Я постоянно держал в большом аквариуме с американскими солнечными окунями несколько личинок Aeschna. Развитие их занимает длительный срок – более года. И вот в один из прекрасных летних дней случается важное событие: личинка медленно выползает на стебелек растения, торчащий из воды. Здесь она долгое время сидит неподвижно, пока ее шкурка не разрывается на верхней стороне одного из грудных сегментов, точно так же, как и во время предыдущих линек. Прекрасное, совершенное насекомое медленно-медленно вылезает на волю из личиночной кожицы. Пройдет еще несколько часов, прежде чем крылья достигнут своей окончательной величины и необходимой жесткости: это результат удивительного процесса, в ходе которого быстро затвердевающая жидкость под высоким давлением нагнетается в тонкие разветвления жилок крыла. Теперь вы широко открываете окно. Остается только пожелать гостье вашего аквариума счастливого пути и всяческих удач в ее новой жизни, жизни крылатого насекомого.

БЕДНАЯ РЫБКА

Как водоросль, как тины ком,Налитый тусклым огоньком…Бессмертен, вечен, слеп и тихЖивет сложнейший импульс в них.Руперт Брук. Рыбы

Меня всегда удивляла слепая вера в пословицы, даже если они ложны и вводят в заблуждение. Лисица ничуть не более хитра, чем другие хищные звери, и гораздо глупее, чем волк или собака; голубь, конечно, далеко не мирная птица, а о рыбах ходят слухи только неверные: они вовсе не такие холоднокровные, чтобы называть их именем вялых и медлительных людей, и совсем не так счастливы в воде, как нам внушает известная пословица. Действительно, нет другой группы животных, в такой же мере страдающих от инфекционных болезней (и не только при домашнем содержании, но и в природных условиях), как рыбы. У меня никогда не было даже тени опасения, что вновь пойманные птицы, пресмыкающиеся или млекопитающие могут заразить живущих у меня животных какой-нибудь болезнью; но каждая только что приобретенная рыба неизменно направляется мною в особый карантинный аквариум, в противном случае можно ставить сто против одного, что вскоре на плавниках старожилов аквариума появятся зловещие белые пятнышки – признак заражения паразитом Ichthyophtirius multifiliis[19].

Однако вернемся к широко распространенному мнению о холоднокровности рыб. Я близко знаком с жизнью многих животных, с их поведением в наиболее интимных ситуациях – когда они пребывают в бурном экстазе сражения или любви, но не знаю другого животного, за исключением дикой канарейки, которое могло бы превзойти в горячности самца колюшки, сиамской бойцовой рыбки или цихлид. Ни одно животное не преображается столь полно под влиянием любви, не пылает страстью в таком буквальном смысле, как колюшка[20] или бойцовая рыбка[21]. Можно ли передать словами или воспроизвести в красках этот огненно-красный цвет, делающий бока самца колюшки прозрачными и стекловидными, голубовато-зеленые переливы его спины, блеск которой можно сравнить только со световой мощью неоновых реклам, наконец, изумрудную зелень его глаз. В соответствии с правилами художественного вкуса сочетание этих красок должно казаться отталкивающим. Тем не менее симфония, которую они образуют, создана рукою природы.

У бойцовой рыбки это чудо цвета непостоянно. Маленькая коричневато-серая рыбка, лежащая со сложенными плавниками в углу аквариума, внешне не представляет собой ничего замечательного. И только если другая рыбка, первоначально такая же невзрачная, приблизится к ней и они заметят друг друга, только тогда они начинают словно светиться изнутри и постепенно накаляться великолепием. Румянец пропитывает их тела почти так же быстро, как проволока электрической плитки становится красной при пропускании электрического тока. Плавники расправляются, как декоративные веера, настолько внезапно, что почти ожидаешь услышать звук, какой издает раскрываемый зонтик. А затем следует танец обжигающей страсти, не игра, но танец жизни и смерти, начало и конец всего.

Это может показаться странным, но заранее никогда нельзя сказать определенно, приведет ли этот танец к любовному согласию и спариванию или столь же плавно перейдет в кровавую битву. Бойцовая рыбка при встрече с себе подобной может определить ее пол только после того, как увидит, каким поведением ответит та на строго ритуальные, инстинктивные движения исполняемого ею танца. Встреча двух первоначально незнакомых самцов бойцовых рыбок начинается с взаимного дерзкого и чванливого самодемонстрирования, при котором каждое светящееся цветовое пятно, каждый луч чудесных плавников должен произвести максимальное впечатление.

Перед великолепным самцом скромно одетая самка складывает плавники, тем самым прекращая всякое сопротивление. Если она не готова к спариванию, то немедленно спасается бегством. В противном случае она приближается к самцу робкими, вкрадчивыми движениями, иными словами, ее поведение прямо противоположно дерзкому и хвастливому поведению самца. И тогда начинается любовный обряд, не столь великолепный, как военный танец самцов, но не уступающий ему в грациозности движений.

Когда два самца встречаются лицом к лицу, начинается истинная оргия взаимного самовосхваления. Есть поразительное сходство между воинственным танцем этих рыб и аналогичными церемониальными танцами яванцев и других индонезийских народов. И у человека, и у рыбы мельчайшая деталь каждого движения основана на предписании древнего неизменного закона, каждый легчайший жест полон глубокого символического смысла. Тот же стиль, та же экзотическая грация движений, выражающих сдерживаемый гнев, – вот в чем близкое сходство этих танцев.

Превосходная отточенность телодвижений указывает, что они выработались в результате длительного исторического развития и что в основе их лежит древний ритуал. Не столь очевидно другое: если у человека эти ритуальные церемонии передавались из поколения к поколению посредством тысячелетних традиций, то у рыб они представляют собой результат эволюционного развития врожденной инстинктивной деятельности и, по-видимому, намного старше. Происхождение подобных ритуальных церемоний превосходно изучено, и мы знаем сейчас об эволюционной истории этих реакций больше, чем о каких бы то ни было других инстинктах.

Но вернемся к воинственным танцам самцов бойцовой рыбки. Они имеют совершенно то же значение, что и словесная дуэль гомеровских героев или наших альпийских фермеров, которая и по сей день предшествует шумным ссорам в деревенских гостиницах. Цель такой дуэли – запугать противника и одновременно привести себя в состояние бесстрашия. У рыб длительность этих приготовлений, их ритуальный характер и, главным образом, замечательный показ красочного наряда и развернутых плавников, имеющие целью запугать, сломить противника, маскируют для непосвященного всю серьезность ситуации. Бойцы во всем великолепии своих нарядов кажутся настроенными менее враждебно, чем это есть в действительности: вы так же не склонны приписывать им жестокую отвагу и презрение к смерти, как не связывается в вашем представлении охота за головами почти женственной красоты индонезийских воинов.

Битва бойцовых рыбок нередко оканчивается смертью одного из противников. Если они уже готовы нанести первый удар, то через несколько минут широкие продольные щели будут зиять в их плавниках, которые очень скоро превратятся в лохмотья. Способ нападения бойцовой рыбки, как вообще всех рыб, сражающихся подобным образом, – это, в буквальном смысле, удар шпагой, но никак не кусание. Рыба открывает рот так широко, что все ее зубы торчат наружу, и со всей силой, развиваемой ее мускулистым телом, с разбегу втыкает их в бок противника. Таранящий удар бойцовой рыбки настолько силен, что если в беспорядке боя одному из противников случится наткнуться на стеклянную стенку аквариума, звук столкновения бывает явственно слышим. Танец самовосхваления может продолжаться часами, но если танцоры перешли к действиям, часто уже через несколько минут один из противников лежит на дне, смертельно раненный.

Бои нашей европейской колюшки сильно отличаются от сражения сиамской бойцовой рыбки. В противоположность последней самец колюшки «накаляется» не только при виде противника или самки, но находится в таком состоянии все время, пока пребывает в окрестностях гнезда, в пределах выбранной им территории. Коренной принцип, лежащий в основе сражений этих рыбок: «мой дом – моя крепость». Отнимите у самца колюшки гнездо или пересадите его в другой аквариум, и наша рыбка и не подумает о драке, даже если там будет другой самец. Напротив, она сразу станет маленькой и жалкой. Поэтому бои колюшек нельзя использовать для показа, тогда как сиамцы уже сотни лет развлекаются драками бойцовых рыбок. Самец колюшки становится физически способным приходить в состояние возбуждения только после того, как обзаведется домом. Поэтому практически сражения колюшек можно наблюдать лишь в том случае, если держать двух самцов в большом аквариуме, где у каждого будет свое гнездо.

Воинственный пыл самца колюшки в каждый момент находится в прямо пропорциональной зависимости от близости гнезда. Когда рыбка сидит в гнезде – это беснующаяся фурия, с полным презрением к смерти безрассудно атакующая гораздо более крупного противника, даже человеческую руку. Чем дальше он отплывает от своей «штаб-квартиры», тем меньше его военный задор. Когда два самца вступают в драку, всегда можно предсказать с полной уверенностью, каков будет ее исход. Около своего гнезда самый слабый самец всегда будет побеждать самого крупного и сильного. Боевая мощь самца колюшки определяется величиной территории, которую он может держать свободной от соперников. Побежденный всегда спасается бегством по направлению к дому, а увлеченный своим успехом победитель преследует беглеца далеко во владениях последнего. Чем дальше преследователь уходит от своего дома, тем заметнее убывает его смелость. Беглец, достигнув окрестностей своего гнезда, приобретает новые силы, поворачивается и с удесятеренной яростью бросается на врага. Новая драка всегда оканчивается поражением первоначального победителя – и снова погоня, теперь уже в противоположном направлении. Столкновения чередуются с погоней то в одну, то в другую сторону, и это напоминает движение маятника, достигающего наконец равновесия в некоторой точке. Боевые силы сражающихся уравновешиваются как раз на границе их территорий. Тот же самый принцип играет важную роль в жизни многих животных, особенно птиц. Каждый любитель птиц мог наблюдать, как две горихвостки гоняют друг друга таким же точно образом.

Итак, остановившись наконец на воображаемой линии, разделяющей их владения, рыбки не решаются напасть друг на друга. Приняв особые угрожающие позы, они то и дело опрокидываются головой вниз. Рыбки проделывают это вновь и вновь, поворачиваются друг к другу боком, и каждый угрожающе выпрямляет спинной шип на той стороне тела, которая обращена к противнику. Все время рыбки касаются ртом дна, и можно подумать, что они заняты поисками пищи. Самец колюшки ведет себя точно таким же образом в момент постройки гнезда; при столкновении каждый из двух самцов демонстрирует перед противником, так сказать, ритуальную версию этого поведения. Дело в том, что если нечто мешает особи совершить какое-либо инстинктивное действие, вытекающее из данной ситуации, животное часто «находит облегчение» в том, что выполняет другое действие, казалось бы, совершенно не соответствующее обстоятельствам. Так и в этом случае: колюшка, не решаясь напасть на противника, вместо этого производит движения, характерные для периода постройки гнезда. Это явление, имеющее огромный теоретический интерес как с точки зрения физиологии, так и психологии, в сравнительной этологии принято называть смещением действий[22].

