Леонардо да Винчи

Еще одно усилие — и друзья останавливаются в изумлении. Низко нависшие скалы образовали грот. Густая зелень почти скрывает его. Тянет прохладой, сыростью, гниющими листьями. По камням с веселым журчанием бежит ручей. Как путники в пустыне, друзья припали к холодной, живительной влаге. Франческо, отдуваясь и пыхтя, пьет и пьет, не в силах оторваться, а Леонардо уже шагает вниз, вдоль ручья. Его всегда привлекает к себе бегущая вода. Ему кажется, что она ведет его в какие-то неведомые страны. И вот он идет и идет за потоком, иногда останавливается и поднимает камень. Леонардо любит рассматривать прихотливые прожилки, любоваться игрой красок и формой камней. А карманы его штанов и куртки наполняются листьями, коробками с жуками и бабочками, камнями.

— Франческо! Иди сюда скорее!

Франческо быстро подбегает.

Леонардо стоит у края обрыва. Там, внизу, ручей, превратившийся в мощный поток, с огромной силой ворочает большие камни. Еще ниже — поваленные, вероятно, ураганом деревья преграждают путь потоку. Яростное кипение воды, брызги пены. Не выдержав напора, деревья стремительно несутся дальше.

— Леонардо! Что ты делаешь? Сумасшедший! — кричит Франческо.

Леонардо, низко наклонившись над обрывом, пристально всматривается в воду.

— Ты упадешь! Утонешь! — кричит Франческо. — Отойди!

— Ты только посмотри, какая сила, — говорит Леонардо. — Вот если бы ею овладеть, что бы было! Сколько мельниц могла бы она вертеть! Какая сила!.. Ты видел, Франческо, какая струя вращает колесо нашей мельницы в Винчи? Сколько же колес может вертеть такой поток?!.

— Да-а-а... — важно отвечает Франческо. — Я думаю, мельниц десять, а то и двадцать!..

* * *

Друзья возвращались домой. Впереди, как обычно, шел Леонардо. В руках у него была длинная толстая палка с рогаткой на конце — настоящий посох путешественника. Желая помочь своему маленькому приятелю, он тоже нагрузился клетками. Он шел бодрым, быстрым шагом и громко пел:

Наших милых Альбанских гор Нет красивей во всех Апеннинах!..

У Леонардо был сильный, звучный голос. Он пел хорошо деревенские и городские песни; юноша сочинял и сам.

— Леонардо! Леонардо! Змея! — вдруг услышал он отчаянный крик Франческо.

Леонардо быстро обернулся и застыл на месте.

На широкую тропинку, по которой они спускались вниз, медленно выползала змея.

— Леонардо, Леонардо!

Охваченный страхом, Франческо прыгнул в кусты. Клетки из его рук упали на землю, перепуганные щеглы, дятлы и малиновки подняли многоголосый писк.

Леонардо кинулся вперед и быстрым, сильным движением палки крепко прижал к земле голову змеи. Один, два, три удара — и змея была мертва.

Прошло всего несколько секунд. Франческо, стоявший с зажмуренными глазами, недоумевал: вместо отчаянных криков — тишина. Он медленно приоткрыл глаза и увидел своего друга, склонившегося над змеей.

— Леонардо! Что ты делаешь!

Наконец после молчания, показавшегося Франческо вечностью, он слышит сначала тихий, а затем все более громкий смех друга. Франческо не в силах удержаться, и оба они заливаются смехом.

— Хороши мы... — говорит Леонардо сквозь душащий его хохот, — обыкновенного ужа приняли за ядовитую змею!..

И снова смех одолевает его и не дает выговорить ни слова.

Франческо смущен: ведь это он со страху крикнул: «Змея!» Он сердится. Действительно, принять смирного, спокойного, благодушного ужа за ядовитую змею смешно. А если бы это оказалась настоящая змея?.. Франческо хмурится, он готов, если Леонардо будет смеяться над ним, сейчас же кинуться в драку. Но Леонардо уже перестал смеяться и зашагал дальше.

Солнце совсем близко к закату. Утомленные долгой прогулкой, друзья молча спускаются в долину. Нагретая за целый день дорога приятна для босых ног.

