул, делали его победы такими легкими. Но невинность Линды нужно было завоевывать осторожно, ее доверие надо было заслужить. Насколько же сладкой будет эта победа, если я не вмешаюсь. Я выпил еще вина, и теперь находился в таком сильном возбуждении, что потерял чувство реальности. Я больше не ощущал себя хромым мальчиком-калекой, влюбленным в женщину, которую желал отец, и подбадривающим себя вином. Я был просто Филиппом Оленшоу, который собирался спасти невинную овечку от хищника. Услышав глухой цокот копыт по лесной тропе и голоса, я прижался к окну и осторожно выглянул. Лошади подошли к привязи в конце кирпичной дорожки, мой отец спешился. Он был толст и грузен, но при этом ловок. Он подошел к Линде, и тут я увидел на его красном лице с тяжелой челюстью выражение, которое не видел никогда. Он жаждал, но был нежен и весел в то же время. Он протянул руки и снял ее с коня, как куклу. Меня пронзило острое чувство ревности при виде этих красных рук без перчаток, обвивших ее тело. Затем он снял одним махом свою широкую шляпу, и, черт его подери, была в этом жесте и грация и утонченная учтивость. Он поднял ее крошечную ручку в белой перчатке, поднес на секунду к губам и отпустил.

— Прощайте, и тысячу раз спасибо, — сказала Линда.

— Отнимем эту тысячу от того миллиона, который я должен вам, ответил он. — Остается довольно много, не так ли?

Он оседлал коня, взял в узду лошадь, на которой ездила Линда, махнул на прощанье шляпой и ускакал прочь. Она перегнулась через калитку. Я видел, как она подняла руку, и понял, что он помахал ей на прощанье шляпой. Она повернулась и медленно побрела по дорожке. И я увидел зеленую материю и жемчуг. Зеленая материя оказалась костюмом для верховой езды, скроенным, могу поклясться, по ее меркам, и вдоль квадратного декольте белую шейку охватывала нитка жемчуга. В свое время мадам Луиз и Агнес носили ее, каждая в свою очередь.

Линда открыла дверь и вошла в комнату. Ее глаза радостно сверкали, когда она повернулась ко мне и произнесла:

— Добрый вечер, Филипп. А где папа?

— Он не совсем здоров. Пошел наверх.

Линда подобрала длинную зеленую юбку одной рукой и через две ступеньки взлетела по лестнице, ступая при этом почти беззвучно. Она умела двигаться, как птичка. Через несколько минут, она спустилась вниз на цыпочках и сказала:

— Он спит. Его что-то расстроило?

И тут пробил мой час.

— Он волновался о тебе, — медленно начал я. — И по правде говоря, я тоже.

— Беспокоились обо мне? Но я была с твоим отцом. — Она посмотрела на остатки вина и на два стакана. — Вы с отцом пили?

— Твой папа — совсем немного. Я выпил больше. Но наше беспокойство не было следствием вина, Линда. Отец твой не очень четко выражался, но я понял, что он имеет в виду. Он рассказал историю о маленькой овечке, и сказал, что очень легко забыть о добродетели с помощью зеленой материи и жемчуга. И это правда, Линда. Пожалуйста, не общайся больше с моим отцом. Я умоляю тебя. Ее лицо напряглось. Она начала стягивать перчатки короткими нервными рывками, и, освободив руки, швырнула перчатки через всю комнату на кресло у камина. Они летели, как пара голубей. Она приблизилась ко мне настолько, что я почувствовал запах ее нового одеяния, и увидел зеленый отблеск в ее глазах.

Привыкший к истерикам мадам Луиз, я уже было приготовился к визгу и злобному крику, но голос Линды был нежным, как бархат. Она сказала:

— Вот что, Филипп, давай раз и навсегда положим конец недомолвкам и намекам. Что ты можешь сказать о своем отце такого, что нужно беспокоиться, когда я выхожу с ним на прогулку?