В отличие от бойцовой рыбки колюшка не тратит много времени на угрозы до начала драки, она делает это между столкновениями или после них. Колюшки никогда не дерутся до конца, хотя, если исходить из их способа нападения, можно было бы ожидать обратного. Удары и контрудары следуют один за другим с такой быстротой, что взгляд наблюдателя едва способен уследить за ними. Правда, большой спинной шип, имеющий столь зловещий вид, играет подчиненную роль.

В старой литературе об аквариумах встречаются утверждения, что один из сражающихся может пасть мертвым, проткнутый шипом противника. Очевидно, авторы этих книг никогда не пробовали «проткнуть» колюшку; и мертвая рыбка будет выскальзывать из-под самого острого скальпеля, прежде чем вам удастся продырявить ее прочную шкуру даже в том месте, где она не подкреплена костистым панцирем. Положите колюшку на какую-нибудь мягкую поверхность, которая, конечно, оказывает гораздо большее сопротивление, чем вода, и попробуйте проткнуть рыбку острой иглой. Вы будете удивлены, увидев, сколько силы требуется для этого. Благодаря чрезвычайной прочности своей шкуры колюшка не может получить в бою сколько-нибудь серьезной раны, да и сами сражения, если их сравнить с драками бойцовых рыб, безвредны до нелепости. Конечно, в ограниченном пространстве аквариума более сильный самец может загонять более слабого до смерти, но если в аналогичные условия поместить кроликов или горлиц, их взаимоотношения могут привести к такому же результату.

Колюшка и бойцовая рыбка ведут себя по-разному и в любви, и в драке, но как родители имеют много общего. У обоих видов не самка, а самец берет на себя устройство гнезда и заботу о молоди. И когда будущий отец еще только начинает подыскивать себе пару, у него уже готова колыбель для ожидаемых детей. Но здесь сходство кончается и начинаются различия. Колыбель колюшки, как уже упоминалось, лежит «под полом», а у бойцовой рыбки она расположена «над потолком». Иными словами, первая выкапывает небольшую камеру на дне водоема, а вторая строит гнездо на поверхности воды. Одна употребляет для постройки гнезда волокна растений и особые клейкие выделения почек, другая пользуется только воздухом и своей слюной.

Воздушный замок бойцовой рыбки, как и ее ближайших родственников, состоит из маленькой кучки пузырьков воздуха, покрытых прочным слоем слюны. Этот домик очень устойчив и слегка выдается над поверхностью воды. Уже в то время, когда самец занят постройкой гнезда, он окрашен в великолепные цвета, которые становятся глубокими и радужными в момент появления самки. Самец, подобно молнии, бросается к ней и останавливается, пылая. Если самка готова принять его, она «сообщает» об этом, обретая особую окраску, – на общем коричневом фоне появляются светло-серые вертикальные полосы. С плотно сложенными плавниками она плывет к самцу, который, трепеща от возбуждения, до предела расправляет плавники и поворачивается к невесте ослепительно сверкающим боком. В следующий момент кавалер поворачивается в сторону гнезда и плывет скользящими движениями, грациозно извиваясь всем телом. Манящий характер этих жестов ясен, даже если видишь их впервые. Телодвижения говорят: «Я уплываю от тебя, торопись и догоняй меня!» Между тем самец никогда не плывет быстро и не уходит далеко; он вскоре останавливается и поджидает самку, которая робко и застенчиво следует за ним по пятам.

Таким образом самец увлекает самку в гнездо, где начинается любовный танец, нежной грацией движений напоминающий менуэт. Однако экстаз, в котором пребывают исполнители, вызывает воспоминания о храмовых танцах острова Бали. По предписанию вековых законов самец все время обращен к партнерше своим роскошным боком, а она постоянно остается под прямым углом к нему. Самец не должен даже мельком увидеть бок самки, иначе он сразу станет злым и настроенным совсем не по-рыцарски, потому что показ бока означает у этих рыб, как и у многих других, агрессивные намерения и немедленно вызывает у каждого самца полную перемену настроения: самая горячая любовь сменяется дикой ненавистью.

Самец плавает вокруг самки, и она отвечает на каждое его движение таким образом, что голова ее все время обращена к партнеру. Танец исполняется в маленьком кругу, как раз под центром гнезда. Движения становятся все более неистовыми, краски – все более пылающими, круг – все меньше и меньше; наконец тела соприкасаются. Самец неожиданно туго обвивает своим телом туловище самки, осторожно переворачивает ее на спину, и, трепеща, оба совершают великий акт соединения. Икра и семя выделяются одновременно.

Самка несколько секунд находится в состоянии оцепенения, но у самца есть важное дело, которым нужно заняться тотчас же. Крошечные, прозрачные, как стекло, икринки тяжелее воды и сразу опускаются на дно. Положение тел при икрометании таково, что погружающиеся икринки движутся мимо головы самца, тем самым привлекая его внимание. Супруг мягко выпускает самку и скользит вниз в погоне за икринками, собирая их одну за другой в свой рот. Всплывая, он выдувает икринки в гнездо. Последние, вместо того чтобы снова погрузиться, теперь чудесным образом всплывают. Эта внезапная и удивительная перемена удельного веса объясняется тем, что сейчас каждая икринка покрыта пленкой слюны, способной держаться на поверхности воды. Самец спешит с этой работой, и не только потому, что он скоро уже не сможет отыскать в грязи крошечные прозрачные шарики, но и еще по другой причине: если он замешкается, самка может выйти из состояния транса и тоже начнет поглощать икринки. На первый взгляд может показаться, что она повторяет действия самца. Но если вы захотите посмотреть, как она будет складывать икринки в гнездо, ваши усилия будут тщетны: икра погибла безвозвратно, проглоченная самкой. Поэтому у самца есть все основания торопиться; он хорошо знает, почему нельзя позволить самке приблизиться к гнезду, когда после десяти-двенадцати спариваний все ее яички надежно сложены наверху между пузырьками воздуха.

Семейная жизнь красивых и отважных рыбок из группы цихлид[23] находится на более высоком уровне, чем у бойцовой рыбки. Здесь уже и самец и самка заботятся о потомстве, а молодые рыбки следуют за ними, как цыплята за наседкой. Впервые на восходящей лестнице живых существ мы находим у этих рыб тот тип поведения, который считается людьми высокоморальным: самец и самка состоят в тесном супружеском товариществе даже после того, как размножение окончено. Они остаются вместе не только на время, которое требует забота о выводке, но – и это очень важно – гораздо дольше. Обычно это называют браком, если оба партнера вместе заботятся о потомстве, хотя для этой цели нет необходимости в настоящих личных связях между родителями. Но у цихлид они существуют.

Для того чтобы объективно установить, узнает ли животное своего супруга персонально, «в лицо», он должен быть заменен другим животным того же пола, находящимся в той же стадии цикла размножения. Если, например, пара птиц только что начала гнездиться и мы заменим самку другой, находящейся в психофизиологической стадии выкармливания птенцов, ее инстинктивное поведение, естественно, будет находиться в несоответствии с поведением самца. Если самец после такой замены начнет враждебно реагировать на присутствие самки, мы не сможем сказать с полной уверенностью, действительно ли он заметил, что новая самка не его «жена», или его раздражение вызвано тем, что новая подруга ведет себя «неправильно».

Меня крайне заинтересовало, как ведут себя в этом отношении цихлиды – единственные рыбы, связанные узами брака на всю жизнь. Первое, что нужно для разрешения этого вопроса, – это обладать двумя парами животных, находящихся в одной фазе репродуктивного цикла. Я был достаточно удачлив и вскоре приобрел великолепных южноамериканских цихлид Herichthys cyanoguttatus, вполне удовлетворявших этому условию. Латинское название, в буквальном переводе означающее «рыба-герой с голубыми пятнами», вполне оправдано: глубокие бирюзово-голубые переливающиеся пятна образуют причудливую мозаику на бархатно-черном фоне, а героизм, который проявляет размножающаяся пара этих рыбок даже по отношению к гораздо более крупному противнику, оправдывает вторую часть названия.

Пять молодых рыбок этого вида в тот момент, когда я приобрел их, не были ни героическими, ни украшенными голубыми пятнами. После нескольких недель содержания в большом солнечном аквариуме они выросли и расцвели, и в один прекрасный день одна из двух самых больших рыбок надела свой брачный наряд. Тогда стало ясно, что это – самец. Он занял более низкий передний левый угол аквариума, выкопал глубокую полость для гнезда и начал готовиться к икрометанию, тщательно очищая большой гладкий камень от водорослей и наносов. Четыре другие рыбки сбились озабоченной кучкой в приподнятом правом заднем углу аквариума. Но на следующее утро одна из них тоже надела праздничный наряд; бархатно-черная грудка, лишенная голубых пятен, указывала на то, что перед нами самка. Самец сразу же препроводил даму домой с церемониями, очень похожими на те, с которыми самец бойцовой рыбки приглашает в гнездо свою супругу.

Так пара заняла свою гнездовую территорию и начала доблестно оборонять свои владения. Это было нешуточным делом для трех остальных рыбок, которые не имели возможности передохнуть, постоянно перегоняемые с места на место. И тот факт, что находившийся в их числе второй самец через несколько дней собрался с духом и решил завоевать противоположный угол аквариума, ярко характеризует героизм, свойственный этим рыбкам. Теперь два самца стояли лицом к лицу, как два враждебных рыцаря в своих замках.

Граница проходила ближе к замку одинокого самца: его боевые возможности были меньше, чем объединенные силы пары, поэтому и территория его была соответственно у́же (об этом я говорил подробно, описывая территориальные сражения самцов колюшки). Одинокий самец, которого мы будем называть самец номер два, вновь и вновь делал вылазки с явным намерением похитить жену соседа. Однако все его попытки были безрезультатны и не приносили холостяку ничего, кроме разочарования. Каждый раз, когда он пытался ухаживать за самкой, выставляя напоказ свой роскошный бок, она отвечала ему таранящим ударом в это незащищенное место.

Эта ситуация оставалась неизменной в течение нескольких дней; потом еще одна самка надела наряд новобрачной, и счастливый конец казался неминуемым! Но произошло нечто совсем другое. Вторая самка, вопреки моим ожиданиям, оказывала очень мало внимания самцу номер два, как и он ей. Они просто игнорировали друг друга. Самка номер два все время пыталась приблизиться к самцу номер один. Каждый раз, когда тот после очередной военной вылазки уплывал в свои владения, она следовала за ним в характерной позе, которую обычно принимает самка, приглашаемая в гнездо. Очевидно, она считала себя обманутой всякий раз, когда самец номер один возвращался домой после очередной вылазки. Судя по той свирепости, с какой его жена нападала на приближающуюся соперницу, она уяснила обстановку весьма отчетливо. Ее муж не принимал участия в этих нападениях. Таким образом, самец и самка номер два не существовали друг для друга, и каждый смотрел только на представителя другого пола из счастливой супружеской пары, которые, казалось, со своей стороны очень мало интересовались соседями.