По затихающей долине мелодично разносятся звуки колокола. В Ан-киано звонят к вечерне. Друзья ускоряют шаги и входят в селение. На пороге длинного, приземистого дома стоит высокий, крепкий, с большой густой бородой старик и, приложив руку к глазам, вглядывается в даль. При виде Леонардо на лице его появляется добрая, радостная улыбка. Это дедушка Леонардо. С удовольствием он осматривает стройную, сильную фигуру мальчика. Ласково кладет он свою большую руку на кудрявую голову внука и ведет его, усталого, по полного впечатлений, в дом.

В ДОМЕ

ВИНЧИ

ЕОНАРДО любит этот старый уютный дом, прочно сделанный из больших, массивных (камней. Огромные дубовые балки, поддерживающие потолок, небольшие окна, тяжелая мебель, изготовленная искусными флорентийскими резчиками. В доме все дышит достатком — недаром уже четыре поколения семьи беспрерывно выполняют обязанности нотариусов, людей уважаемых, пользующихся большим (доверием. К доходам от обязанностей нотариуса прибавляются — правда, небольшие — и доходы от маленького участка земли и виноградника.

Леонардо думал, что он всегда, со дня своего рождения, жил в этом старом доме. Во всяком случае, никакого другого он не помнит и не знает.

Отец Леонардо часто приезжал сюда, в Винчи, из Флоренции, где он заканчивал свое образование. Веселый, жизнерадостный, легкомысленный, он полюбил красивую крестьянку Катарину, но вскоре они расстались.

Разойдясь с Катариной, Пьеро женился на девушке из богатой семьи — Альбьере Амадори. Альбьера своих детей не имела и всю свою материнскую нежность перенесла на Леонардо. Особенную же любовь к нему питали дед и бабушка.

Мягкий, спокойный характер Леонардо располагал к нему всех родных. Он учился охотно, без принуждения, с интересом. Его главным развлечением были прогулки по окрестностям. С годами прогулки все более и более удлинялись. Мальчик был физически хорошо развит и силен, как немногие из его сверстников.

Воспитанием и обучением Леонардо занимался сам дед, Антонио да Винчи. Он был уже стар в это время, но полностью сохранил ясность ума. Много поживший и побродивший на своем веку, перевидавший множество людей, умный и наблюдательный, он хорошо понимал натуру своего внука. Ему нравилось в нем все — и внимательная сосредоточенность на уроках арифметики, и легкость в усвоении латинского языка (без которого в ту пору нельзя было и шага ступить), и его любовь к природе, и его интерес к людям, и особенно его страсть к рисованию.

Дед любил рассказывать внуку разные житейские истории. Он рассказывал ему о больших городах — о Флоренции, Риме и Милане, о море и морских портах — Генуе и Венеции.

В дом часто приходили люди самого разнообразного общественного положения. Здесь бывали купцы, помещики, настоятели монастырей, бывали и простые крестьяне. То скупо, то пространно излагали они сэру1 Пьеро свои дела, посвящали его в свои планы или горестно жаловались на судьбу, на неурожай, на притеснения помещиков.

Леонардо любил наблюдать людей. Тихонько спрятавшись где-нибудь в уголке, он слушал их рассказы, разглядывал и запоминал лица. Когда кто-нибудь из старших замечал его, мальчика немедленно выпроваживали на двор или в другую комнату.

Дед любил Леонардо, многое прощал ему, но бывал и строг. Ему хотелось, чтобы внук был настоящим человеком, трудолюбивым, честным, смелым, решительным.

Зная усидчивость Леонардо, его большой интерес и блестящие способности к математике, он нередко задавал ему трудные задачи и уходил, оставляя мальчика одного в комнате. Вернувшись через несколько часов, он тщательно проверял работу Леонардо и сдержанно хвалил его. О своих далеких прогулках Леонардо должен был отдавать деду обстоятельный отчет. Слушая его, старик пользовался каждым случаем, чтобы расширить знания внука. Так было и в этот раз. Антонио много смеялся над тем, как внук «победил змею», и тут же подробно описал ему все признаки настоящих ядовитых змей.

Затем они принялись разбирать принесенные Леонардо камни и растения, и снова Леонардо услышал несколько чудесных историй о далеких странах, об удивительных деревьях, животных и птицах.

Леонардо показывал деду и свои рисунки. Антонио давно уже понял, что внук его не просто забавляется рисованием, а относится к этому горячо и страстно, вкладывая в это занятие всю свою душу. Он еще и еще раз хотел проверить и мальчика и себя. Он знал, какое значение будет иметь его слово, когда будет решаться судьба внука. «Хорошо, — думал озабоченно старик, — если из Леонардо выйдет настоящий большой художник, человек уважаемый и живущий в достатке». Но видеть любимого внука среди тех художников, что десятками осаждают дворцы богачей, бродят по стране в поисках грошового заработка, Антонио решительно не хотел. Втайне же он с глубокой радостью следил за тем, как шаг за шагом росло и крепло дарование Леонардо.

