Атлантис грустно покачала головой.

— Боги не хотят выздоровления отца, и тут не поможет уже никакое лекарство! — и при этих словах слезы, как алмазы, заструились из ее глаз, что придало ей еще больше привлекательности.

— Дорогая моя девочка! — прошептал больной. — Не отчаивайся; если будет на то воля богов, я выздоровлю; во всяком случае, благодари их за ниспосланную милость. Они привели сюда этого чужестранца, который достоин быть твоим братом. Посмотри, как он разделяет твое горе и жалеет меня. Может быть, у него есть отец, которого я напоминаю ему? Узнай, дочь моя, под каким небом он родился и что привело его сюда. Я с удовольствием выслушаю его рассказ, который откроет мне новый мир, и буду ждать терпеливо исполнения своей судьбы.

Эта длинная речь утомила старика; он опустился на подушки. Рене и Атлантис устроили его поудобнее, смочили ему лоб и губы какой-то ароматической жидкостью; Атлантис прилегла рядом с отцом, держа в своих руках его руку и устремив на Рене свои чудные глаза.

— Говори, чужестранец! — произнесла она мелодичным голосом. — Расскажи нам, кто ты, откуда, какого ты племени и как попал сюда? Но помни, что твои уста должны произносить только правдивые речи. Мы, бедные отшельники, будем слушать тебя с доверием, и твой рассказ должен осветить нам тот мрак невежества, в котором мы находимся теперь!

На лице больного отразилось полное одобрение слов дочери, и Рене, поклонившись с улыбкой, начал свой рассказ.

— Вы видите во мне представителя расы, которая была совершенно неизвестна в ту эпоху, отражение которой я вижу во всей окружающей здесь меня обстановке. Много веков пронеслось, вероятно, без всяких сношений ваших с внешним миром?

Харикл утвердительно кивнул головой.

— Но вы, вероятно, слышали, — продолжал Рене, — о греческой колонии, основанной вашими предками под именем Фокеи?

— Я знаю Фокею, — проговорил больной. — Ты происходишь из этого рода? Значит, ты наш соотечественник?

— Соотечественник? Нет! — возразил Рене, улыбаясь. — Но, во всяком случае, мы родственного происхождения. Вы, как и я, принадлежите к громадной индо-европейской семье, к которой относятся многочисленные народы Европы, произошедшие все от одного народа, обитавшего некогда на возвышенном плоскогорье Центральной Азии. Вам, конечно, известно, что еще в отдаленные доисторические времена этот народ переселился в Европу и занял ее и большую часть Азии. Индусы, мидяне и персы составляют главные ветви этой семьи. В Европе мы встречаем четыре разновидности: германцев, пелазгов, славян и кельтов. То, что мы называем Грецией, носило в древности название Эллады, а еще ранее — Пелазгии. Аттика и Аркадия особенно гордились своим пелазгическим происхождением. Колонии пелазгов распространились позднее в Южной Италии, получившей название Великой Греции. Таким образом, в корне как римского, так и греческого языка лежит язык пелазгов. Я останавливаюсь на этих подробностях, чтобы доказать вам, что мы действительно родственного происхождения и составляем ветви одного и того же племени, отличаясь друг от друга только по степени культуры.

— Я слушаю тебя с интересом, чужестранец, — проговорил Харикл. — Сама мудрость гласит твоими устами. Прошу тебя, расскажи подробнее о Фокее, о которой ты уже упоминал.