Такое положение могло бы существовать длительное время, если бы я не вмешался и не пересадил вторые номера в другой, идентичный, аквариум. Разъединенные с предметами своей отвергнутой любви, они быстро нашли утешение в обществе друг друга и образовали пару. Некоторое время спустя обе самки выметали икру в один и тот же день. Теперь я имел то, что желал, именно: две пары животных одного вида в одной и той же стадии цикла размножения. Поскольку размножение этих рыбок само по себе много значило для меня, я решил подождать со своим экспериментом до тех пор, пока дети в обеих семьях подрастут настолько, чтобы они смогли существовать самостоятельно даже в том случае, если супружеские связи родителей будут окончательно порваны.

После этого я обменял самок. Результат оказался двусмысленным и не дал ясного ответа на вопрос, узнаю́т ли рыбки своего супруга «в лицо». Мое толкование, которое я излагаю ниже, может показаться многим слишком смелым и, несомненно, нуждается в дальнейшем экспериментальном подтверждении. Самец номер два принял самку номер один сразу же, как только она была посажена к нему. Однако, мне кажется, это нельзя расценивать как свидетельство того, что самец не заметил перемены; действительно, его поведение при каждой встрече с самкой во время церемонии «смены караула» говорило как будто об усилении пыла и страсти. Самка сразу приняла ухаживания самца и без колебаний приступила к исполнению своей роли. Но и это не говорит о многом, ибо в этот период самка целиком занята молодью и обращает на самца мало внимания.

В другом аквариуме, куда я посадил самку номер два к самцу номер один и его потомству, дела приняли совершенно иной оборот. Здесь самка тоже интересовалась только детьми; выведенная из душевного равновесия переменой обстановки, она сразу поплыла на мелкое место и начала встревоженно собирать около себя молодых. Именно то же самое сделала самка в другом аквариуме. Но совершенно противоположным было поведение самца. В то время как самец номер два принял новую самку дружеской церемонией «накаливания», самец номер один продолжал настороженно охранять выводок, отказался принять помощь самки и в следующий момент обрушил на нее бешеный таранящий удар. Несколько серебряных чешуек заплясали, подобно солнечным зайчикам, на дне аквариума, и я должен был вмешаться, чтобы спасти самку, которая в противном случае могла быть забита до смерти.

Что же произошло? Самец, который получил «более симпатичную» самку, ухаживал за ней и раньше, почему и принял замену с удовлетворением; другой же, помещенный с первоначально отвергнутой им самкой, был взбешен, и его нельзя не оправдать. Теперь он нападал на нее гораздо свирепее, чем делал это раньше, в присутствии своей законной супруги.

Способы заботы этих рыб о своем потомстве еще более интересны, чем взаимоотношения взрослых особей, и гораздо пленительнее для наблюдателя. Кто хоть раз наблюдал, как они непрерывно обвевают струями свежей воды икру или крошечных рыбок, лежащих в гнезде, сменяют друг друга на дежурстве с военной точностью или позже, когда молодые учатся плавать, заботливо ведут их сквозь толщу воды, тот никогда не забудет этих сцен. Но самое трогательное зрелище можно наблюдать, когда дети, уже способные плавать, на ночь укладываются спать. Каждый вечер, прежде чем молодые достигнут возраста нескольких недель, они с наступлением сумерек возвращаются к гнездовой камере, в которой провели раннее детство. Мать стоит около входа в гнездо и собирает молодых около себя. Затем она подает особый сигнал движением своего плавника.

Эта деталь поведения особенно ярко выражена у великолепной драгоценной рыбки Hemichromis bima-culatus, одной из самых прекрасных среди всех цихлид. Я думаю, что Руперт Брук[24] имел в виду именно этих рыбок, когда писал следующие строки:

Багровый – в сердце розы – цвет,В беззвездном небе синий свет,И золотом блеснувший взор,И зелень моря, пурпур гор –От полной тьмы до полной тьмыНайдем мильон оттенков мы.

Сверкающие и переливающиеся голубые пятна на темно-красном спинном плавнике играют особую роль в тот момент, когда самка драгоценной рыбки укладывает детей спать. Она быстро дергает плавником вверх и вниз, испуская яркие вспышки наподобие гелиографа[25]. В ответ на это молодые собираются под матерью и послушно опускаются в отверстие гнезда. В это время отец обыскивает аквариум в поисках запоздавших. Он не тратит времени на уговоры, а просто забирает их в свой просторный рот и, подплыв к гнезду, «выплевывает» во входное отверстие. Молодые рыбки сразу тяжело падают на дно и остаются лежать там. Дело в том, что плавательный пузырь спящих молодых сжимается настолько сильно, что они становятся гораздо тяжелее воды и, подобно маленьким камешкам, остаются лежать в гнездовой камере, как лежали в раннем детстве, когда их плавательный пузырь еще не был наполнен газом. То же явление «утяжеления» вступает в действие, когда родители собирают молодых в рот. Без этого рефлекторного механизма отец никогда бы не смог удержать детей вместе, как он делает это каждый вечер, препровождая их на ночлег.

Однажды я наблюдал, как драгоценная рыбка во время подобной вечерней транспортировки опоздавших совершила поступок, совершенно изумивший меня. Поздно вечером я вошел в свою лабораторию. Уже спустились сумерки, и я хотел быстро покормить рыбок, которые еще не ели в этот день. Среди них была и пара драгоценных рыбок с выводком. Подойдя к аквариуму, я увидел, что большинство молодых находились уже в гнезде, возле которого дежурила самка. Когда я бросил на дно кусок дождевого червя, она отказалась от еды. Отец, в величайшем возбуждении сновавший взад и вперед в поисках «прогульщиков», отвлекся от выполнения своих обязанностей, соблазнившись отличным задним концом червя (по непонятным причинам он предпочел этот кусок целому червю, лежавшему перед ним). Он схватил половину червя, но тот был слишком велик, чтобы проглотить его сразу. Самец принялся жевать свою добычу и в этот момент увидел молодого, плывущего вдоль стенки аквариума. Самец вздрогнул, как ужаленный, бросился вдогонку за маленькой рыбкой и затолкал ее в уже наполненный рот. Это был волнующий момент. Рыба держала во рту две совершенно различные вещи, одну из которых она должна была отправить в желудок, а другую – в гнездо. Как она поступит? Должен сознаться, что в этот момент я не дал бы и двух пенсов за жизнь крошечной драгоценной рыбки. Но случилось удивительное! Самец стоял неподвижно, с полным ртом, но не жевал. Если я когда-нибудь полагал, что рыба думает, то именно в этот момент. Это совершенно замечательно, что рыба может найтись в подлинно сложной ситуации, и в этом случае она вела себя именно так, как вел бы себя человек, будь он на ее месте. Несколько секунд она стояла неподвижно, как бы не находя выхода из положения, и почти можно было видеть, как напряжены все ее чувства. Потом она разрешила противоречия способом, который не может не вызвать восхищения: она выплюнула все содержимое на дно аквариума. Червь упал, и маленькая рыбка, ставшая тяжелой благодаря приспособлению, о котором уже говорилось, последовала за ним. Затем отец решительно направился к червю и неторопливо начал есть его, все время поглядывая одним глазом на молодого, который послушно лежал на дне. Покончив с червем, самец взял малька и отнес его домой к матери.

Несколько студентов, бывших свидетелями этой сцены, вздрогнули, когда один человек начал аплодировать.

СТОИТ ЛИ СМЕЯТЬСЯ НАД ЖИВОТНЫМИ?

Я редко смеюсь над животными, и когда это случается, всякий раз обнаруживаю позже, что смеялся-то я над самим собой, над людьми, ибо многих животных мы иногда воспринимаем как более или менее безжалостную карикатуру на человека. Мы стоим перед обезьянником и смеемся, однако не смеемся при виде гусеницы или слизня; и если брачные ужимки здорового, сильного гусака кажутся нам невероятно забавными, то только потому, что наши молодые люди ведут себя весьма похоже в сходных ситуациях.

Просвещенный наблюдатель редко смеется над странными, эксцентричными животными. Меня всегда выводят из себя посетители зоопарка, высмеивающие тех животных, у которых в ходе эволюции развились особые черты строения, кажущиеся нам необычными. Гротескные формы хамелеона или муравьеда вызывают во мне чувство глубокого удивления, но отнюдь не веселье.

Конечно, неожиданная забавность некоторых животных подчас и у меня вызывает смех, и, очевидно, такое веселье не менее глупо, чем раздражающее меня поведение публики в зоопарке. Когда я впервые приобрел странную, вылезающую на землю рыбку периофтальмус[26] и увидел, как это существо выпрыгнуло на край аквариума – заметьте, не прочь из сосуда, а на его край, – подняло голову с бульдожьим «лицом» и, сидя на своем «насесте», уставилось на меня выпученными, пронзительными глазами – в этот момент я смеялся, смеялся от души. Можете ли вы представить себе что-либо подобное – рыба, настоящая, подлинная рыба сидит на «жердочке», как канарейка, потом поворачивает к вам голову, как высшее наземное позвоночное[27] и в довершение всего рассматривает вас сразу обоими глазами! Такой же пристальный взгляд характерен для сов, и именно он придает этим птицам закрепленное в пословицах мудрое выражение «лица». Дело в том, что даже у птиц, стоящих эволюционно выше, чем рыбы, бинокулярный[28] взгляд кажется неожиданным. И здесь смешное, очевидно, заключается скорее в карикатурном сходстве с человеком, нежели в какой-то особой забавности самих животных.

При изучении поведения высших животных часто возникают весьма забавные ситуации, и в этих ситуациях не животные, а сам наблюдатель неизменно играет комическую роль. Работа этолога, изучающего поведение птиц и млекопитающих, нередко требует полного отступления от внешнего достоинства, которое принято ожидать от ученого. В самом деле, порой нельзя осуждать непосвященного человека, который, наблюдая этолога за работой, не может отделаться от мысли, что есть нечто безумное в действиях последнего. Только репутация «безвредного», которую я разделял с одним деревенским идиотом, в свое время спасла меня от дома умалишенных. Но в оправдание жителей Альтенберга я должен рассказать несколько маленьких историй.

Одно время я экспериментировал с молодыми кряковыми утками – меня интересовал вопрос, почему инкубаторные, только что вылупившиеся утята, в отличие от «новорожденных» птенцов серого гуся, недоверчивы и пугливы. Гусята без колебаний начинают считать матерью первое живое существо, которое они встречают на своем жизненном пути, и доверчиво бегут за ним. Утята кряквы ведут себя совершенно иначе. Если я беру из инкубатора только что вылупившихся птенцов, они неизменно убегают от меня и забиваются в ближайший темный угол. Почему? Я помнил, что однажды подложил яйца кряквы под мускусную утку[29], и вылупившиеся крошечные утята отказались принять мачеху. Как только они обсохли, они просто-напросто убежали от нее прочь, и я потратил массу усилий, чтобы изловить этих кричащих заблудших детей. Но в другой раз, когда я заставил высиживать яйца кряквы большую белую домашнюю утку, маленькие дикари бегали за ней так, словно это была их настоящая мать. Внешне белая домашняя утка совершенно не похожа на крякву, так же, как и мускусная утка. Но у домашней утки есть одно общее с кряквой – это ее голос. Кряква, несомненно, является диким прародителем домашней утки. В процессе одомашнивания изменились пропорции тела и окраска, но голос практически остался таким же, как у кряквы.

Вывод был ясен: чтобы заставить маленьких крякв ходить за мной, я должен крякать как кряква-мамаша. Но сказать проще, чем сделать. В один прекрасный день я взял кладку сильно насиженных яиц чистокровной дикой кряквы, положил их в инкубатор, и когда утята вылупились и обсохли, стал крякать для них, как самая лучшая крякуха. Мое кряканье имело успех. Утята уверенно устремляли свой взгляд на меня, видимо, не боялись меня в это время. Поскольку, продолжая крякать, я медленно уходил от них, они послушно держались вместе и торопливо шли за мной тесной беспорядочной кучкой, точно так, как утята обычно следуют за своей матерью. Мое предположение было, бесспорно, доказано. Только что вылупившиеся из яйца утята обладают врожденной реакцией на голос матери, а не на ее внешний вид. Всякий, издающий утиное кряканье, будет принят за мать – неважно, кто это: толстая белая пекинская утка или еще более толстый мужчина. Однако «подставное лицо» не должно быть особенно рослым. В начале моих опытов я садился на траву среди утят и передвигался в таком положении. Но как только я вставал во весь рост и пытался предводительствовать стоя, утята останавливались, испытующе смотрели во все стороны, но только не вверх, откуда доносилось мое кряканье, и вскоре начинался пронзительный писк покинутых матерью утят, который мы обычно называем плачем. Они не могли смириться с тем, что мама их стала такой высокой. Итак, я был вынужден передвигаться сидя на корточках, если хотел, чтобы утята следовали за мной. Нельзя сказать, чтобы это было слишком удобно; но еще менее утешительным было то, что кряква-мать крякает непрерывно. Стоило мне сделать хотя бы полуминутный перерыв в моем мелодичном «куак, гегегегег, куак, гегегегек…», как шеи утят начинали становиться все длиннее и длиннее, подобно тому, как вытягиваются лица у обиженных детей, и если я сразу же не возобновлял кряканье, пронзительный плач начинался снова. Как только я замолкал, им, вероятно, начинало казаться, что я умер или не люблю их больше, – причина, достаточная для того, чтобы начать плакать! Утята в противоположность птенцам серого гуся оказались достаточно утомительной обузой – представьте себе двухчасовую прогулку с такими детьми, когда все время передвигаешься сидя на корточках и крякаешь без остановки. Поистине, в интересах науки я подверг себя тяжелому испытанию.

Так, скорчившись и крякая, я прогуливался в один прекрасный день в компании своих утят по заросшему майской травой лужку в возвышенной части своего сада. Я радовался послушанию и точности, с какими мои утята в этот день вперевалочку следовали за мной. Когда я вдруг взглянул вверх, то увидел над оградой сада ряд мертвенно-белых лиц: группа туристов стояла за забором и со страхом таращила глаза в мою сторону. И неудивительно! Они могли видеть толстого человека с бородой, который тащился, скрючившись в виде восьмерки, вдоль луга, то и дело оглядывался через плечо и крякал, а утята, которые могли хоть как-то объяснить подобное поведение, утята были скрыты от глаз изумленной толпы высокой весенней травой.

Как я расскажу в одной из следующих глав, галки надолго запоминают того, кто на глазах у всей галочьей колонии однажды взял одну из них в руки и тем самым вызвал переполох, сопровождаемый особым «гремящим» криком. Это сильно препятствовало моей работе по кольцеванию молодых галок в колонии, обосновавшейся на моем доме. Когда я брал птенцов, чтобы пометить их с помощью алюминиевых колечек, галки не могли не видеть меня, и сразу же начинался дикий гремящий концерт. Как воспрепятствовать развитию у птиц постоянного недоверия ко мне в результате процедуры кольцевания – ведь такое положение дел могло нанести неисправимый вред всей моей работе. Решение казалось очевидным – переодевание. Но как? Очень просто. Костюм лежал наготове в ящике на чердаке и очень подходил для моих целей, хотя обычно его доставали один раз в год – шестого декабря, чтобы отпраздновать старый австрийский праздник, День святого Николая и Дьявола. Это был великолепный меховой костюм черта с маской, закрывающей всю голову, с рогами и языком и с длинным торчащим дьявольским хвостом.

Я хотел бы знать, что подумали бы вы, если бы в один прекрасный июльский день вдруг услышали дикий крик галок, доносящийся с остроконечной крыши высокого дома, и, взглянув вверх, увидели бы Сатану собственной персоной: с рогами, хвостом и когтями, с высунутым от жары языком, Сатану, карабкающегося от дымохода к дымоходу и окруженного роем черных птиц, производящих оглушительные гремящие крики? Мне кажется, что общее тревожное впечатление от такого зрелища могло замаскировать тот факт, что Сатана при помощи обычных щипцов надевал алюминиевые колечки на лапки молодых галок, после чего осторожно клал их обратно в гнездо. Когда я окончил кольцевание, то впервые заметил большую толпу, собравшуюся на деревенской улице. Люди смотрели вверх с тем же выражением ужаса, что и те туристы за оградой моего сада. Поскольку возможность показать, кто скрывается под личиной Сатаны, совершенно противоречила моим целям, я ограничился тем, что дружески махнул толпе своим дьявольским хвостом и исчез через люк, ведущий на чердак.

В третий раз я находился под угрозой попасть в психиатрическую клинику по вине моего большого желтохохлого какаду[30] по имени Кока. Я приобрел эту прекрасную птицу незадолго до Пасхи за внушительную сумму. Прошло несколько недель, прежде чем бедное существо смогло оправиться от психического расстройства, вызванного долгим заточением у предыдущих хозяев. Первое время попугай просто не мог осознать, что нет больше оков и можно двигаться свободно. Было жалко смотреть на эту гордую птицу, которая, сидя на ветке, то и дело готовилась взлететь и не решалась, ибо не верила, что она уже не на цепочке. Когда же она наконец преодолела эту внутреннюю скованность, то стала чрезвычайно живым и энергичным существом и очень привязалась ко мне. Утром, как только попугаю разрешалось покинуть комнату, в которую мы еще запирали его на ночь, он сразу же летел разыскивать меня, проявляя при этом удивительную сообразительность. В чрезвычайно короткое время птица уяснила себе, где можно вернее всего найти меня. Первым делом попугай влетал в окно моей спальни и, не найдя меня там, вел свою разведку все шире и шире. В результате несколько раз он терял обратную дорогу. Поэтому мои помощники получили строгую инструкцию – не выпускать попугая в то время, пока я нахожусь в отлучке.

В одну июньскую субботу я сошел с венского поезда в Альтенберге, окруженный толпой туристов, приехавших, как обычно бывает летом в конце недели, на купание в нашу деревню. Я сделал всего несколько шагов по улице среди толпы, не успевшей еще поредеть, когда высоко в воздухе увидел какую-то странную птицу. Она медленно, размеренно взмахивала крыльями и время от времени подолгу парила. Она казалась слишком массивной для сарыча[31]. Это не был и аист – он крупнее, кроме того, у аиста, летящего даже на такой высоте, были бы видны длинные ноги и шея. Птица сделала внезапный поворот, и садящееся солнце на мгновение осветило нижнюю сторону больших крыльев, которые блеснули, словно звезды в голубом небе. Птица была белой. Господи, да ведь это мой какаду! Равномерные движения его крыльев ясно указывали, что попугай собрался лететь далеко. Что же делать? Должен ли я позвать птицу? Кстати, слышали ли вы когда-нибудь призывный крик большого желтохохлого какаду? Нет? Но вы, вероятно, слышали крик свиньи, убиваемой старым дедовским способом. Представьте же себе этот крик в его наиболее громком варианте, переданный через микрофон и усиленный в несколько раз хорошим громкоговорителем. Человек может с успехом имитировать этот звук, если во всю силу своего голоса проревет: «О-ах»; правда, это всегда будет звучать слабее, чем настоящий крик какаду.

Я уже мог удостовериться раньше, что какаду признает эту имитацию и немедленно подчиняется призыву. Но получится ли это на таком большом расстоянии? Птицам всегда стоит большого труда решиться на то, чтобы резко спуститься вниз под прямым углом к траектории полета. Кричать или не кричать, вот в чем вопрос. Если я издам вопль и птица спустится ко мне, все будет прекрасно, но если она спокойно помчится дальше под облаками, как объясню я свою «песню» окружающим? В конце концов я все-таки закричал. Люди вокруг меня тихо остановились, пригвожденные к месту. Попугай на мгновение замешкался с распростертыми крыльями, затем сложил их и, спикировав, опустился на мою руку. Еще раз я оказался хозяином положения.

В другой раз шалости моего какаду заставили меня не на шутку перепугаться. Мой отец, в то время уже старый человек, использовал для своего послеобеденного отдыха ступеньки террасы на юго-западной стороне нашего дома. Будучи знаком с медициной, я никогда не был в восторге от того, что он ежедневно подвергает себя действию ослепительного полуденного солнца. Однажды, как раз во время сиесты, я услышал крепкую кавалерийскую ругань, доносившуюся с того места, где отец имел обыкновение отдыхать. Обежав вокруг дома, я увидел старого джентльмена – он стоял, согнувшись и крепко обхватив руками свою талию. «Боже мой, ты заболел?» – «Нет, – последовал раздраженный ответ, – я не заболел, но пока я спал, это проклятое создание откусило все пуговицы на моих брюках!» И это действительно было так. Свидетели этой сцены обнаружили на ступеньках полное очертание старого профессора, выложенное из пуговиц: здесь – рукава, тут жилет, а вот, вне всякого сомнения, пуговицы от его брюк.

Одну из шалостей нашего какаду можно было приравнять по проявленной птицей прихотливой изобретательности к выходкам обезьян или даже человеческих детей. Все началось с той пылкой любви, которую попугай питал к моей матери. Мама летом проводила много времени в саду и постоянно вязала здесь. Какаду, казалось, совершенно отчетливо представлял себе, как устроен мягкий моток шерсти. Он часто ловил клювом свободный конец нити и стремительно взлетал, разматывая за собой клубок. Подобно бумажному змею с длинным хвостом, он летел вверх, а затем начинал описывать правильные круги вокруг старой липы, росшей перед фасадом нашего дома. Однажды, когда поблизости не было никого, кто мог бы остановить эту игру, попугай опутал все дерево до самой вершины красивыми яркими прядями шерсти, которую уже невозможно было выпутать из пышной листвы. Наши гости обычно останавливались перед этим деревом в немом изумлении. Они не могли понять, кто и зачем украсил его подобным образом.