— Могу сказать, Линда, хотя тебе это не слишком приятно будет услышать. Отец мой — человек очень недобрый. Он и года не прожил в браке с моей матерью, когда мадам Луиз, его любовница, еще до моего рождения обосновалась в Париже, заняв место моей матери и надев тот самый жемчуг, который сейчас на твоей шее. Как только мадам Луиз утратила женское очарование, он привел в дом жену и поднял руку на свою любовницу — я видел это сам — только потому, что она осмелилась протестовать. Он не обходит вниманием ни одну деревенскую девушку, не лишенную привлекательности. Теперь ты появилась здесь, ты прекрасна, и он желает тебя. И добьется своего, пусть даже силой, если ты не уедешь.

Длинная взволнованная речь выбила меня из сил. Я задыхался. Переведя дыхание, я услышал, что она тоже тяжело дышит. Видимо, мои слова потрясли ее.

— Мне не нужно было говорить это так сразу, — сказал я с раскаянием. — Присядь.

Я придвинул стул, на котором сидел раньше, и она села.

— Ты совершенно прав, что сделал это, Филипп, совершенно прав. Ты почти заставил меня поверить, что это правда. Ты ведь не мог все это придумать.

— Я не придумал! Зачем мне это? История моей матери известна всем. Мадам Луиз и леди Оленшоу живут в имении. Элен Флауэрс может сколько угодно лгать насчет того, кто отец ее незаконнорожденного ребенка, Марта Бейнс может рассказывать любые сказки о том, от кого сейчас в положении… но вся деревня ЗНАЕТ это. Линда потянулась пальчиками к лепесткам, которые все еще лежали на столе, измятые руками ее отца, и стала разглаживать каждый так старательно, будто вся ее жизнь зависела от того, сможет ли она их расправить. Наконец она подняла голову. — Я верю тебе, — произнесла она. — Но это все равно не имеет никакого значения. Видишь ли, Филипп, я люблю его.

— О Боже! — воскликнул я. — Ты не знаешь, что говоришь. Он ослепил тебя точно так же, как делал это с другими женщинами. Он большой и сильный, он может поднять тебя одной рукой; он забрасывает тебя подарками и кружит голову сладкими речами. Но все это лишь ради одного — чтобы в очередной раз получить удовольствие. Не поддавайся, Линда, не обманывай себя. Ты не можешь любить его.

Я знал, что мои слова ничего не значат для нее. В каждой женщине есть неосознанное стремление к подчинению, и мужчине стоит только принять на себя роль хозяина, чтобы завоевать ее. Я думаю, что женщины обожают подарки не столько из жадности, сколько из странного наслаждения самоуничижением. Я понимал, что у Линды, бедной, презренной и находящейся в опасности, практически не было шансов устоять перед богатством, властью и поползновениями моего отца.

— Даже если ты действительно любишь его, даже если он испытывает по отношению к тебе что-то другое, чем к остальным женщинам, — снова принялся увещевать я, — что хорошего получится из этого? Он женат. Агнес молода. Ты ведь не хочешь стать любовницей и матерью незаконнорожденных детей? Не обижайся на меня, Линда. Ты одинока, кто-то должен дать тебе совет в трудную минуту.

— Я не обижаюсь. Я верю, что ты мой друг, Филипп. И я верю, что ты говоришь правду. Я попытаюсь уйти, потому что, если я останусь здесь… а он хочет меня… он добьется своего. Ему я не могу сопротивляться.

Я спросил из чистого любопытства:

— И, для тебя ничего не значит то, что он злой безбожник, развратник? Она взглянула на меня.

— Полагаю, ты еще ни разу не влюблялся. Тебе сколько лет? Двадцать? Ты старше меня. Но, говорят, женщины раньше взрослеют. Если бы ты испытал это чувство, то понял бы, что личность человека не имеет никакого значения. То, что понимаешь разумом, никак не влияет на чувства. Любишь того, в кого суждено влюбиться.

Совершенно спокойно и очень печально она вынесла приговор мне и себе. Больше всего мне хотелось в тот момент быть богатым, могущественным уверенным в себе, чтобы я мог сказать:

— Уедем со мной сегодня же. Я позабочусь о тебе.