— Фокея, — снова начал Рене, — основана Ионийскими выходцами из Азиатской Фокеи более двух тысяч пятисот лет тому назад. Греческие купцы быстро сообразили, какую пользу, они могли извлечь из нашей плодородной земли, и обосновались на ней, несмотря на страшную борьбу, которую им пришлось вести с соседями. Их колония уцелела каким-то чудом. С суши она была окружена могущественными галльскими и Лигурийскими племенами, которые не позволяли ей захватить ни одной лишней пяди земли; на море греки были под вечным страхом со стороны карфагенян и этрусков, которые беспощадно истребляли всех своих соперников по торговле. Но, видимо, сами бессмертные боги покровительствовали марсельцам (так мы называем в настоящее время прежних фокейцев); все им удавалось. Между тем сиракузцы уничтожили морское могущество этрусков, а Рим поглотил все остальные государства; Карфаген, Этрурия и Сицилия пали. Фокейцы, конечно, с удовольствием бы заняли место Карфагена, который завещал им свой коммерческий и торгашеский гений, но это было для них слишком великой задачей; они удовлетворились более скромной ролью: просвещением соседних варваров, как называли они в то время моих предков, а затем распространили свои владения по берегу Средиземного моря, то есть до первоначальных колоний карфагенян.

— Если вам интересно, что за народ жил к северу от фокейцев, то я опишу вам его словами одного древнего историка 1: «Народный характер галльского племени, — говорит он, — отличается воинственностью и горячностью, но вместе с тем простотой и страстностью; если они раздражены, то прямо идут на врага и вступают в бой, не заботясь ни о чем остальном. Они легко поддаются на хитрость и всегда рады вступить в бой, не имея часто другого оружия, кроме собственной силы и храбрости, но вместе с тем их можно легко направить на хорошее. Они способны к культуре и образованию. Сильные своей численностью и физическим сложением, они сплачиваются большими массами и идут на врага, принимая всегда сторону угнетенных».

— Вот одно из древнейших суждений о народе, к которому я принадлежу, — заключил Рене.

— Прекрасная, благородная черта, — сказал Харикл, приподнимая свою седую голову, — принимать сторону угнетенных! Черта, достойная удивления и подражания!

— Она встречается во всей славной истории моего отечества! — воскликнул Рене, глаза которого сияли воодушевлением.

— Я могу с гордостью сказать, что ни одна нация не опередила Францию, которая всегда была первая на пути к свету и свободе; она — светоч мира! Она заменила Грецию в деле цивилизации!

— Заменила? — воскликнул живо Харикл. — Разве Эллада больше не существует?

— В политическом отношении она существует, но ее величие, ее возвышенный дух, царивший над всем древним миром, угас под давлением Рима навсегда лет за сто сорок пять до нашей эры. Но каким дивным светом светился некогда этот маленький народ! Искусство, науки, все процветало у них и служило до сих пор образцом для подражания. Вам, Харикл, вероятно, не известны имена Фидия, Эврипида или Платона, но для нас, для всего цивилизованного мира, они служат учителями всего прекрасного, которое они воспроизводили в совершенстве!

— Твои слова ласкают мой слух, молодой человек, и оживляют меня как вино! — воскликнул старик с восторгом. — Посмотри на Атлантис! Она тоже упивается твоей речью!

— Да, — подтвердила красавица, — мне отрадно слушать похвалы моему народу, хотя и горько сознавать, что он уже погиб. Из времен славы его нам известны только поэмы Гомера. Читают ли их теперь? Знакомы ли тебе Агамемнон, предатель Парис и Елена, которая была прекраснее самой Афродиты?

— А Аякс, Гектор, Улисс и старец Нестор? О, я их всех знаю хорошо! — воскликнул Рене, смеясь. — Наша молодежь проводит большую часть своего времени за изучением этих великих поэм. У нас есть ученые, которые их комментируют и написали по этому поводу целые тома, из которых можно составить большую библиотеку.

— У вас, конечно, нет таких великих поэтов? — спросила наивно Атлантис.

— О, конечно есть! — несколько обиженно возразил Рене. — И если вы захотите, прекрасная Атлантис, изучать французский язык, то я познакомлю вас с нашими писателями. Сознаюсь, впрочем, что ни один из них не может стать наравне с Гомером, точно так же, как ни один французский скульптор не превзошел Фидия, несмотря на то, что они считаются первыми в свете.