* * *

Прошел год. Однажды Антонио сидел у окна и смотрел на заходящее солнце. Он чувствовал, что силы его слабеют, сказывались годы. Все чаще и чаще он задумывался о будущем внука. Еще в прошлом году он съездил во Флоренцию и, выполнив все формальности, записал его в книгу «граждан Флорентийской республики». Теперь он с нетерпением ожидал возвращения из Флоренции сэра Пьеро, который должен был показать кому-нибудь из больших художников рисунки Леонардо.

Длинная тень на миг заслонила окно. Тоненький гнусавый голос протянул:

— Мир дому сему!

Антонио узнал фра2 Бартоломео, ученого монаха, исполнявшего в Анкиано обязанности приходского священника. Хотя Антонио и был человеком верующим, но он не любил этого хитрого, всюду сующего свой нос монаха, появление которого всегда несло с собой что-нибудь неприятное.

— Входите, фра Бартоломео, — все же произнес он.

Тихо, на цыпочках, мягким кошачьим шагом, монах вошел в комнату. Он был одет в сильно поношенный плащ из грубого сукна, держался смиренно, даже подобострастно. Он хороню знал, каким уважением пользуется Антонио, и всячески старался подчеркнуть это.

— Что нового, фра Бартоломео? — устало спросил старик.

Монах начал рассказывать о том, что граф Кариньяно принес в дар их монастырю два участка хорошего виноградника — да благословит его господь на всех путях его, — о том, как Джованни Луппо, купец из Винчи, по возвращении своем из-за Апеннин, тоже принес святой церкви дар украшенную драгоценностями чашу для причастия, — о том, как...

Антонио слушал рассеянно. Он хорошо знал купца Луппо, знал, какими путями тот создавал свое богатство, как беспощадно он грабил крестьян, сажал их в тюрьмы за малейшую просрочку в возврате одолженных им под очень высокие проценты денег. Знал он и графа Себастьяно Ка-риньяно, человека легкомысленного и беспечного, прокутившего уже не одно имение. Антонио знал, что все эти рассказы — только предисловие, только подготовка к настоящему разговору.

— Как велико милосердие господне, мессер3 Антонио! — сказал монах. — Воистину неисповедимы пути господни, и сам он, великий, решает, кого одарить и кого наказать... Вот гляжу я на вашего внука и...

При этих словах скука мгновенно оставила Антонио. Он так и знал, что монах зашел поговорить именно о Леонардо. Но чего хочет этот хитрец? Не собирается ли он забрать в свои руки Леонардо? За свою долгую жизнь Антонио встречал немало талантливых художников, попавших в ловко расставленные служителями церкви сети. Эти художники уходили от мира и весь свой талант отдавали прославлению церкви. Антонио не хотел такого пути для Леонардо. Он мечтал о другом: может быть, из Леонардо при его способностях выйдет новый Фидий 4.

— Он хороший мальчик, очень хороший, — говорил тем временем монах. — Он прославит своей кистью господа бога. Это все в руках божьих. Но он...

— Что он? — уже плохо скрывая раздражение, опросил старик. — Разве Леонардо непочтителен к святой церкви? Разве не исполняет всех предписаний ее? Может быть, он непочтителен к вам, фра Бартоломео?

— Нет, нет, юный Леонардо, — продолжал вкрадчивым, тихим голосом монах, — исправно посещает церковь и ведет себя в ней вполне благопристойно. Но он...

Флоренция около 1490 года. Современная гравюра.

— Что, что — он?

— Но в его мыслях и поведении нет того, что должно быть у истинно, глубоко верующего отрока. Он... как бы это сказать... мало чувствует божественное...

И, понимая, что он сам начинает путаться, монах решил пояснить свою мысль примером. Он выглянул в окно, под которым играли дети, и позвал Франческо.

— Франческо, — спросил он вошедшего в комнату мальчика, — скажи, Франческо, что должен делать человек, когда ему угрожает какая-нибудь большая опасность?

Мальчик стоял молча. Казалось, он не понимал вопроса.