Попугай обычно ухаживал за моей матерью, совершая вокруг нее свой экзотический танец, складывая и вновь разворачивая великолепный хохол, и преследовал ее повсюду. Он разыскивал ее столь же неутомимо, как некогда разыскивал меня. У матери было не менее четырех сестер. Однажды все они и несколько их приятельниц, пожилых леди, собрались на чаепитие на веранде нашего дома. Они сидели за огромным столом, перед ними стояло блюдо с ароматной домашней вишней, а в центре стола – большая и очень мелкая чаша с сахарной пудрой. Какаду, который в это время случайно или намеренно пролетал мимо, заметил маму, председательствовавшую за праздничным столом. В следующий момент попугай в довольно рискованном броске протиснулся в дверь, проем которой был достаточно широк, но все же у́же, чем размах крыльев птицы. Какаду намеревался сесть на стол возле матери, где привык находиться в то время, пока она вязала. Но на его обычном пути обнаружилось множество препятствий, к тому же он вдруг оказался в центре кружка незнакомых ему людей. Он оценивал ситуацию, резко затормозив в воздухе и трепеща крыльями над столом, подобно вертолету. Затем вдруг повернулся кругом и в следующее мгновение исчез. Исчез также и сахар из мелкого блюда – все до последней крошки было сдуто взмахами крыльев попугая. А вокруг стола сидели семь напудренных леди. Их лица были белы как снег, а глаза плотно зажмурены. Это было великолепное зрелище!

СОЧУВСТВУЕМ ЖИВОТНЫМ

Нам жалость легче ощутить, когдаСочувствию сопутствует беда.С. Т. Кольридж

Если внимательно прислушаться к замечаниям посетителей большого зоопарка, то можно легко заметить, что люди, как правило, расточают свою сентиментальную жалость в отношении тех животных, которые вполне довольствуются своей участью, в то время как истинные страдальцы могут остаться не замеченными зрителем. Мы особенно склонны жалеть таких животных, которые способны вызывать у человека яркие эмоциональные ассоциации, – эти существа, подобные соловью, льву или орлу, именно поэтому столь часто фигурируют в нашей литературе.

О том, насколько неправильно понимается обычно сущность соловьиного пения, свидетельствует тот факт, что в литературе эта птица часто бывает представлена нам в качестве самки. В немецком языке слово «соловей» вообще принадлежит к женскому роду. В действительности же только самец поет, и значение его песни – предупреждение и угроза другим самцам, которые могут вторгнуться на территорию певца, а в равной степени – приглашение пролетающим мимо самочкам соединиться с ним.

Для всякого, кто знаком с жизнью птиц, принадлежность поющего соловья к мужскому полу абсолютно очевидна, и всякое желание приписать громкую песню самке кажется столь же комически-нелепым, как выглядела бы бородатая Джиневра в глазах знатока творчества Теннисона[32]. Именно по этой причине я никогда не мог принять красивую сказку Оскара Уайльда[33] про соловья: «она» сделала красную розу из музыки и лунного света и окрасила цветок кровью своего сердца. Должен сознаться, что я был очень рад, когда наконец шип, торчащий в ее сердце, заставил эту шумливую даму прекратить свое громкое пение.

Позже я еще коснусь вопроса о предполагаемых страданиях комнатных птиц. Конечно, самец соловья, поющий в клетке, должен испытывать своего рода разочарование, поскольку его продолжительное пение остается без ответа и самочка не появляется, однако то же самое возможно и в естественных условиях, так как самцов обычно больше, чем самок.

Лев – другое животное, чьи характер и среда обитания по обыкновению неверно преподносятся нам в литературных произведениях. Англичане называют его «царем джунглей», отсылая бедного льва в местность, слишком сырую для него; немцы же, со свойственной им основательностью, впадают в другую крайность и отправляют несчастное животное в пустыню. По-немецки «лев» так и называется – «царь пустыни». В действительности, наш лев предпочитает счастливую середину и живет в степях и саваннах[34]. Величавость осанки этого животного, за которую он получил первую часть своего прозвища, обязана одному простому обстоятельству: постоянно охотясь на крупных копытных – обитателей открытых ландшафтов, лев привык обозревать широкие пространства, игнорируя все, что движется на переднем плане.

Лев страдает в своем заточении гораздо менее других хищных млекопитающих равного с ним умственного развития по той причине, что у него меньше желания находиться в постоянном движении. Грубо говоря, «царь зверей», в общем, ленивее других хищников, и его праздность кажется просто завидной. Живя в естественной обстановке, лев способен покрывать огромные расстояния, но, очевидно, он делает это только под влиянием голода, а не из каких-либо иных внутренних побуждений. Именно поэтому плененного льва редко приходится видеть беспокойно расхаживающим по своей клетке, тогда как волк или лисица снуют взад и вперед непрерывно, целыми часами. Если же сдерживаемая потребность в движении порой заставляет льва расхаживать туда и назад во всю длину его тюрьмы, то и в эти моменты движения зверя скорее носят характер спокойной послеобеденной прогулки и совершенно лишены той безумной торопливости, которая характерна для плененных представителей семейства собачьих с их непреодолимой и постоянной потребностью покрывать большие расстояния. В Берлинском зоопарке есть огромный загон с песком из пустыни и желтыми грубыми скалами, но эта дорогостоящая постройка оказывается в значительной степени бесполезной. Гигантская модель ландшафта с чучелами животных могла бы с успехом служить той же цели – настолько лениво возлежат живые львы среди этого романтического окружения.

А теперь – немного об орлах. Мне неловко разрушать мифические иллюзии, связанные с этой великолепной птицей, но я должен оставаться верным истине: все пернатые хищники, если сравнивать их с воробьями или попугаями, – чрезвычайно ограниченные создания. Это особенно относится к беркуту, орлу наших гор и наших поэтов, который оказывается одним из наиболее тупых среди всех хищников, гораздо более тупым, нежели обитатели обычного птичьего двора. Это, конечно, не мешает этой величавой птице быть прекрасным и выразительным олицетворением самой сущности дикой природы. Однако сейчас мы говорим об умственных способностях орла, его любви к свободе и предполагаемых страданиях в пору заточения. Я до сих пор помню, сколько разочарований принес мне мой первый и единственный орел, так называемый могильник[35], которого я из жалости приобрел у бродячего зверинца. Эта великолепная самка, судя по ее оперению, прожила на свете уже несколько лет. Совершенно ручная, она приветствовала своего воспитателя, а позже и меня, забавными жестами, выражавшими ее привязанность к хозяину: птица переворачивала голову таким образом, что страшный изгиб ее клюва был направлен вертикально вверх. Одновременно с этим она что-то лепетала таким тихим и доверчивым голоском, который сделал бы честь самой горлинке. Да и вообще по сравнению с этим голубем мой орел был сущим ягненком (смотри главу двенадцатую). Покупая орла, я надеялся сделать из него ловчую птицу – известно, что многие азиатские народы держат этих птиц в охотничьих целях. Я не тешил себя надеждой достигнуть каких-то особых успехов в этом благородном спорте. Просто мне хотелось, используя в качестве приманки домашнего кролика, понаблюдать за охотничьим поведением какого-нибудь крупного пернатого хищника. Этот план полностью провалился, ибо мой орел, даже будучи голоден, отказывался тронуть хотя бы один волос кроличьей шкурки.

Эта птица совершенно не проявляла желания летать, несмотря на то что была сильна, совершенно здорова и обладала превосходным оперением крыльев. Ворон, какаду или сарыч летают, чтобы доставить себе удовольствие, они с радостью используют всю полноту предоставленной им свободы. Мой орел летал, только если ему случалось попасть в восходящий поток воздуха над нашим садом, который давал ему возможность парить, не затрачивая большой мускульной энергии. Да и в этих случаях птица никогда не достигала доступной ей высоты. Она кружилась в воздухе без всякого смысла и цели, а потом опускалась где-нибудь в стороне от нашего сада и сидела в тоскливом одиночестве до наступления темноты, ожидая, что я приду и заберу ее домой. Возможно, птица и сама могла бы найти дорогу к дому, но она была чрезвычайно заметной, и кто-нибудь из соседей постоянно звонил по телефону, сообщая, что моя питомица сидит на такой-то и такой-то крыше, в то время как ватага ребятишек забрасывает ее камнями. Тогда я шел за ней пешком, потому что это слабоумное создание отчаянно боялось велосипеда. Так раз за разом я устало тащился домой, неся на руке тяжелого орла. Наконец, не желая постоянно держать птицу на цепи, я сдал ее в Шонбруннский зоопарк.

Большие вольеры, которые сегодня можно увидеть в любом крупном зоопарке, вполне соответствуют малой потребности орлов к полету, и если бы мы спросили одну из этих птиц о ее желаниях и недовольствах, то, вероятно, получили бы следующий ответ: «Мы страдаем в нашей клетке в основном от перенаселения. Как часто в тот момент, когда я или моя супруга несем прутик к полузаконченному гнезду, появляется один из этих отвратительных белоголовых сипов[36] и отнимает нашу находку. Общество белоголовых орланов[37] тоже действует мне на нервы: они сильнее нас и слишком любят властвовать. Но еще хуже кондоры[38] из Анд, эти неприветливые и хмурые создания. Питание вполне хорошее, хотя нам дают слишком много конины. Я бы предпочел более мелкую пищу, например кроликов вместе с шерстью и костями». Орел не сказал бы ничего о своем страстном желании оказаться на свободе.

Есть ли животные, которые действительно заслуживают сострадания, когда живут в неволе? Частично я уже отвечал на этот вопрос. В первую очередь, таковы умные и высокоразвитые существа, чьи живые способности и потребность в активной деятельности могут найти удовлетворение только по эту сторону клеточной решетки. Далее, достойны сочувствия все те животные, для которых характерны сильные внутренние побуждения, не находящие выхода в условиях неволи. Особенно это заметно, даже для непосвященного человека, в отношении тех пленников зоопарка, которые при жизни на свободе привыкли странствовать и, соответственно, обладают сильной потребностью в постоянном движении. Именно поэтому лисы и волки, живущие в большинстве старомодных зоопарков в чересчур маленьких клетках, относятся к числу пленников, наиболее заслуживающих сострадания.

Другую достойную сожаления картину, редко замечаемую рядовым посетителем зоопарка, являют собой некоторые виды лебедей в тот период, когда они привыкли совершать свои перелеты. Этих птиц, так же как и других водоплавающих, обычно лишают в зоопарках способности к полету, ампутируя на их крыльях косточку метакарпального сустава[39]. Несчастные создания никогда не способны осознать до конца, что они уже не смогут летать, поэтому они вновь и вновь повторяют свои тщетные попытки подняться в воздух. Мне не нравятся эти птицы с обрезанными крыльями. Отсутствие концевого сустава, особенно заметное в тот момент, когда птица расправляет крылья, являет собой печальнейшую картину, отравляющую мне все удовольствие созерцания прекрасного существа, даже если оно принадлежит к такому виду, который вообще не склонен страдать психически от своего увечья.