Я бы отдал двадцать лет жизни за возможность произнести эти слова. Я глядел на изгиб ее пухлых алых губ, сладких и горьких в этот момент печали, на пробор, пробегавший от лба до самой макушки ее точеной головки, где узлом были связаны черные кудри, и сожалел, что нахожусь в полной зависимости от отца, что ничего не заработал собственными руками и не знаю даже, с чего начать какое-либо дело. Я любовался ее неотразимой красотой и понимал, насколько беззащитна и одинока она со своим полубезумным отцом в этом отдаленном местечке, защищенном от всех, кроме самого защитника, словно овца, охраняемая волком. Ладно, пусть поиграет в сторожа еще немного, в конце концов еще некоторое время она будет в безопасности.

— Послушай, — сказал я. — Не совершай необдуманных поступков. Если ты действительно любишь его, помни то, что я сказал тебе. Я знаю его очень хорошо. Быстрая победа принесет столь же быстрое пресыщение. Я поеду в Лондон, встречусь с Натаниэлем Горе и попытаюсь подыскать вам с отцом другое убежище. Ты молода, и новые люди, новые места помогут тебе забыть это увлечение.

— Ты говоришь так, будто я больна, а ты прописываешь мне лекарство, вздохнула она, но при этом улыбнулась.

Я встал и пожелал ей спокойной ночи.

Было уже темно, когда я возвращался домой, мысленно прокручивая в голове разговор с Линдой. Она любит моего отца! Думаю, ни один молодой человек не вынес бы подобного удара. Мне хотелось выть в тишине ночи. Но это еще больше подстегивало меня к действию, и всю дорогу от дома Мэдж до парковой калитки, в промежутках между приступами острой жалости к самому себе, я обдумывал план действий. Не успел я закрыть за собой засов, как огромная тень преградила мне путь и послышался голос отца.

— Где ты был?

Он уже так давно не проявлял ко мне никакого интереса, что этот неожиданный вопрос прозвучал для меня предупреждением.

— Я гулял. А что?

— Был в доме Мэдж, не так ли? Я видел твой железный след у калитки.

— Да, — признался я. — Зачем спрашивать, если ты сам знаешь, где я был?

Я направился к дому. Он положил тяжелую руку мне на плечо.

— Не торопись, мальчик мой. И часто ты ходишь туда?

— Почти каждый день, с тех пор как потерялся Квинс.

— Зачем ты ходишь туда?

— Я веду беседы со старым Сибруком, — продолжал я хитрить. — Я провел с ним весь вечер, пока вы катались с Линдой.

— Вот что, в дальнейшем ты меня очень обяжешь, если будешь держаться подальше от этого дома. Понял? Я не против того, чтобы ты болтал с Сибруком, если тебе нравится проводить время в разговорах с полоумным колдуном. Но у меня там свой интерес, и я не хочу, чтобы ты при этом присутствовал. Ясно?

— Ясно, — согласился я. — Кстати говоря, я как раз хотел попросить у тебя немного денег, чтобы съездить в Лондон.

— И что тебе там понадобилось? Танцульки в ассамблее? И с какой стати я обязан давать тебе деньги?

— Это отвлечет меня от дома Мэдж, — произнес я как можно более небрежно.

— Ты самый гнусный выродок, которого я когда-либо встречал, прошипел отец. — Я дам тебе деньги, но только потому, что мне не терпится убрать тебя подальше от глаз. Хромой друг мужланов с наглым языком и с таким же представлением о поведении джентльмена — вот кто ты такой.

— Тогда дай мне возможность поскорее уехать. Странно, почему тебе первому не пришла в голову эта идея.

На следующее утро, ни слова не говоря, он протянул мне кошелек из свиной кожи, полный золотых монет. Я пробурчал: «Спасибо» и взял его со злорадной мыслью о том, что знай он, зачем мне понадобились деньги, тотчас забрал бы их обратно.

За ночь я собрал все свои вещи в увесистый сундук, а утром повел Квинса на прогулку в лес и пристрелил его, когда он вынюхивал кроличью нору. Затем я попрощался с Агнес и мадам Луиз, пообещал Чарльзу устроить ему кукольный театр по возвращении из Лондона, взобрался на лошадь и отправился в путь в сопровождении слуги. В Маршалси Грин я отправил его в таверну, попросив подождать меня там — долго же ему пришлось ждать! — а сам, ведя на поводу вторую лошадь, отправился в Хантер Вуд.

Дверь была приоткрыта, и в комнату проникал солнечный свет. Я постучал, и через некоторое время на лестнице послышались шаги Линды. Ее волосы были уложены в тугой узел на затылке. Загнутые рукава, обнажали белоснежные округлые локти.

Я сразу же выпалил о цели своего приезда.

— Линда, я хочу, чтобы ты собралась и сегодня же уехала со мной. У меня две лошади и много денег. Мы доберемся до Лондона, а там мистер Горе нам что-нибудь посоветует. Все, что я сказал тебе вчера вечером, это святая правда. Мой отец даже заплатил мне, чтобы я убрался с дороги. Ты не должна больше оставаться здесь.

— Я останусь, пусть в имении хоть сам дьявол поселился, — неистово произнесла она. — Мой отец болен. Сегодня он не может с места двинуться.

— Настолько болен, что не сможет на лошади добраться до Колчестера? Если нужно, мы остановимся там на некоторое время.

— Он страшно болен, — с нетерпением проговорила девушка. — Ты даже не сможешь ему объяснить, зачем нужно ехать. А я и пытаться не стану. И потом, Филипп, нет повода для беспокойства. Я приложу все силы, чтобы дать твоему отцу понять, что я не Элен Флауэрс. Со мной будет все в порядке. Я уверяю тебя.

— Ладно, — с тяжелым сердцем ответил я. — Будем надеяться. Я поеду к мистеру Горе, как только прибуду в Лондон. Оттуда я напишу тебе. Бейнс принесет письмо. А если ты захочешь ответить мне, он отправит твое послание с оказией. Я буду наведываться в «Трубадур» всякий раз во время прибытия экипажа из Колчестера.

— Ты так добр ко мне, Филипп.

Она бросила на меня доверчивый взгляд, и я снова подумал, как она молода, как неопытна и наивна. Вот и теперь — я ведь вел ту же самую игру, что и мой отец, — она верила мне так же, как слепо доверяла ему.

— Будь очень, очень осмотрительна, — посоветовал я. — Когда твой отец поправится, старайся держаться поближе к нему.

— Хорошо, — кивнула она, как ребенок, получивший наставление от взрослого человека. — Спасибо, Филипп, — снова поблагодарила она.

И хотя из ее уст мое имя прозвучало как настоящая музыка, это не придало мне достаточно храбрости, чтобы сказать: «Не благодари меня. Я поступаю так, как поступил бы любой мужчина — я действую ради собственных чувств».

Я снова оседлал лошадь, печально отмечая про себя, что это получается у меня совсем не так ловко, как у отца.

— Прощай, — сказал я. И оглянувшись, добавил: — Верни ему этот жемчуг. И тут меня привлек шум, донесшийся из верхнего окна, но мне даже не пришлось поднимать голову, потому что окна располагались слишком низко, а моя лошадь была достаточно высока. Сквозь оконный проем показалось безумное лицо Джошуа Сибрука.

— Жемчуг очень дорогой, — прошептали его черные губы, и мечут его перед свиньями, занятие, как учит Библия, недостойное и неблагодарное.

— Снова встал с постели, — крикнула Линда с порога. — До свидания, Филипп, — и она скрылась в доме.

Я поехал к таверне и позвал слугу, в то время как мимо меня прошел Эли, направлявшийся в кузницу ремонтировать свой плуг. Я остановил его.

— Эли, — сказал я. — Я еду в Лондон. Я хочу повидать мистера Горе, о котором тебе раньше рассказывал. Ты хочешь, чтобы я разузнал у него о новых поселениях?

— Ага. Это будет очень хорошо. Да это нужно и Стеглсу и еще кое-кому. Здесь мы ничего не добьемся, пока ты не займешь место своего отца, парень. А он похотливый мужик.

— Хорошо, Эли. Посмотрим, что я смогу для вас сделать.

Итак, я прибыл в Колчестер, затем в Лондон, где не замедлил явиться в Дом Мошенников — представительное здание в переулке, ведущем от Стренда к реке.

Натаниэль приветствовал меня с величайшим радушием, хотя и был удивлен и пожурил меня за то, что я не предупредил его заранее о своем приезде.

— Я бы поводил тебя по Лондону и счел бы за честь пригласить на первый в твоей жизни театральный спектакль. Но сегодня вечером мне нужно ехать в Бристоль, где у меня неотложное дело. Очень неловко, но я даже не могу оказать тебе гостеприимство. Дело в том, что я сдал этот дом своему кузену, который, отчаявшись выдать замуж шестерых уродливых дочерей в своем провинциальном Уилтшире, вдруг решил привезти их в Лондон, чтобы продемонстрировать в свете их неотразимое очарование. Шесть женщин с прислугой занимают здесь довольно много места.

Мы обедали в заведении на Флит-стрит, где стулья были расставлены спинкой друг к другу, и каждая пара посетителей наслаждалась уединением, как за высокими церковными скамьями. И там, за блюдом отменной тушеной говядины с плавающими в жирном соусе клецками, я поведал ему историю Линды и моего отца, на сей раз ничего не скрывая.

— Боже, боже! — восклицал он. — Насколько же хлопотно иметь дело с этими цветущими юными девами. Я-то думал, что твой отец уже слишком стар для таких вещей. Ведь ему было уже тридцать, когда я впервые повстречался с ним, а это было — дай-ка вспомнить — около четверти века тому назад. Подумать только, Линда Сибрук! Еще совсем ребенок. Просто невероятно. Ужасно. И ты говоришь, что предупредил… что за печальная миссия для взрослого сына! Старый Сибрук не дурак. Не думаю, что тебе стоит так волноваться, Филипп. Хотя в любом случае им надо оттуда уехать. Послушай, сейчас я уже ничего не успею предпринять. Но я должен вернуться через две недели. Если я задержусь, то предупрежу тебя. Видишь ли, я очень занят. Я получил право на землю от компании «Новая Англия» и собираюсь в будущем году вступить во владение. В Бристоле есть два человека, которые проявили интерес к этому, и я должен посетить их. Это порядочные состоятельные люди, насколько мне известно. Есть там еще один священник, который по воле судьбы лишился крова. К нему тоже нужно заехать. Люди любят, когда рядом живет священник. Это вселяет в них уверенность, что по крайней мере похоронят их по-божески.

— Эли Мейкерс тоже присоединится к вам и еще один человек по имени Джозеф Стеглс из Маршалси. Видите ли, мы и раньше делали попытки и подавали петицию по поводу этих огораживаний, о которых я вам рассказывал, помните? Но мой отец только рассмеялся и сказал, что не зря же он служил королю. И конечно же, прибывший посланник от парламента, осмотрел деревню и составил отчет, где говорилось, что Маршалси в полном порядке, что большинство жителей всем довольны, и что это одна из самых процветающих деревень в Англии. Отцу только стоило шепнуть, и видите, что вышло.

— Я сейчас узнал о твоем отце больше, чем за все наше с ним знакомство. Ладно, Филипп, я вынужден покинуть тебя. Через две недели я вернусь в Дом Мошенников. Встретимся там. И попытайся с пользой провести время в Лондоне.

Расставшись с Натаниэлем Горе, я ощутил острое чувство одиночества, какого не испытывал еще ни разу в своей жизни. Я видел вокруг озабоченных людей, которые спешили по каким-то своим делам. Все они знали, куда идти, куда повернуть, в какой момент пересечь улицу, увильнув из-под самого носа лошади. Это зрелище поразило и устрашило меня. Целых две недели мне предстоит пробыть здесь, ничего не предпринимая, ни с кем не общаясь. Я даже не имел права тратить много денег, потому что к тому моменту, когда встанет на ноги отец Линды, я должен буду позаботиться об их жилье. Эта мысль сразу же изменила мое первоначальное намерение пойти в «Трубадур» станционный постоялый двор, где я оставил багаж, и снять там комнату. Нужно было подыскать что-нибудь подешевле. И тут я вспомнил, что Линда рассказывала о каком-то дешевом и ужасном месте, где ей с отцом пришлось когда-то жить. Нью Кат — так оно называлось. Я прошел немного вперед и долго не осмеливался ни к кому обратиться. Наконец, ко мне приблизился носильщик, толкавший тележку и остановившийся, чтобы перевести дух. Я спросил у него, как пройти к Нью Кат. С любопытством осмотрев мои башмаки и костюм, он объяснил мне дорогу.