— Ну, предположим, — решил пояснить монах, — вот ты вместе с кем-нибудь, скажем с Леонардо, идешь по лесу и на вас нападает змея...

Сразу поняв, в чем дело, Франческо опустил глаза и заученным тоном быстро заговорил:

— Когда человеку угрожает большая опасность, он должен пасть на колени, возвести очи горе и смиренно молить господа бога о том, чтобы он но неизреченному милосердию своему пролил на него свою милость...

— И что тогда воспоследует? — спросил удовлетворенный монах.

Перед глазами Франческо стояла картина их приключения в лесу. Он

готов был расхохотаться, но, взглянув на монаха, взял себя в руки и снова монотонно заговорил:

— И если человек этот не обременен грехами и если обращение его ко господу искренне, то молитва его может достичь престола божия, и господь по неизреченному милосердию своему, снизойдя к одному из малых сих, ниспошлет своего ангела, и он отвратит от человека грозящую ему беду.

Выпалив все это, мальчик продолжал стоять, смиренно опустив голову.

— Именно так, — вскричал, захлебываясь от восторга, монах. — Именно так должен думать и поступать юный христианин1 А вот...

Он на минуту замолчал, ибо боялся огорчить Антонио, человека очень уважаемого, влиятельного и достаточно обеспеченного, каким-нибудь резким словом.

— Понимаю, понимаю, — оказал Антонио, которому эта комедия уже порядком надоела. — Понимаю. Мой Леонардо не таков, это верно. Но все же я верю, что господь не оставит его своими милостями.

И он встал, показывая, что разговор окончен. Монах начал спешно прощаться.

Хлопнула выходная дверь. Старик опустился в кресло и задумался.

СТАРЫЙ

ЗАМОК

ЕДАЛЕКО от селения Анкиано, всего лишь в получасе ходьбы, на высокой одинокой скале стоял старинный замок.

Мрачным нагромождением башен и зубчатых стен возвышался он над равниной. Толстые каменные стены, увитые снизу доверху диким виноградом, опоясывали обширный двор, вымощенный большими каменными плитами. Направо от входа стояло большое двухэтажное здание с узкими, высокими, похожими на бойницы окнами. В нем некогда жил граф Кариньяно. Глухие каменные переходы соединяли это здание с высокой четырехугольной башней. В глубине двора ютились небольшие постройки, в которых жила челядь и замковая стража.

Стены замка уже сильно обветшали. Груды камней почти засыпали высохший ров, окружавший замок.

В замке было пусто, безлюдно, стояла угрюмая тишина. Граф Кариньяно давно уже переселился во Флоренцию.

Одним из любимых развлечений Леонардо было посещение этого замка.

Однажды он бегом поднимался по крутой, извилистой дороге, ведущей к замку. Запыхавшись, он подходил к пересохшему рву и ступил на давно уже не поднимавшийся подъемный мост.

Его пылкое воображение населяло замок жизнью. Ему казалось, что со скрипом опускается подъемный мост; звеня копытами по каменным плитам двора, выезжают закованные в латы всадники; впереди скачет герольд, оповещая громкими звуками трубы о выезде графа; на верху башни и на стенах стоят часовые, зорко вглядываясь в даль...

Заслышав шаги Леонардо, из сторожки вышел седой как лунь старик. Он был одет в старый, сильно порыжевший камзол и в такие же старые, потерявшие свой прежний цвет штаны. Лицо его было покрыто шрамами. Это был и привратник, и смотритель, и управляющий замком — старый преданный слуга графов Кариньяно — Андреа.

Старик был очень одинок и почти ни с кем не общался. Десятки лет, проведенные на службе у графов Кариньяно, уже давно отдалили его от граждан городка. Он не понимал ни их, ни их интересов, и они не понимали его. Из всех обитателей городка он был близок только с мессером Антонио да Винчи и его внуком.

Он любил Леонардо за его живой ум я любознательность. Пытливость мальчика, внимание, с которым он слушал рассказы старика о прошлом замка, наивная радость, с которой он встречал новое, неизвестное для него, трогали Андреа. Он мог целыми часами бродить с ним по замку, рассказывая мальчику разные истории.

— Здравствуйте, синьор Андреа! Это вам дедушка посылает, — с этими словами Леонардо подал старику фляжку вина. — О чем сегодня будете рассказывать? О графе Манфреде и его походе на неверных или о графине Лукреции?

— Можно и о графе Манфреде, — в раздумье ответил старик.

Потом, как будто вспомнив что-то, сказал: