Гуси-лебеди

Неверов Александр Сергеевич

Гуси-лебеди

Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Вечером прискакал чагадаевский поп Поликарп Вавилонов на паре породистых лошадей. Высокий, широкоплечий, с пыльными раздувающимися ноздрями, вошел он к попу Никанору, слегка прихрамывая на левую ногу; не отряхиваясь, двинулся из прихожей в столовую. Тонкий, сухопарый Никанор в ситцевой рубахе только что пришел со двора, вымазанный шерстью. Вскидывая бороденку, удивленно воскликнул:

- Ба-ба-ба! Какими путями?

- По делу, по делу! - строго сказал Поликарп. И по тому, как он говорил, и по тому, как тяжело выхаживал по столовой, переваливаясь на один бок, было видно, что случилось особенное.

- Недаром я сегодня сон видел! - говорил Никанор. - В гору лез.

Попадья из спальной ответила:

- Гора к горю...

Пока готовили самовар, пришел дьякон Осмигласов, толстый веселый кругляш; не успев поздороваться, начал шутить:

- Спал сейчас, слышу голос...

Шутка не вышла. Лицо у Никанора нахмурилось, жидковолосая голова низко склонилась. Поликарп многозначительно крякал, опираясь руками о стол:

- Ну, так вот... Ужас невероятный!..

Вынул листочек бумаги из бокового кармана.

- У меня вот тут несколько фактов.

- Извиняюсь! - чуть-чуть приподнялся дьякон. - Объясните, пожалуйста.

- Гонение на духовных, - сказал Никанор, не поднимая головы. - Слушайте!

- Ну, так вот, - продолжал Поликарп. - В Мало-Березовом у священника Никопольского зарезали борова на двенадцать пудов, присвоили пару лошадей, стоящих семьдесят пять тысяч. У священника Длинноперова реквизировали девяносто пудов белотурки, на отца Воскресенского, в четвертом округе, наложили двадцать пять тысяч рублей контрибуции. У дьякона Верхоглядова съели банку сахарного варенья, а у отца Куроедова отобрали рессорный тарантас, купленный в Казани, полдюжины чайных ложек, из которых одна золотая, и матушкину шубу на козьем меху.

Поликарп читал нараспев. Дьякон, сидевший рядом, чувствовал себя утонувшим. Толстый, веселый, охотно танцующий на семейных вечерах, он вдруг отсырел, налился чем-то тяжелым. Заглядывая в развернутый Поликарпом листочек, неожиданно выпалил:

- Вы очевидец?

- Чему?

- Вот этим фактам.

- Лично я не очевидец, - с ударением сказал Поликарп. - Но сведения получены мной из достоверных источников. Вы не верите?

- Нет, почему же. Вполне естественно.

- Значит, вы сомневаетесь?

- Позвольте! - задвигался дьякон.

- Да, да, вы сомневаетесь. Вы склонны к тому, что все это я выдумал из головы. А знаете, кто там орудует?

Поликарп загнул мизинец у левой руки:

- Тришка... Епишка... Перекатная голь! Конечно, под руководством ораторов...

Молча сидевший Никанор поднялся, сложил на груди вздрагивающие руки, сползающие на живот, пронзительно крикнул:

- Мошенники!

Испугался, подозрительно взглянул на дьякона, начал кружить вдоль стола, задевая ногами за стулья.

- Странная вещь. Неужели они не считаются с православием?

- Дело не в этом... Бог с ним и с православием! - гудел Поликарп. - Дело в том, что не сегодня-завтра такая политика может ударить и нас. Мой совет - кой-что рассовать заблаговременно...

- Не рассуешь! Куда сунешь скотину? Это ведь не чайные ложки...

За двадцать лет священства в черноземном уезде Никанор успел превратиться в крупного степного хозяина. На просторном дворе у него отдувались племенные коровы. Брыкаясь, играли гладкие, словно вылизанные телята с задранными кверху хвостами, хрюкали свиньи, гоготали гуси. На конюшне, прикованный цепью за шею, весело ржал выездной жеребенок. Плотно жил Никанор. Поглощенный заботами, он даже не толстел, не страдал и поповской одышкой. Тонкий, сухопарый, беспокойно бегающий за рублем, одевался он нарочно в старье, чтобы не было подозренья, охотно показывал всем грязные, непромытые руки, сам чистил конюшню, убирал скотину и, если кто из знакомых говорил: "Куда вы копите, батюшка!" - испуганно уверял:

- Да нет же, нет! Честное слово, нет. Не хватает...

Окна на ночь в дому у него закрывались ставнями на железных болтах, парадное запиралось двумя задвижками, продетыми в толстые скобы, дверь в прихожей - двумя крючками. Спальня, где стояли сундуки, пропахшие нафталином, запиралась особо: крючком и задвижкой. Раньше было проще. Но когда сдохла цепная собака - черный крутолобый кобель, а в степных приходах появились большевики, не признающие духовного звания, жизнь перевернулась вверх дном. Больше всего удивила собака. Пес был здоровый, лаял громко на целую улицу и вдруг околел...

"Отравили! - подумал Никанор. - Значит, и здесь есть люди, которым собака мешала... Значит, нужно к чему-то готовиться..."

Церковный колокол, выбивающий часы по ночам, напоминал о-поджогах, об огненных языках, вылизывающих купеческие хутора на степи. Поднимаясь с постели, Никанор зажигал белый восковой огарок, принесенный из церкви, пристально смотрел на вздрагивающий огонек и сидел, подобрав ноги, пораженный, сгорбленный, с упавшими по вискам волосами.

- Ты что? - спрашивала попадья.

- Шумит где-то!.. Шумит,

2

Поликарп пробыл недолго. Перепугал, расстроил и в десять часов собрался уезжать. Ночь была темная. За селом в степи резалась молния, слышались удары отдаленного грома. Из черного степного провала, поглотившего месяц, надвигалось лохматое, страшное, ревущее скрытой, разинутой пастью. В палисаднике тревожно шумели деревья, заглядывая верхушками в окна.

- Остался бы! Куда поедешь? - сказал Никанор.

- Не могу... Ехать надо...

- А если нападут на тебя?

Поликарп пожал плечами.

- Что же делать? Одно из двух...

В высоко подоткнутом полукафтане, подпоясанный кушаком, он походил скорее на степного барышника, чем на священника. Вся его крупная, размашистая фигура, налитая здоровьем, была не на месте в поповской одежде, требовала кучерской малиновой рубахи, бубенцов, погремушек... Рыскать бы ему по ярмаркам, по базарам, шататься по конным рядам с кнутовищем за поясом, хлопать по рукам, покупать, продавать, выменивать, а жизнь надела на него поповскую рясу, заставила служить панихиды. В прихожей он опять говорил, щурясь на лампу, которой ему показывали дорогу:

- Ну так вот!.. Если есть золото - рассуйте.

- Ну, золото... Какое там золото! - стонал Никанор. - Доходы маленькие, предметы дорожают с каждым днем. Нитки... Паршивая штука - и к ним не приступишься...

- Нитки наплевать. Вообще положение неважное. Придется бежать в Австралию... Серьезно! Разве будешь терпеть?

- Характер у вас веселый, - улыбался дьякон. - С вашим характером можно... А я вот всю ночь не усну. Так и буду кататься с боку на бок. Мнительный!

Невыпряженная пара Поликарповых лошадей под сараем, всхрапывая, раздувала ноздрями, дергала тарантас. Никаноров жеребенок на конюшне постукивал цепью. Слышно было в темноте, как он грыз колоду, хлопая копытом; сердце у Никанора наливалось мучительной болью.

Вышел он с фонарем, выставленным впереди. Неожиданно хвативший ветер сшиб его с крыльца, сорвал мелко посаженную шляпу с головы, распахнул полы подрясника, захлопал ими словно крыльями. Огонь в фонаре погас. Пока отыскивал шляпу, Поликарп сидел в тарантасе, крепко натягивая вожжи. Дьякон, отворявший ворота, испуганно шарахнулся в сторону от пляшущих лошадей. Пристяжная метнулась вперед, щелкая кованым задом, под колесами хрустнула невытащенная подворотня, - и через минуту тарантас с Поликарпом гремел за околицей.

- Ну и лошади! - жаловался дьякон, щупая зашибленное колено. - Как змеи!..

Никанор в темноте, разглядывая переломанную подворотню, сердито ворчал:

- Что уж вы, право... словно нарочно... Надо бы вытащить...

Ему хотелось поскорее уйти, остаться наедине, чтобы уложить расстроенные мысли, а дьякон удерживал разговорами.

- Обидят. Насилие могут учинить...

- Какое насилие?

- Известно, какое... Над женщинами...

- Неужто и на это способны?

- Нынче на все способны. Бога нет, царя нет. Одна матушка свобода.

Дьякон от досады плюнул:

- Англию хотим догнать!

- Ну, ладно. Идите!

- Знаете что?

- Нет, нет... Идите. После поговорим-... А зря пока не распространяйтесь... Будто ничего не знаем...

Никанор взял дьякона за плечо, легонько повернул, сдержанно выталкивая со двора...

- Идите. Будто ничего не знаем.

Попадья в дому плакала. Никанор присел на стул, начал покачиваться. В палисаднике шумели деревья, на чердаке царапались кошки, а он, согнутый горем, сердито долбил, стискивая в кулаке оттопыренную бороденку.

- Революция!.. Тошно было жить, как люди живут... За свободой полезли, идиоты...

Хотел еще кого-то злобно выругать, но вспомнил, что окна в дому не закрыты, оробел, заторопился, быстро метнулся на улицу. На пороге вдруг остановился. Надел одну калошу, другую - забыл. Стал искать шляпу, которая сидела на голове. Повертелся, потыкался из стороны в сторону, громко крикнул:

- Где же шляпа-то?

3

На площади, около церковной ограды, бродили лошади. Поближе к дороге слабо белели заночевавшие гуси маленькой сонно разговаривающей кучкой. На колокольне сдержанно гудела колокольная медь под ударами ветра. Против Никанорова палисадника в полосе света, падающего из школьных окошек, кружили какие-то люди. Слышалось два голоса. Один говорил громко, раздраженно:

- Последний пуд доедаю... Купить - денег нет...

Другой сдержанно отвечал ему:

- Хлеба найдем... Подожди немного...

- Где найдешь?

- Найдем... Хлеба по горло...

Выставив ухо, прикрытое ладонью, Никанор стоял, притаив дыхание.

Когда разговаривающие вошли в школу, быстро перескочил он через дорогу. Озираясь, прижимая левой рукой стукающее сердце, остановился под школьным окошком. На полу лежали мужики, упершись бородами в половицы. За двумя столами сидела заливановская "шантрапа". В стороне, на скамеечке, - учительница Марья Кондратьевна, рядом с ней - Лелечка, Никанорова дочь. Вошел учитель Петунников, опираясь на клюшку, вслед за ним еще трое: Синьков, молодой парень Илюшка в зеленом плаще нараспашку и крепкий, невысокого роста Федякин, с бритым, щетинистым подбородком. Петунников развернул красное полотнище, вынутое из-под мышки; Синьков, улыбаясь, причмокнул:

- Вот она какая!

- Товарищи! - крикнул Федякин. - Это наше красное революционное знамя.

Поднявшиеся с полу зашумели, задвигались. Никанор увидел среди них племянника Сергея с папиросой в зубах. Он встал в дьяконовскую позу, высоко подняв правую руку, весело загремел молодым семинарским баском:

- Товарищи! Внимание...

Федякин продолжал:

- По-мирному да по-божески у нас ничего не выйдет. Сытые нашему богу не молятся. Нам нужен каравай, они бросят кусочек. Мы будем брать, они не будут давать... Борьба будет, товарищи. На чудеса не надейтесь...