Найдя это место, я понял, почему носильщик так странно посмотрел на меня. Это была узкая улочка, по обеим сторонам которой теснились дома, почти соприкасаясь верхними этажами, будто хотели поделиться друг с другом какой-то грязной тайной. Проходы между домами были выложены булыжниками, между которыми громоздились горки самого невообразимого мусора. От домов исходило зловоние, характерное для нищеты и разложения, а люди, сидевшие на порогах и высовывавшиеся из окон, походили скорее на карикатуры. Я медленно продвигался вдоль улицы, стараясь выбрать дом, который вызывал бы у меня меньшее отвращение. Наконец, я постучал в покрытую слоем грязи и жира дверь. Мне открыла толстая женщина, напоминавшая сооружение из огромных шаров. Как и ее дом, она была чуть опрятнее, чем ее соседи, но различие было слишком незначительным. У нее был какой-то хитрый взгляд и уклончивая манера говорить, которая мне сразу не понравилась. Конечно, мне не удалось скрыть своей неискушенности. Как бы там ни было, я заплатил за неделю вперед — и это, надо признать, было совсем недорого. Итак, я вселился в дом миссис Краске.

Я написал Линде письмо, обрисовав мощную фигуру хитрой миссис Краске в самых забавных тонах, и пообещал, что когда она приедет в Лондон, ей не придется разделить мою участь в таком жутком месте как Нью Кат. Я снова призывал ее быть осмотрительной и приехать ко мне, как только выздоровеет ее отец. День за днем в течение недели писал я это письмо. Я рассказывал ей о спектаклях, которые смотрел с галерки, о книгах, которые читал, стоя у стеллажа книжной лавки и притворяясь, что тщательно обдумываю свою покупку, о странной и скудной еде, которую подавали в дешевых заведениях. Все это было для меня открытием, как и многое другое. Впервые в жизни я понял, что несмотря ни на что, у меня был хороший дом. Жесткое серое мясо, которое мне приходилось теперь жевать, сомнительные блюда, которые я глотал лишь бы утолить голод, в имении были бы незамедлительно вышвырнуты на корм свиньям.

Рано утром в понедельник я отнес письмо в «Трубадур», дал кучеру на чай и получил заверение в том, что Вилл Бейнс, почтальон, которого кучер знал в лицо, получит послание в Гоут Черд в Колчестере. После этого я с нетерпением и надеждой ожидал прибытия экипажа из Колчестера, который приходил в среду утром. Я знал, что Линда не могла еще получить мое письмо и отправить ответ, но в глубине души надеялся, что она написала мне раньше. Письма не было, и я утешал себя рассуждениями о том, что если ее отец по-прежнему так серьезно болен, то она не может покинуть дом и отправиться в деревню разыскивать Вилла Бейнса, даже если она думала обо мне и написала мне письмо. Но в следующую среду я обязательно узнаю, как чувствует себя ее отец, и когда мне ожидать их приезда.

Даже ребенок, в ожидании давно обещанного подарка, не мог бы испытывать такого нетерпения.

Я начал новое письмо, чтобы отправить его с экипажем в понедельник. Во вторник той самой недели истекал срок, который Натаниэль определил для своей поездки, и вечером я явился в Дом Мошенников в радостной надежде найти его там. Но меня ждало еще одно разочарование. Натаниэль передал мне сообщение в письме, адресованном своему кузену. Кузен, очень напоминавший Натаниэля ростом и складом фигуры, даже голосом, в котором однако отсутствовали юмор и радушие его родственника, зачитал то, что касалось меня: «некий мистер Филипп Оленшоу может интересоваться мной в следующий вторник. Передай ему, пожалуйста, что я вынужден отправиться в Плимут, и что если он все еще печется о судьбе своих друзей, то ему может и должен помочь Джон Талбот. Расскажи юноше, как пройти к его дому, и попроси передать от меня привет Джону».

С указаниями, как пройти к дому сэра Талбота, небрежно нацарапанными на обрывке бумаги, я покинул Дом Мошенников в еще более подавленном настроении, чем пребывал все эти две недели. От Линды ничего не было, и Натаниэль все еще не вернулся. С тем же успехом я мог бы не уезжать из дому! И все же оставался еще завтрашний экипаж, на который была последняя надежда.