— Каким же образом вы достигли такого превосходства? — спросила с интересом Атлантис. — Унаследовали ли вы это от нас непосредственно или от фокейцев?

— На этот вопрос очень трудно ответить, — возразил Рене, — во всяком случае, попытаюсь.

Собрав в памяти все свои этнологические, исторические и художественные сведения, молодой человек начал передавать своим слушателям всемирную историю с того момента, где кончались их познания, то есть приблизительно с основания Фокеи, за шестьсот лет до Рождества Христова. Он пояснил им народный характер галлов, франков, бретонцев и римлян, стараясь выражаться как можно проще и понятнее. Рене говорил долго и красноречиво, и его слушали с жадностью, ловили слова, которые открывали им целый новый мир. Доведя свое повествование до 189 года, рассказчик остановился, и в комнате воцарилось молчание под влиянием слишком сильного наплыва новых впечатлений.

Харикл первый вышел из задумчивости.

— Все, что ты сообщил, чужестранец, глубоко потрясло меня! — проговорил он наконец. — Какая цепь событий, чудес и превратностей судьбы! Да будет благословенна страна, гений которой царит до сих пор над миром! Благословляю богов за то, что они привели тебя сюда, чужестранец, и дали мне возможность узнать и оценить все величие моей родины. Со своей стороны, я хочу сообщить тебе историю моего племени, объяснить тебе, каким образом мы очутились в этой безбрежной пучине, где ты нас нашел. Но силы оставляют меня; я не в состоянии исполнить это сам. Пусть же златокудрая Атлантис введет тебя в наш древний мир, ее голос убаюкает меня и усладит мои последние часы. Говори же, дитя души моей! Мы слушаем тебя, но помни, что уста твои должны произносить только истину, которую да внушит тебе Паллада!

Атлантис скромно поклонилась отцу и, не заставляя себя просить, проговорила:

— Я повинуюсь тебе, благородный Харикл! А ты, чужестранец, будь снисходителен ко мне. Мои ограниченные познания я почерпнула от Харикла, и если мой рассказ тебе понравится и покажется интересным, то этим я обязана отцу, которому в данном случае и принадлежит вся честь.

ГЛАВА XV. Рассказ Атлантис

— То, что я расскажу тебе, чужестранец, составляет очень древнее предание, которому уже более двух или трех тысяч люстр (пятилетий). Я узнала это предание отчасти от Харикла, которому сообщил его Ацтигорас — его отец, получивший эти сведения, в свою очередь, от своего отца. Таким образом предание передавалось из уст в уста с самых древних времен и до наших дней. Часто, когда я была еще малюткой, Харикл развертывал предо мной свиток папируса и заставлял читать по складам историю наших предков, которые жили вначале, подобно вам, на земле, а бездна морская была обитаема только тритонами и морскими нимфами.

Наша родина представляла обширный материк, простиравшийся за Геркулесовыми столбами по направлению к вновь открытым в настоящее время землям, которые, как ты говоришь, называются Америкой.

Это была одна из известных греческих колоний, о которой ты, наверно, слышал. Дивного совершенства достигли мои предки и в созданиях искусства, и в жизни частной и общественной! Ты прославляешь Фидия, Скопаса, Праксителя! Мне они неизвестны, и я не могу судить, были ли их творения совершеннее творений моих праотцов или хуже их. Я знаю только, что все, созданное моими предками под руководством великих ученых, вышедших из земли Изиды, отличалось божественной гармонией форм! Их искусство было подражанием древнеегипетскому и создало дивные храмы, посвященные богам, которые были родоначальниками ваших. Жизнь текла там счастливая и спокойная. То высшее благо, из-за обладания которым пролито, по твоим словам, столько крови, и которое называется свободой, принадлежало безраздельно каждому, даже самому ничтожному из моих предков. Человеческая личность и ее права были уважаемы как между знатными, так и между самыми бедными!