«Оперированные» лебеди обычно кажутся довольными своей участью и при хорошем уходе проявляют это удовлетворение в том, что без труда производят на свет и выращивают птенцов. Но в период перелетов картина совершенно меняется. Птица то и дело плывет к краю пруда, чтобы иметь в своем распоряжении все пространство чистой воды в тот момент, когда попытается взлететь против ветра. Звонкий крик, который обычно издается летящими лебедями, сопровождает все эти большие приготовления, но они снова и снова приводят к одному и тому же концу: жалкое хлопанье одного здорового и другого – изуродованного крыла о воду. Поистине печальное зрелище!

Однако из всех животных, которые страдают во многих зоологических садах от неумелого содержания, наиболее несчастными, бесспорно, оказываются те психически подвижные создания, о которых мы уже говорили раньше. И они как раз менее всех остальных способны вызвать сострадание у посетителя зоопарка. Некогда высокоразвитое существо под влиянием тесного заточения вырождается в жалкого идиота, в настоящую карикатуру на своих свободных собратьев. Мне никогда не приходилось слышать восклицаний сочувствия у клетки с попугаями. Сентиментальные старые леди, эти фанатичные покровители различных обществ борьбы против жестокого обращения с животными, не чувствуют угрызений совести, содержа серого попугая[40] или какаду в слишком маленьких для них клетках или даже приковывая птицу цепочкой к жердочке. Эти попугаи крупных видов не только умны, они чрезвычайно подвижны во всех своих психических и телесных проявлениях. Наравне с крупными врановыми они единственные среди птиц, кто способен впадать в состояние смертельной скуки, столь характерное для узников человеческих тюрем. Но никому не жаль этих трогательных созданий, обреченных на муки в своих клетках в форме колокола. Это просто непостижимо: любящий хозяин воображает, что попугай кланяется ему, когда птица непрестанно дергает головой – движение, которое в действительности представляет собой стереотипное проявление отчаянных попыток пленника бежать прочь из своей клетки. Освободите такого несчастного узника, и ему понадобятся недели, а то и месяцы, прежде чем он решится взлететь в воздух.

Еще более несчастны в своем заточении обезьяны, особенно крупные, человекообразные. Это единственные животные, которые способны получить серьезные телесные заболевания на почве психических страданий. Человекообразные обезьяны в буквальном смысле слова могут умереть от скуки, особенно если животное держать в одиночестве в очень тесной клетке. Именно этой, а не какой-либо иной причиной легко объясняется тот факт, что детеныши обезьян превосходно развиваются у частных хозяев, где они «живут в семье», но сразу начинают чахнуть, если из-за слишком крупных размеров и опасного нрава воспитатель вынужден передать их в клетку ближайшего зоопарка. Именно такая участь постигла моего капуцина Глорию. Не будет преувеличением сказать, что содержание человекообразных обезьян может увенчаться успехом лишь в том случае, если удастся понять, каким образом можно предотвратить психические страдания нашего питомца в условиях неволи. На моем столе лежит удивительная книга, посвященная шимпанзе; она написана Робертом Йерксом, одним из главных авторитетов в области изучения этих замечательных обезьян. Из этого труда легко заключить, что психическая гигиена играет не меньшую роль в поддержании здоровья наиболее человекоподобных из всех человекообразных обезьян, нежели гигиена физическая. С другой стороны, содержание этих животных в одиночном заключении и в таких маленьких клетках, какие до сих пор отводятся для этой цели во многих зоологических садах, есть акт жестокости, который, несомненно, должен быть наказуем нашими законами.

Роберт Йеркс[41] в течение многих лет содержал в Апельсиновом парке во Флориде большую колонию шимпанзе. Животные свободно размножались и жили так же счастливо, как живут маленькие славки в моей вольере, и гораздо более счастливо, чем вы или я.

ПРИОБРЕТЕНИЕ ПИТОМЦА

Сердца берегите. Братья и Сестры –Изранит их коготь собачий острый.Редьярд Киплинг

Мало кто знает, какие существа могут служить подходящим и благодарным объектом наших забот. Вновь и вновь любители природы пытаются завести себе маленького питомца, и раз за разом эти попытки оканчиваются неудачей из-за неправильного содержания и неверного выбора животного. Кроме того, большинство наших торговцев не в состоянии оценить возможности покупателя и помочь ему советом при выборе покупки.

Начинающий любитель должен прежде всего четко осознать, чего он ждет от своего будущего питомца. Желание содержать животных в комнате проистекает от нашего общего стремления к единению с природой. Каждое живое существо – кусочек дикой природы, но не каждое может быть ее подходящим представителем в вашем доме. Все те животные, которых не следует приобретать, относятся к двум группам: одни не могут жить с вами, с другими вы сами не сможете жить. К первой категории принадлежат нежные, требовательные создания, чье здоровье трудно поддерживать в неволе; ко второй – подобные тем, которые уже описаны мною в главе «Животные как источник неприятностей». Значительная часть тех пленников, которых можно приобрести в зоомагазине, принадлежит или к первой, или ко второй разновидности. Подавляющая часть всех других – не слишком хрупких и не очень докучливых – настолько неинтересна, что хлопоты при их покупке и содержании не стоят затраченного времени. В особенности это касается таких «дежурных» домашних питомцев, как щегол, черепаха, канарейка, морская свинка, попугайчик, ангорская кошка, болонка и другие – все они чрезвычайно скучные создания, способные дать очень немного из тех радостей, о которых я попытаюсь рассказать. Поэтому оставим их и поговорим о действительно интересных животных. Наш выбор зависит теперь от ряда других обстоятельств. Насколько крепки ваши нервы, вынесут ли они много шума? Часто ли вы бываете дома и в какое время дня? Хотите ли вы просто принести в свою квартиру кусочек дикой природы, который будет напоминать вам, что мир состоит не только из асфальта, бетона и газовых труб? Или вы желаете заполнить несколько квадратных дюймов чем-нибудь, что не является делом рук человека? Наконец, может быть, вы надеетесь приобрести себе компаньона или верного друга?

Если вы жаждете видеть клочок натуральной растущей зелени и любоваться красотой живых существ – покупайте аквариум. Допустим, вам хотелось бы приятно оживить свою квартиру – в этом случае заведите парочку певчих птиц. Вы даже не представляете себе, как много домашнего уюта принесет в квартиру большая клетка с четой помолвленных снегирей. Тихая, хриплая и тем не менее благозвучная песенка самца действует удивительно успокаивающе. Его исполненное достоинства, размеренное и даже изысканное ухаживание, поистине джентльменская предупредительность в отношениях со своей маленькой супругой – все эти прелестнейшие картинки может дать вам комнатная клетка для птиц. Семена для корма стоят всего несколько пенсов, а немного зелени, необходимой изредка в качестве добавки к основному рациону, всегда легко достать.

Если же вам нужно личное общение, если вы одиноки и, подобно Байрону, хотите «знать, что существуют глаза, которые заметят ваше появление, и взгляд, вспыхивающий ярче при виде вас», – тогда берите собаку. Не думайте, что жестоко держать собаку в городской квартире. Будет ли счастливо животное или нет – это уже зависит от того, сколько времени вы сможете уделить ему и часто ли ваш питомец сможет сопровождать хозяина в его странствиях. Четвероногого друга не пугает необходимость терпеливо дежурить часами у двери вашего кабинета, если он будет потом вознагражден десятиминутной прогулкой в обществе воспитателя. Ваша дружба – это все для собаки. Но помните, это влечет за собой большую ответственность, потому что собака – не прислуга, которой вы легко можете дать расчет. Помните также, что жизнь вашего друга много короче вашей собственной, и грустная разлука неизбежна через десять или пятнадцать лет.

Если вас беспокоят такие перспективы, легко найти немало существ не столь высокого умственного развития, которые не будут так «дороги» вам в эмоциональном плане, но тем не менее смогут стать достойным предметом любви. Взять хотя бы скворца – обычнейшую птицу. Один очень находчивый человек назвал скворца «собакой бедняка». Это абсолютно соответствует истине. Птица эта имеет одну особенность, действительно роднящую ее с нашим четвероногим другом. Именно, скворец не может быть приобретен «в готовом виде». Очень редко случается, чтобы собака, купленная взрослой, действительно стала «вашей» собакой. Точно так же ваш ребенок почти никогда не будет действительно «вашим», если вы, богатые мужчина и женщина, предоставили его воспитание няньке, гувернантке или домашнему учителю. Личный контакт – вот что необходимо. Так что придется самому кормить и чистить птенчика скворца, если вы желаете иметь действительно любящую птицу. Неизбежные хлопоты отвлекут вас ненадолго. Все развитие молодого скворца, от момента вылупления из яйца и до приобретения им самостоятельности, происходит в течение всего лишь двадцати четырех дней. Если вы возьмете его из гнезда в возрасте около двух недель, то есть как раз вовремя, то весь процесс воспитания займет не более полумесяца. Все дело не слишком затруднительно – нужно лишь пять или шесть раз в течение дня с помощью пинцета наполнять подходящим кормом жадно раскрытый желтый клюв птенчика и тем же инструментом удалять с противоположной стороны помет, который заключен в аккуратную тонкую пленку, препятствующую ему растекаться и пачкать гнездо.

Таким образом, искусственное гнездо всегда будет оставаться чистым, и у вас не возникнет необходимости в новых «пеленках». Гнездо следует сделать из сена и поместить его в маленький ящичек, закрытый наполовину и повернутый таким образом, чтобы спереди было отверстие, через которое вы сможете просовывать руку с кормом. Такое убежище наиболее соответствует естественному гнезду скворцов. Сидя в такой колыбели, ваш скворчонок всегда будет в определенный момент поворачиваться гузкой к свету, и пакетики помета никогда не попадут в гнездо, даже если вы сразу не успеете подхватить их и унести. При отсутствии естественного корма скворчонок вполне удовлетворится кусочками сырого мяса, булкой, вымоченной в молоке, и мелко нарубленным крутым яйцом. В дополнение к этому рациону желательно давать ему немного земли или песка. Наилучшей, более естественной пищей являются земляные черви и свежие муравьиные яйца, если у вас есть возможность их достать. Такое изысканное меню необходимо только юному скворцу. Как только птица научится есть самостоятельно, она сможет употреблять в пищу почти любые остатки с вашего домашнего стола. Можно лишь настойчиво порекомендовать в качестве постоянного дополнения к обычному корму толченые зерна пшеницы или семена мака – от этого помет вашего питомца будет всегда сухим и почти лишенным запаха. Даже в маленькой комнате вы устраните всякий нежелательный аромат, если постелите на дно клетки слой торфяного мха.

Если скворец кажется вам слишком крупным и требующим чересчур много места, тогда позвольте порекомендовать чижа. Эту маленькую птичку удовлетворит самая скромная клетка. Чиж не требует особым образом приготовленного корма и вполне удовлетворит ваше жгучее желание иметь хорошего компаньона. Из всех известных мне мелких птиц только чижик, даже будучи пойман в зрелом возрасте, становится не только совершенно ручным, но и по-настоящему привязанным питомцем. Конечно, можно полностью приручить и других певчих птиц, добиться, чтобы они не боялись своего хозяина, садились ему на плечо и на голову и брали лакомые кусочки из его рук. С зарянкой, например, подобных результатов можно достигнуть в течение очень короткого времени. Однако, если вы научитесь глубже проникать в сознание животных и перестанете вкладывать ваши собственные мысли в мозг своего питомца, полагая, что он должен любить вас потому, что вы любите его, только тогда вы прочтете в темных загадочных глазах зарянки довольно-таки низменный вопрос: «Ради всего святого, когда же наконец я получу этого червяка?» Чиж, напротив, птица зерноядная, он лущит свои семена в течение всего дня, никогда не голоден по-настоящему, поэтому степень его заинтересованности в получении пищи гораздо меньше, чем у насекомоядных птиц. Дождевой червь в руке человека представляет несравненно больший соблазн для зарянки, чем для чижа – семена конопли на вашей ладони. В результате только что пойманная зарянка гораздо скорее начнет брать пищу из ваших рук, нежели чиж при прочих сходных обстоятельствах. Именно поэтому можно в удивительно короткое время приучить зарянку добровольно подлетать к своему хозяину. Чиж способен вести себя подобным образом только через несколько месяцев, но сделав однажды шаг к сближению, он отныне будет прилетать к воспитателю ради товарищеских отношений, а не в надежде на лакомство. Такого рода дружеская доверчивость несравненно более импонирует человеку, нежели чисто материальная, корыстная любовь зарянки. Как животное общественное, чиж способен на личную привязанность к своему воспитателю – это не дано зарянке. Есть немало общественных видов, которые могут переключать свои социальные импульсы на человека и вступать с ним в достаточно тесные отношения, но лишь в том случае, когда эти животные с раннего возраста воспитываются среди людей. Скворец, снегирь и дубонос[42] необыкновенно привязываются к воспитателю, а попугаи, гуси и журавли в этом отношении легко могут соперничать с собакой. Но все они окажутся безбоязненными и любящими друзьями семьи только в том случае, если будут взяты из гнезда маленькими птенцами. Почему чиж является исключением из этого правила и, даже пойманный взрослым, способен установить контакт с человеком – этого никто не знает.

Недаром я в первую очередь предлагаю содержать дома аквариум, снегиря, скворца или чижа. Они щедро отплатят вам за неизбежные хлопоты и при этом не потребуют больших сложностей в уходе. Конечно, существует множество видов животных, которые вполне доступны и столь же просты в содержании, и еще большее количество видов, немногим более придирчивых. И я настоятельно посоветовал бы начинающему ограничить себя именно такими существами и воздержаться от приобретения животных, по-настоящему требовательных.

Это качество – «легко содержащийся в неволе» – следует резко отделять от таких понятий, как «выносливый» или «стойкий». Содержание животных в научном смысле слова понимается мной как попытка создать нашим питомцам такие условия, в которых весь их жизненный цикл мог бы совершаться у нас на глазах в более узких или более широких рамках неволи. С другой стороны, те существа, которые обычно, по заблуждению, считаются простыми в содержании, на самом деле чрезвычайно выносливы и при небрежном уходе очень медленно умирают. Классическим примером может служить греческая черепаха. Даже при самом скверном обращении, в руках невежественного владельца бедное животное просуществует три-четыре года, а то и пять лет, прежде чем наступит неизбежная смерть; но, строго говоря, черепаха вступает на путь медленного умирания с первого же дня своего плена. Чтобы черепахи росли, размножались и процветали в неволе, им необходимо предоставить такие условия, которые невозможно создать в городской квартире. Насколько мне известно, никому до сих пор не удалось добиться настоящего успеха в разведении этих пресмыкающихся в нашем умеренном климате.

Когда я попадаю в комнату цветовода и вижу, что все его любимцы находятся в состоянии роста и процветания, тогда я чувствую, что нашел душевного друга. Совершенно не могу держать в своей комнате умирающие растения. Сильное камедевое дерево, здоровый филодендрон, скромная аспидистра, способные пышно разрастаться даже в меблированных комнатах, согревают мне сердце дыханием своей напряженной жизни, тогда как прекрасный рододендрон или нежный цикламен приносят в мое жилье призрак разложения. Как говорил Шекспир:

Если этот цветок отношенье небрежное встретит,Самый жалкий сорняк может прелесть его заглушить.

Меня не назовешь любителем срезанных цветов, хотя их быстрая смерть через обезглавливание трогает меньше, чем медленное умирание растений, лишенных естественных для них условий.

Подобный ход мыслей в применении к растениям может казаться преувеличением, но если дело касается животных – почти каждый согласится со мной. Смерть питомца должна пробудить жалость даже в таком сердце, которое мало склонно к состраданию. Все это обязывает брать на попечение немногих животных, способных действительно жить, а не умирать медленной смертью в тех условиях, которые вы можете им предоставить. Большую часть горьких разочарований, постигающих любителей комнатных животных и отбивающих у них охоту к такого рода занятиям, я приписываю именно неверному выбору первого питомца. Мертвый щегол, лежащий на полу своей клетки, вызывает гораздо более сильное и долго не оставляющее вас ощущение вины, нежели цветок, поникший в своем горшочке; и хозяин, мучимый угрызениями совести, клянется никогда больше не заводить птиц. Однако, если бы он с самого начала вместо щегла приобрел скворца или чижа, тот жил бы счастливо, может быть, целых пятнадцать лет. Щегол относится к числу тех немногих птиц, которые часто гибнут от «доброты» невежественного хозяина. Щегол нуждается в большом количестве семян, содержащих различные масла, и я сам едва ли взялся бы выходить только что пойманного пленника, не имея под рукой достаточного количества репейного или макового семени. Этот естественный корм можно заменить только давленой коноплей – именно давленой, потому что щегол не способен раскусить целое семечко конопли своим довольно слабым клювом. Среди моих знакомых есть очень мало добросовестных торговцев птицей, которые взяли бы на себя похвальный труд серьезно экзаменовать покупателей, прежде чем доверить им птицу, принадлежащую к достаточно требовательному виду.

Еще один маленький совет – на первый взгляд несущественный, но вполне заслуживающий внимания, – состоит в том, чтобы избегать больных животных. Ловите или покупайте лишь здоровых птиц, вынимайте их из гнезда или приобретайте у знающего человека. Если вы рассчитываете содержать животное достаточно длительное время, не берите ослабевших и найденышей, которых вам будут приносить. Выпавший из гнезда птенец, отбившийся от матери олененок и подобные им, оказавшиеся в руках человека по воле случая, – все они несут в себе зародыши смерти. Обычно эти существа настолько ослаблены, что спасти их сможет лишь человек, обладающий ветеринарным опытом. Это общее правило – ваш питомец действительно вознаградит вас на все сто процентов только в том случае, если будет стоить вам какой-то суммы денег, некоторых беспокойств или того и другого вместе. Вы должны почувствовать, что по-настоящему, настойчиво хотите именно это, вполне определенное животное. Но если представляется возможность приобрести ручную птицу или зверька, да еще относящихся к общественному виду, если известно, что они с юного возраста воспитывались в руках человека или же давно живут в неволе – тогда ловите случай, даже если ваша покупка будет стоить вчетверо или впятеро дороже по сравнению с диким животным того же самого вида.

Занятому городскому служащему, решившему завести себе маленького любимца, необходимо сопоставить свое собственное расписание с расписанием жизни своего нового жильца. Если вы уходите на работу с рассветом и возвращаетесь в сумерках, а конец недели привыкли проводить за городом, то певчие птицы доставят вам немного удовольствия. Сознание того, что, уходя из дому, вы хорошо позаботились о своих пленниках и теперь они, вероятно, весело распевают, дает слишком скудное удовлетворение. Если же в соответствии с вашим образом жизни удастся приобрести парочку ручных карликовых сов – этих прелестных маленьких полуночников – или каких-либо мелких ночных млекопитающих, чей «день» начинается как раз в то время, когда вы возвращаетесь с работы, в этом случае вы всегда сможете скрасить часы своего досуга. Любители животных почти не уделяют мелким млекопитающим того внимания, которого те вполне заслуживают. Из всех мелких млекопитающих торговцы регулярно приобретают для продажи, кроме одомашненных мышей и крыс, столь же одомашненную и потому мало интересную морскую свинку. В последнее время в зоомагазинах стал появляться еще один вид грызунов, который многими разводится в неволе. Зверька называют золотистым хомячком[43], и я настоятельно рекомендую его каждому, уставшему от интеллектуальных дневных занятий. Когда я пишу эти строки, шестеро неотразимых трехнедельных хомячат затеяли забавнейшие соревнования по борьбе. Толстые создания величиной с обыкновенную мышь образовали тесный клубок, они вновь и вновь с громким криком кувыркаются друг через друга, имитируя свирепую грызню, и устраивают бешеные гонки во всю длину своей клетки. Я не знаю других грызунов, чьи игры носили бы столь же «интеллектуальный» характер, как у золотистых хомячков, которые резвятся совершенно как кошки или собаки. Очень приятно, когда в вашей комнате живет существо, столь радостно отдающееся своим играм, исполненным совершенно необычайной грации.

Можно подумать, что золотистые хомячки были созданы специально для бедного горожанина, любящего животных. Зверек соединяет в себе все качества, которые делают домашнего питомца приятным сожителем. В то же время он почти лишен таких особенностей, которые были бы нежелательны в городской квартире. Ручной хомячок почти не кусается – по крайней мере не чаще, чем морская свинка или кролик. Правда, недавно родившую мамашу следует брать в руки с осторожностью, но опасения оправданы лишь в том случае, когда она находится около своего выводка. Если же самочка всего лишь в ярде от молодых, ее можно взять совершенно безнаказанно. Насколько приятно было бы держать в доме белку, если бы она не карабкалась без устали на все высокие предметы и не оставляла бы на них следы своих острых зубов! Золотистый хомячок почти не лазает и так редко грызет мебель, что ему можно позволить свободно бегать по комнате, не опасаясь заметного ущерба. Кроме того, внешне зверек – симпатичнейший маленький дружище: большие глазищи на толстой голове так лукаво всматриваются в окружающий мир, что взгляд их кажется гораздо более разумным, чем это есть на самом деле, а пушистая шубка ярко раскрашена в золотистый, черный и белый цвета.

В центре комнаты, около самого рабочего стола располагается ядро моего питомника золотистых хомячков – маленький террариум, откуда выводки молодых хомячат, достигших определенного возраста, с календарной регулярностью пересаживаются в просторные ящики, которые грозят в ближайшем будущем не оставить и клочка свободного места в моем кабинете. В террариуме живет заботливая мамаша с самыми юными своими отпрысками. Горячие поклонники редких и капризных животных могут сколько угодно высмеивать мою глубокую привязанность к этим прозаическим существам, ухаживать за которыми может любой пятилетний ребенок. Все дело в том, что для исследователя поведения животных вовсе не существенно, как дорого стоит объект наблюдений и насколько кропотливо его содержание в неволе. Хороший наблюдатель абсолютно лишен подобного честолюбия или по крайней мере должен быть лишен его. К сожалению, желание содержать самых нестойких существ, которых трудно сохранить в искусственных условиях, является самоцелью для многих любителей комнатных рыб и птиц. Интересы истинного исследователя должны определяться другим – много ли может дать то или иное животное в качестве объекта для наблюдений. В этом отношении скромнейшие золотистые хомячки значительно превосходят многие дорогостоящие и капризные виды. И действительно, мой взгляд гораздо чаще останавливается на маленьком террариуме с этими зверюшками, нежели на стоящей над ним вольере, содержащей наиболее редкий и ценный объект моей живой коллекции – парочку усатых синиц[44], насиживающих свои три яичка. При желании я и сам могу держать у себя наиболее требовательных и деликатных питомцев, и при этом весь их жизненный цикл будет разворачиваться перед моими глазами. Если бы вы смогли заставить усатых синиц размножаться в комнатной вольере или добились чего-либо равного по трудности этому предприятию, только тогда вы были бы вправе насмехаться над моими скромными хомячками и над тем удовольствием, которое они доставляют мне.

Конечно, опытный специалист может соблазниться желанием испытать себя в деле содержания каких-либо особенно мудреных существ – ведь в каждом из нас живет скрытое стремление к преодолению трудностей. В этом случае такая попытка объяснима, поскольку она имеет ценность эксперимента. Но если вы всего лишь начинающий, то вам необходимо взвесить все за и против, ибо ваше начинание может иметь конечным результатом только ничем не оправданный акт жестокости. Попытка держать в комнате чересчур нежных животных может быть оправдана лишь своей научной ценностью, если же ваше желание не более чем каприз, то оно становится сомнительным с этической точки зрения. Даже самый опытный любитель комнатных питомцев, перед тем как взять на себя заботу о каких-либо крайне прихотливых животных, должен вспомнить веление писаных и еще более строгих неписаных законов: вы не вправе лишать своего пленника ничего, что необходимо ему для поддержания телесного и психического благополучия. В первом порыве энтузиазма, вызванного очарованием и красотой нового животного, мы порой слишком торопимся возложить на свои плечи эту огромную ответственность. Энтузиазм вянет, а ответственность остается. И прежде чем мы успеваем осознать это, наша совесть обременена тяжелой ношей, от которой совсем не просто избавиться.

В миниатюрном мраморном бассейне, вода которого отражает изящную статую в углу нашей террасы, я более двух лет содержал парочку поганок[45] – маленьких ныряющих птиц, чрезвычайно интересных своим поведением и, кроме того, доставляющих большое удовольствие забавным внешним видом. Эти весьма специализированные нырковые птицы совершенно не способны стоять на сухом месте и при каждом шаге неуклюже переваливаются с боку на бок. В естественных условиях они вообще почти не оставляют воду, если не считать тех моментов, когда птички вскарабкиваются на свое плавающее гнездо. По этой причине мои питомцы вполне довольствовались своим маленьким водоемом и, однажды обосновавшись здесь и став ручными, оставались в доме по своей воле, так что даже не возникало необходимости в загородке, чтобы удержать их подле себя. Поистине, это был очаровательный уголок всей декорации нашего жилища.

К сожалению, эти прелестнейшие из известных мне домашних водоплавающих имели одну весьма неудобную особенность: они соглашались питаться только живыми рыбешками не длиннее двух дюймов и не короче одного! Несколько дождевых червей и кусочек-другой зелени, служившие дополнением к их строгой диете, не могли спасти их от голода даже в течение полусуток, если в это время птицы испытывали недостаток в живой рыбе. Несмотря на то что в моем распоряжении был большой подвальный аквариум с проточной пресной водой, а финансовая сторона дела не накладывала на меня ограничений, все же постоянное беспокойство об организации кормовой базы для поганок было сильным испытанием для нервов. Не раз и не два, весной, летом и зимой я в отчаянии носился из одной лавки в другую или в таком же состоянии долбил проруби во льду маленьких прудов вдоль берега Дуная, обещавших дать мне немного мелкой рыбешки. Все это проделывалось из одного только опасения, что могут наступить дни «безрыбья», которые, несомненно, повлекли бы за собой гибель моих поганок. Я не мог расстаться с этими «карманными лебедями», но, несмотря на охватившую меня печаль, вздохнул с облегчением, когда в один из прекрасных летних дней эта парочка покинула меня, найдя выход через открытое окно веранды.

Одна из самых изнурительных пыток, которой вы можете подвергнуться в своей комнате, – это постоянное трепыхание крыльев птицы, бьющейся от робости в клетке. Вы приобрели зяблика – он миловиден и красиво поет. Поскольку вы хотите не только слышать пение, но и видеть самого певца, то, не задумываясь, убираете полотняное покрывало, которым прежний владелец, опытный знаток зябликов, предусмотрительно задрапировал клетку. Птица принимает перемену как должное и поет, как прежде, но лишь до тех пор, пока вы не двигаетесь. Вы можете отважиться только на самые медленные и осторожные движения, в противном случае обезумевшая птица остервенело швыряет свое тельце на прутья клетки, так что вы начинаете опасаться за ее голову и оперение. Поначалу вы думаете, что пленница привыкнет и станет ручной, но здесь вы глубоко заблуждаетесь. До сих пор мне приходилось видеть только нескольких зябликов, которые привыкли к человеку, беспечно расхаживающему около самой клетки. Вы даже не представляете себе, к чему может привести необходимость неделю за неделей избегать всякого торопливого движения в своей собственной комнате. Понимаете ли вы, что значит не решаться даже передвинуть стул, ибо глупое создание может при этом повредить недавно отросшие перышки на голове. Совершая едва заметное движение, вы неизменно коситесь на клетку с зябликом и содрогаетесь от опасения, что сейчас начнется это дьявольское трепыхание.

Многие перелетные птицы бьются по ночам в тот период, когда они должны совершать свои миграции. Пусть клетка снабжена мягким матерчатым потолком, не позволяющим птице нанести себе серьезные повреждения; но даже в этом случае подобные ночные упражнения – вещь достаточно мучительная не только для пленницы, но и для того, кто спит в одной комнате с ней. Птица штурмует решетку своей тюрьмы не потому, что она хочет лететь куда-то. Просто она просыпается, не может заснуть и начинает перепархивать по жердочкам. Она ничего не видит в темноте, поэтому вновь и вновь слепо натыкается на стенки клетки. Против подобного ночного беспокойства есть только одно средство – установите внутри клетки крошечную электрическую лампочку. Она не должна гореть ярко – тусклого света вполне достаточно, чтобы ваша питомица видела прутья клетки и свои жердочки. Только открыв этот рецепт, я смог гарантировать себе спокойный ночной отдых и полное удовлетворение от комнатных славок.

Вероятно, мне не удастся надежно предостеречь человека, претендующего на звание знатока птиц, от недооценки назойливости птичьего пения, которое вне дома звучит для нас нежно и мягко. Когда здоровый самец черного дрозда запевает в помещении, оконные стекла дребезжат, а чашки начинают легкомысленно отплясывать на чайном столике. Песни различных наших славок и большинства вьюрков[46] звучат в комнате не слишком громко – пожалуй, за исключением зяблика, который может раздражать вас постоянным повторением своей звонкой трели. Вообще говоря, нервные люди должны тщательно избегать тех птиц, чья песня представляет собой простое повторение одной неизменной строфы. Кажется почти непостижимым, что есть люди, способные не только терпеливо относиться к перепелу, но приобретающие его специально ради его навязчивого «пик-пер-вик». Представьте себе несколько страниц этой книги, сплошь исписанных этими тремя слогами, и вы получите исчерпывающее представление о песне перепела! На открытом воздухе этот крик может быть приятен, но в стенах комнаты он оказывает на меня такое же действие, как звук надтреснутой граммофонной пластинки, на которой иголка патефона постоянно останавливается в одном и том же месте.

Но самое большое испытание для нервов – это страдание комнатных животных. Хотя бы только по этой причине, не говоря уже о других, более высокого этического порядка, настоятельно рекомендуется приобретать представителей лишь таких видов, которые легко сохраняют здоровье в искусственных условиях. Попугай, больной туберкулезом, приносит в дом такую же атмосферу несчастья, как умирающий член семьи. Если ваш питомец, вопреки всем принятым предосторожностям, все-таки неизлечимо заболел, вы должны без колебаний оказать ему акт милосердия – тот самый, в котором врач в подобной же ситуации вынужден отказать смертельно больному человеку.

У всех живых существ способность страдать находится в прямой зависимости от уровня их развития, и более всего это относится к страданиям духовным. Наименее развитые животные, такие, как соловей или мелкие грызуны, переносят тесное заточение несравненно легче, чем ворон, попугай или мангуста[47], не говоря уже о лемурах и обезьянах. Если вы содержите одно из этих разумных животных и хотите предоставить ему истинно гуманное обращение, то должны время от времени позволить ему побегать на свободе. Такой случайный «отпуск» из клетки, если противополагать его постоянному заточению, кажется на первый взгляд несущественным облегчением судьбы вашего пленника. И тем не менее подобное послабление неоценимо способствует психологическому благополучию животного. Различие между животным, постоянно пребывающим в своей клетке, и тем, которому временами предоставляется относительная свобода, столь же велико, как между жизнью каторжника и рабочего, постоянно стесненного своим зависимым положением.

Предоставить свободу? А не скроется ли немедленно ваш пленник, не убежит ли или не улетит прочь? Как раз такой исход кажется наименее вероятным. Все животные, за исключением наиболее низко стоящих на эволюционной лестнице, строго последовательны в своих привычках и любой ценой стремятся поддержать установившийся образ жизни. Именно по этой причине каждое животное, которому неожиданно предоставляется свобода после длительного заключения, вскоре обязательно вернется в свою тюрьму, если только сможет найти обратный путь. Большинство певчих птиц, обычно содержащихся в клетках, слишком глупы для этого. Лишь немногие мелкие воробьиные, например домовой воробей или береговая ласточка, обладают достаточным чувством пространства, чтобы найти дорогу через окно или дверь дома. Они же – единственные из мелких птиц, которым можно предоставить привилегию свободно вылетать из дому. Необходимо только помнить, что такие ручные птички, летающие на свободе, из-за своей доверчивости подвержены особым опасностям, гораздо более обильным по сравнению с теми, что угрожают их диким собратьям, относящимся к тому же виду.