Джон Талбот оказался точной копией миссис Краске — такой же толстый и пыхтящий. И у него было что-то не в порядке с глазами. Лишенные ресниц веки, красные и припухшие, усыпали крошечные гнойнички. Это был отталкивающий старикан, и хотя обед, которым он меня угостил, превосходил все, что мне довелось отведать в Лондоне, я все равно не получил от еды никакого удовольствия.

Однако он вспомнил Джошуа Сибрука и поклялся, что, только благодаря ему, он до сих пор еще не ослеп.

— Это проклятие, посланное нашей семье, — торжественно заявил он. — У моего прапрадеда бегали глазки, и однажды они забегали с удвоенной частотой. Пожилая дама, дочь которой оказалась объектом этого довольно похотливого глаза, — и не только его — ха-ха! — однажды сказала: «Вам, сэр Челистонн Талбот, гораздо больше повезло бы в день Страшного Суда, если бы ваше зрение не было столь острым». И хотите верьте — хотите нет, с тех пор нас не покидает эта беда. Я никогда не мог распознать, хороша моя душка или нет. Но это вовсе не плохо, это великое благо. Для меня они все выглядели одинаково. Ха-ха-ха! Но старый Сибрук изготовил какое-то зелье из дикого растения, которое действительно помогло мне. Передайте ему от меня привет, молодой человек. Ведь вы молоды, не так ли? У вас молодой голос.

— Джошуа Сибрук и сам не очень здоров, — подхватил я, стараясь воспользоваться случаем, чтобы начать разговор.

И я начал осторожно расспрашивать, не знает ли он кого-либо, кто мог бы предоставить Сибруку надежное убежище. Да, у него был друг в Букингемшире, который мог бы, по его предположению, оказать такую услугу. Он распорядится, чтобы ему написали письмо. Но всякое одолжение, сделанное Сибруку, подразумевало, что при этом последний постоянно будет снабжать своего благодетеля лекарством. Я пообещал это от имени Джошуа.

Возвращаясь домой от Джона Талбота, я почувствовал какое-то недомогание. Я приписывал это слишком обильной пище, которую поглощал из вежливости, в то время как маячившие передо мной отвратительные веки совсем не способствовали хорошему аппетиту. Меня тошнило, голова кружилась. Несколько раз по пути домой я останавливался в темных подворотнях, чтобы вырвать.

Войдя в свою комнату, я обнаружил, что в кувшине нет воды, и мне пришлось спускаться по крутой лестнице к колодцу. Возвращаясь, я вынужден был останавливаться через каждые несколько ступенек, сердце мое бешено колотилось, я едва дышал. Добравшись, наконец, до своей комнаты, я выпил почти полкувшина воды и свалился на кровать. Было очень жарко, и я сбрасывал с себя одежду, пока не остался в одной рубашке. Голова была такой тяжелой, что я не мог повернуть ее. И вдруг я почувствовал, что нужно идти, потому что Линда в опасности. Что это было, я не понимал, но отчетливо слышал ее крики и мольбы о помощи. Это, наверняка, пожар, потому что я чувствовал обжигающие языки пламени на своем теле. Я сделал еще одну отчаянную попытку встать с постели, скинуть тяжесть, придавившую меня, и тут голос Линды и жар огня угасли…

То и дело что-то прорывалось сквозь темноту, но это было так мимолетно, что я не мог понять, что же происходит со мной. То острый луч света больно ударял в глаза, то оглушал резкий голос, но разум не повиновался мне. Через какое-то время появился свет. Я начал смотреть и слушать, и обнаружил, что свет лился из фонаря, который приближался ко мне. Я распростер руки и начал искать свою кровать, но матрас мой лежал на полу — каменном, сыром и холодном. Я почувствовал страшную вонь, которой было пропитано помещение, и меня начала мучить нестерпимая жажда.

Фонарь приблизился, и, прищурившись, я разглядел длинную седую бороду и сутулую фигуру старика, который глядел на меня.

— Где я?

— В доме прокаженных, — лаконично ответил он.