Земля отличалась удивительным плодородием, а природа — редкой красотой. Воздух чистый и прозрачный, был напоен всевозможными ароматами, а златокудрый Феб щедро озарял все своими живительными лучами. Этого наслаждения светом и солнечным теплом никогда не испытал ни отец, ни я, но можем ли мы жаловаться на это лишение, живя здесь полною чудес жизнью, которая служит лучшим доказательством гения наших предков? Впрочем, суди об этом сам!

Около половины двадцатой олимпиады над населением Атлантиды разразилась страшная катастрофа. Однажды утром Феб показался на небе, окруженный какими-то огненными облаками, которые вскоре совершенно закрыли его. Поднялся сильный ветер, и тяжелые раскаты грома потрясли воздух.

Ужас охватил людей: с воплями простирали они руки к небу, но мольбы их были тщетны. Море, как страшное чудовище, подымалось все выше и выше и затопляло берега, ближняя гора тряслась и гремела. Уже в продолжение нескольких дней из нее подымался столб черного зловонного дыма. Вдруг целый сноп пламени поднялся до самых облаков и обрушился на землю огненными потоками лавы, сжигавшей и обращавшей в пепел все, встречавшееся на его пути. Страшный треск последовал за этим, и земля разверзлась под ногами обезумевших людей, увлекая их тысячами в бездну. Деревья, вырванные с корнями, здания, храмы, — все рушится и летит. Народ бросается к океану, ища у него спасения, но тот сам несется навстречу и затопляет всю сушу. Стихии свирепствовали несколько дней и наконец постепенно затихли. Оставшиеся в живых пришли в себя и тогда заметили, что перешеек, соединявший их с Африкой, разорвался, и на месте его образовалось клокочущее море. Воды навсегда поглотили большую часть нашего материка и его обитателей, возвратив только некоторые изувеченные трупы, которые были торжественно сожжены.

Однако герои Атланты не пали духом после этого ужасного бедствия. Их энергия еще более возросла, и немедленно все оставшиеся в живых, даже женщины и дети, приступили к восстановлению прежнего величия страны, и вскоре ужасная катастрофа отошла в область воспоминаний. Однако гнев богов продолжал преследовать атлантов, и новая ужасная опасность надвинулась на них: материк медленно погружался в воду. Это ужасное открытие как громом поразило несчастных атлантов: им предстояла неизбежная смерть! Где было искать спасения? Молитвы, жертвоприношения, — все было испробовано, но вода продолжала медленно совершать свою работу.

Тогда собрались все ученые, которыми в то время славилась наша родина. Два месяца работали они, вычисляли и наконец пришли к заключению, что максимум через десять-двенадцать лет наш материк должен исчезнуть под водой.

Положение было критическое, способное привести в отчаяние самых отважных людей, но атланты показали себя героями.

Как только приговор ученых сделался всенародно известным, тотчас образовались две партии: одна решила эмигрировать, искать себе нового отечества за Геркулесовыми столбами, и они-то и были, по словам предания, основателями Фокеи; другие, более крепкие духом и слишком любившие свою родину, решили бороться против стихии. Были построены плотины, громадные каменные стены, которыми я часто любовалась в детстве через хрустальные окна моей темницы. Я покажу их тебе, чужестранец; они все покрыты теперь морскими водорослями, но все-таки можно судить об их гигантской величине.

Эти работы моих предков несколько замедлили разрушительную работу океана, но, во всяком случае, существование моей родины было только вопросом времени. Вместо десяти лет она могла продержаться двадцать или тридцать.

Между знаменитыми учеными той эпохи особенно выделялся некий Архитас. Позволь мне сделать маленькое отступление и воздать должное этому великому человеку, кровь которого течет в наших жилах. Еще с детства посвятил он себя науке, не жалея для нее ни трудов, ни состояния. Обыденная жизнь казалась ему каким-то смутным сном, который доставлял ему материал для великих открытий и мыслей. В своих потребностях он был крайне умерен и, подобно великому Пифагору, чувствовал отвращение к пролитию крови невинных животных ради собственного пропитания. Мы все следуем его примеру.

Архитас любил свое отечество пламенной любовью, и мысль о необходимости отдать его во власть слепой стихии была ему невыносима. Он решил бороться до последней возможности и предложил изумленному народу план, поразительный по своей смелости: этот план состоял в том, чтобы выстроить подводный город, в котором свет, воздух и все необходимое доставлялись бы искусственно.

Ты видишь, чужестранец, своими собственными глазами выполнение этого великого плана, который был созданием гениальности одного человека, руководившего всеми работами при выполнении его.

Весь народ принимал участие в постройке нашего теперешнего жилища, но далеко не все изъявили согласие опуститься на дно океана. С каждым днем увеличивалось число семей, желавших эмигрировать, однако они покинули Атлантиду только тогда, когда их помощь стала более не нужна.

Судьба распорядилась с ними безжалостным образом: страшная буря разразилась во время их путешествия к Европе и морская бездна поглотила свои жертвы. Вот почему, вероятно, предприятие Архитаса осталось тайной для всего земного шара, как ты называешь нашу планету, которую я с детства привыкла считать за простой диск.

Впрочем, я невежественна во многих отношениях и с благодарностью воспользуюсь твоими уроками, чужестранец, если ты пожалеешь ребенка, проведшего всю свою жизнь в самых исключительных условиях и для которого весь мир окутан тайной.

Между тем около Архитаса осталось только двадцать семей, заключенных в хрустальном ковчеге, откуда они наблюдали за постепенным наступлением океана. Берега исчезали, за ними — луга, здания, храмы. Мало-помалу начал погружаться в воду и хрустальный купол Новой Атлантиды; воды медленно ползли по стенам и вскоре добрались до верхушки. Лучезарный Феб в продолжение некоторого времени еще освещал своими золотыми лучами вершину купола, но наконец волны окончательно сомкнулись над ним, — и Атлантида исчезла с лица земли.

В эти тяжелые минуты Архитас поддерживал всех своим примером; Атлантида продолжала погружаться все глубже и глубже и остановилась наконец на той глубине, где находится в настоящее время. Она напоминает собой гигантскую жемчужину, затерянную среди вод океана. Атланты постепенно привыкли к своей новой жизни, которую Архитас старался устроить с возможным комфортом. Ты видишь, каких он достиг блестящих результатов: человеческое искусство заменило божественную природу.

Архитас довел все ремесла до высшего совершенства; каждый день он изобретал что-нибудь новое. Ты любовался нашими одеждами, которые по своей мягкости подобны шелку, а между тем это не более как лен, доведенный культурой до такой тонкости. Архитас повторял постоянно, что воздух и почва содержат в себе всевозможные элементы, и химику достаточно извлечь их для того, чтобы доставить все необходимое для жизни, но главное чудо Архитаса заключалось, конечно, в создании искусственного воздуха, способного питать и людей, и растения.

Что касается лично меня, последней представительницы нашего племени, я могу сказать, что никогда не сожалела о внешнем мире до момента твоего прибытия сюда, чужестранец. Ты первый напомнил мне, что я существо, чуждое всему живущему, пленница, заключенная в хрустальную клетку!

ГЛАВА XVI. Пение сирены

Атлантис замолкла. Ее глаза, пристально устремленные вдаль, казалось, видели перед собой только что описанные ею образы, впечатление от которых слишком сильно для ее молодого воображения.

Рене был взволнован не меньше самой рассказчицы; он читал на лице волновавшие ее чувства и восторгался наивной чистотой ее души. «Какой странный каприз судьбы! — думалось ему. — Создать этот перл красоты, способный восхищать самые черствые сердца, достойный божественного поклонения, для того только, чтобы скрыть его в глубине морей!

И что за существование ведет она! Вечно одна, в обществе старика, способного говорить только о серьезных и важных материях, бедное дитя не имеет понятия ни о веселой шутке, ни о молодости, а между тем ей необходимы и радость, и солнечный свет, и общество подходящих для нее сверстниц. О, если бы я мог познакомить ее с матерью и Еленой! — продолжал думать Рене. — Какое бы это было счастье! Но как это устроить?

Патрис, без сомнения, явится сюда, но он, как мужчина, не сумеет окружить Атлантис теплотой и лаской, в которых она так нуждается!»

Слова любви и участия невольно просились на язык Рене, но боязнь оскорбить этим Харикла, а, может быть, и саму молодую девушку, заставляла его молчать.

Он решился только отвлечь ее от печальных мыслей и посредством искусно поставленных вопросов направить воображение на более веселые темы. Атлантис вскоре очнулась от своей задумчивости и, отвечая на вопросы молодого человека, постепенно рассказала ему всю историю их подводной жизни, где человеческое искусство вполне заменило природу, удовлетворяя всем требованиям людей. Она рассказала также, что предание о происхождении Атлантиды и о постигшей ее участи передавалось как святыня из уст в уста и таким образом сохранилось во всей первоначальной чистоте. Припомнила она и свое детство, когда ужасная непонятная эпидемия разразилась над атлантами, оставив в живых только двоих: Харикла и ее. Рене слушал внимательно, не давая молодой девушке долго останавливаться на мрачных страницах этой истории и стараясь подчеркивать веселые и счастливые события. Его остроумные замечания не раз вызывали улыбку на строгих устах красавицы, для которой постепенно открывался новый мир чувств и мыслей.

Рене пользовался каждым удобным случаем, чтобы сообщить Атлантис какие-либо сведения о современной жизни о ее дурных и светлых сторонах, касаясь, по возможности, самых разнообразных вопросов: от мод до политики и так далее. Вместе с тем, он старался выучить ее французскому языку и с удовольствием замечал, что его прелестная ученица обладала недюжинными способностями, умом тонким и впечатлительным.

«Какие чудеса оказало бы на нее влияние матушки И Елены! — думал Рене. — Она схватывает все на лету и в короткий срок обратится в современную развитую девушку. Прежде мне казалось, что было бы преступлением одеть ее в парижский костюм, но это не более, как предрассудок. В какую-нибудь неделю она вполне освоится с этим костюмом и придаст ему особую прелесть благодаря своей жизни и красоте. Красота платья зависит от того, кто его носит, следовательно, на Атлантис все будет превосходно!»

Молодые люди проводили вместе целые часы, которые всегда казались им слишком короткими. Они улетали воображением то в область древнего античного мира, то возвращались к современной действительности, которая сулила им целый океан блаженства!

Между тем, во время рассказа дочери, Харикл снова впал в бесчувственное состояние. Сперва он слушал внимательно, но вскоре глаза его закрылись, а грудь начала тяжело подыматься от прерывистого дыхания. Атлантис не понимала опасности положения отца, но Рене сознавал, что надежды на его выздоровление оставалось очень мало. Тем не менее он испробовал все известные ему медицинские средства, чтобы оживить больного: он влил ему в рот несколько капель эликсира, растирал его холодеющее тело, но все эти усилия были напрасны: старик проявлял только слабые признаки нетерпения и желание, чтобы его оставили в покое. Временами, впрочем, по его неподвижному лицу пробегала какая-то тень, сообщавшая ему выражение озабоченности и, может быть, сожаления о покидаемом им мире, от которого он добровольно отказался. Трудно понять, что выражает лицо умирающего в его последние минуты!

Атлантис и Рене сидели у изголовья больного, следя за каждым его вздохом. Волнение вызвало на щеках красавицы яркий румянец, который делал ее еще очаровательнее, так что Рене не мог оторвать от нее восхищенных глаз.

— Я не могу понять, — невольно вырвалось у него, — как такой роскошный цветок мог распуститься без солнечных лучей…

— Простите, — тотчас добавил он, видя, что румянец еще сильнее заиграл на лице красавицы при этих словах. — Подобная выходка непростительна с моей стороны, но уверяю вас, что это было непреднамеренно.

Атлантис, видимо, не поняла причины его извинений.

— Почему, — возразила она, — вы не имеете права назвать меня прекрасной, если вы действительно находите, что это так? Красота — дар богов, и я благословляю их за то, что они сделали меня такой в глазах отца и ваших. Не думайте, впрочем, что я никогда не видела света златокудрого Феба!

— Что вы говорите! — воскликнул Рене. — Неужели искусство этого великого старца простирается так далеко, что солнечные лучи проникли к вам даже через темную массу воды? Это поразительно!

— О, нет! — возразила Атлантис. — Я любовалась Фебом не с помощью какого-либо инструмента, а видела его собственными глазами!

— Возможно ли?! Значит, вы были на земле? Может быть, вернетесь туда? Мне кажется, я брежу! Ради Бога, расскажите мне о вашем путешествии; вы не можете себе представить, как это меня интересует!

— На земле! — повторила Атлантис с какой-то безотчетной грустью. — Нет, я там не была; отец никогда не разрешил бы мне этого, да и я не рискнула бы его просить. Он непреклонен, как боги, он знает лучше меня, что нужно для моего счастья. Но когда мучительное любопытство зародится в сердце, лишит вас сна и покоя, то тут бессильна всякая власть! Я узнала историю моих предков, когда Феб в пятнадцатый раз от моего рождения обошел вокруг земли, и отец нашел, что настало время сообщить мне наше происхождение. До тех пор я не подозревала о существовании другого мира, в котором когда-то жили мои предки. О, зачем это не осталось для меня тайной навеки! С того дня душа моя переполнилась беспокойством и недовольством всем окружающим. Я поняла, что я не более чем пленница! Напрасно Харикл прославлял величие моих предков, стараясь заставить меня понять все преимущества нашей подвод-НОЙ жизни вдали от мира, полного жалкой борьбы за существование и свободу: я завидовала тем несчастным, которых он называл рабами. Он рисовал мне ужасные картины нищеты, а мне представлялось лазурное небо, блеск солнца, шум и движение жизни.

— Я таила в себе свои чувства, но трудно было скрыть их от проницательных глаз Харикла; тоска грызла и убивала меня. Однажды отец обратился ко мне со следующими словами: «Атлантис! В твое сердце закрался змей недовольства!» — «Отец! — отвечала я, — прости мне мою слабость! Черная тоска душит меня с некоторых пор».

Я рассказала ему тогда все, что пережила и перечувствовала со дня открытия мне тайны моих предков. Отец ничего не возразил на мою исповедь, но, вероятно, был тронут моим отчаянием, хотя лицо его оставалось так же спокойно, как и всегда.

Через несколько дней он начал готовиться к путешествию. Он был отличным механиком и знал прекрасно все ремесла.

Своими благородными руками он построил герметически закрывающуюся лодку с запасом водорода, благодаря которому мы могли подняться на поверхность океана. Судно это было образцом изящества.

— О! — воскликнул Рене. — Как бы мне хотелось видеть это произведение Харикла!

— Верю, — возразила молодая красавица с улыбкой. — Но стоит ли вам расхваливать его, когда вы сами создали такое же чудо искусства? Увидеть это судно вам, к сожалению, никогда не удастся, так как Харикл уничтожил его собственными руками.

— О небо! Верно, он совершил это в припадке помешательства!

— Нет, — возразила Атлантис, отрицательно качая головой. — Рассудок Харикла оставался всегда ясен, мрачные фурии никогда не овладевали им. Этот поступок он совершил совершенно обдуманно. Вот как это произошло! Когда все было готово к нашему путешествию и я, вся дрожа от волнения, ждала только приказания отца, чтобы занять свое место, он взял меня за руку и торжественно произнес:

— Атлантис, цель, к которой ты стремилась с такой болезненной страстностью, почти достигнута, но прежде чем мы поднимемся в неведомые для тебя области. я должен предупредить тебя, что наше путешествие ограничится водной равниной; мы не пристанем ни к какой земле, заселенной варварами. Затем, при встрече с судами мы постараемся не привлекать к себе их внимания, и, наконец, мое главное условие состоит в том, что ты не должна стремиться к этому новому миру. Если я замечу, что твое сердце изменило своей родине, то я не колеблясь уничтожу свое произведение!

— Я обещала все, что требовал отец. Мне казалось тогда так легко исполнить его волю, да вряд ли я и слышала хорошо все, что он говорил.

— Наконец мы отправились в путь; судно наше поднялось как стрела, и очутилось на поверхности. Боги! какое зрелище представилось моим глазам! Феб почти уже скрылся на своей золотой колеснице, и первые звезды засветились на небе. Слабый ветерок скользил по поверхности воды. Отец указывал мне созвездия, объяснял их, но я слушала, как во сне; мне казалось, что я превращаюсь в божество. Однако слова Харикла:

«Пора опускаться», заставили меня очнуться. Сердце сжалось от отчаяния, я готова была умолять его остаться, но вовремя опомнилась и удержала мольбу, готовую сорваться с моих уст. Первый раз в жизни я лукавила и с непонятной себе самой силой скрывала свои чувства. Отец остался доволен мной и через некоторое время предложил новое путешествие, которое в награду за мое благоразумие продолжалось несколько дольше. Эти прогулки повторялись время от времени, и я жила только ими. Однажды, в тихую лунную ночь, мы скользили по волнам, как вдруг на небольшом расстоянии от нас показался корабль. Он приближался к нам, и мне показалось, что я различила на палубе человеческую тень. Если бы вы знали, какое волнение охватило меня! Отец, казалось, дремал и не замечал ничего окружающего, и вдруг меня охватила муза гармонии и помимо моей воли, почти вопреки моему сознанию, с уст моих полилась песня, выразившая всю мою тоску. Она успокоила меня, но каково было мое волнение, когда невдалеке от меня раздался звучный голос, как бы отвечавший на мой призыв. Я не могла разобрать слов, но зато хорошо запомнила мелодию; она умрет только со мной.

— Атлантис, Атлантис! — воскликнул Рене, который уже некоторое время едва сдерживал свое волнение, — я знаю эту мелодию и спою вам ее…

И своим звучным, красивым голосом он пропел первые строфы следующего гимна:

«Lea deux immenses racontent».

Атлантис была поражена; ее глаза наполнились слезами, которые тихо покатились по щекам, но это были слезы радости.

— Так это были вы? — проговорила она прерывающимся голосом.

— Да, я и вы! — повторял Рене, взволнованный не менее красавицы. — Это произошло во время моего плавания на яхте «Синдерелья», когда я исследовал дно Саргассова моря. Ровно в полночь я, находясь на палубе, услыхал ваше божественное пение! Сколько раз я пробовал воспроизвести ту несравненную мелодию, но безуспешно!

— Я сама не помню ее; помню, что она вылилась из моего сердца, как молитва, и навсегда закрыла для меня доступ в тот божественно-прекрасный мир!

— При звуке вашего голоса Харикл сразу пришел в себя.

«Несчастная! — воскликнул он. — Что ты сделала? Ты пользуешься дивным даром природы для того, чтобы очаровывать собственного отца и усыплять его бдительность! Разве ты забыла свои клятвы? Все кончено для тебя! Простись навсегда со звездным небом и морем. Ты их никогда больше не увидишь!» Наше судно закрылось, и мы погрузились на дно. На другой день Харикл уничтожил свое произведение. Язык не в силах выразить моего отчаяния, я потеряла всякую надежду.

ГЛАВА XVII. Перерождение Харикла