Песни народов Северного Кавказа

Настоящие народные песни гор и степей похожи на птиц, ясным утром вылетающих в синий простор неба и парящих над белыми вершинами, зелеными долинами и широкими просторами раздольной степи, счастливых своей свободой. Создателями этих песен несомненно были крестьяне, пахари и пастухи, которым не всегда хватало даже ячменного хлеба и кусочка сыра, но совести хватало всегда.

Песни о народной жизни, о судьбе трудящегося человека, о его чаяниях и надеждах, о борьбе за лучшую жизнь, о радости и горе, любви и ненависти составляют золотую сердцевину изустной поэзии народов Северного Кавказа. Труженику и в горах и на равнине, как и повсюду, жилось трудно. Когда он попадал под власть князей и алдаров, ханов, ноёнов, беков и биев, то его всячески грабили и унижали. Кто только из имевших власть и силу не пытался лишить его хлеба и унизить его, кто только не топтал копытами коня скудный посев крестьянина, не отнимал его скот и не сжигал его жилье! Это делали и местные феодалы, и хищные завоеватели, и царские ставленники. Хлеб его бывал не только скудным, но очень часто и горьким. И обо всем этом он слагал свои правдивые песни, простые, как очажный камень или плетень, чистые и честные, как хлеб его и совесть.

Такой именно и дошла до нас «Батрацкая песня», которую сложил кабардинский пахарь или пастух. Его живой и горестный голос мы слышим из темноты ночи или из-за гор, окутанных туманом:

Мочит травы не роса, Не ручей течет — Чем длиннее полоса, Тем обильней пот. Ой, хозяйская мошна Велика. Ой, ты бедная спина Батрака!..

Этот живой голос крестьянина-батрака, который донесла до нас песня, разумеется, трудно услышать со страниц ученых трактатов о тяжелом прошлом народов гор и степей. Только в песнях сохраняется живая летопись жизни, сердечных устремлений, радостей и горестей, мечтаний и надежд народа. При этом народная жизнь всюду имеет почти одинаковые или аналогичные проявления. Вот осетинка-труженица вторит кабардинскому батраку в песне женщин, изготовляющих бурку:

Бурка, стоящая, ой, не дешево, Для плохого или для хорошего? Эта бурка из руна заветного Для богатого, а не для бедного. Может быть, поймет богач, как тяжко нам, Может быть, зарежет он барашка нам. А барашка пожалеет, может, нам, Так по миске каши хоть наложит нам. Может быть, и каши пожалеет. Сытый, разве нас он разумеет?

Есть одна поговорка почти у всех горских народов: «Здоровый не разумеет больного, сытый — голодного». И об этом сказано во многих горских песнях. Какая жизнь — такие и песни. Правдивость, верность действительности — вот в чем сила народной поэзии. Этим она и подкупает, в этом секрет ее долговечности.

О страшной мести доведенного до отчаяния слепого крестьянина Атабия мы уже говорили, но вот строки песни о бедственном его положении, вынудившем его к крайней форме мести:

Жарят-варят и ждут именитых господ. Что ни день, что ни ночь — пир горою идет. Пьют-гуляют богатые гости, Атабию бросают лишь кости. Стар бедняк Атабий — кости не разгрызет.

Именно оскорбления и унижения довели старика до крайнего озлобления и мести. Ничего другого ему не оставалось: или смириться, потерять честь и достоинство, или страшной местью отплатить своему мучителю.

Народные песни о крестьянской доле с обнаженной правдивостью повествуют о подлинной жизни, полной противоречий, трагедий, бед и горя трудящихся людей. Вот другое свидетельство о бедах горского крестьянства, которого одинаково жадно обирали и «свои» богатеи и царские власти. В кабардино-черкесской песне «Жалоба крестьянина» бедняк горько сетует:

Сеем кукурузу мы, Да не мы едим. Ни тюрьмы, ни сумы Мы не избежим.

Горькие и правдивые слова этой песни подобны камням, которыми бедняку хотелось бы забросать своих грабителей.

Однако ограбленные крестьяне не только жаловались на свою судьбу. Ненависть как к местным феодалам и «сельским паукам» (так называл Коста Хетагуров представителей кавказской местной буржуазии — кулаков, землевладельцев), так и к царским сатрапам занимала не меньшее место в его эмоциональном мире, чем горькие жалобы на судьбу. В только что цитированной песне говорится:

Бедному да слабому Нет нигде пути. Ходит писарь с грамотой, Говорит: «Плати!» Загалдят начальники Громче индюков, — За долги вчерашние Заберут быков… …Неужели, господи, Не сожжет заря Все законы черные Белого царя!

Судьба бедного крестьянина одинакова везде: и в Осетии, и в Кабарде, и в Балкарии, и в Ингушетии, и в Калмыкии. Отовсюду слышится голос одинокого и неприкаянного человека, бедного и забитого, всеми гонимого. Одиночество и неустроенность пронизывают все горские песни-жалобы на судьбу.

Из далекой Сибири слышится жалоба ингуша, закованного в кандалы («Песня каторжника»). И это понятно: репрессии царских властей на Кавказе с особой яростью обрушивались на ингушей. Коста Хетагуров в одной статье указывал, что для царских опричников чуть ли не каждый ингуш — «кандидат на виселицу».

В чеченских песнях-жалобах та же тоска одиноких и неустроенных людей. То, что они на воле, не меняет сути социального самочувствия. В одном случае песня сравнивает судьбу простых людей с судьбой заблудившихся оленей:

Сколько оленей блуждает, отбившись от ланей, Не опуская своих горделивых голов, Сколько их ищет на склонах скупых пропитанья, Сколько с тревогой глядит из-за скал и стволов. …Здесь, на земле, где не сбудутся наши желанья, Разве, джигиты, мы с вами томимся одни?..

В другом случае неприкаянность человека отождествляется с одиночеством волка, завывающего «на склоне далеком тоскливо»:

Странники мы, мы на этого волка похожи. Голодны ль, сыты ли, воем по-волчьи мы тоже.

В калмыцких жалобах появляется и другой мотив: человек в поисках своей доли отрывается от родных и любимого края, и нет ему возвращения, жизнь его проходит в тяжком труде, на чужбине, без людского участья, в безысходном одиночестве. Вот калмык-рыбак, работающий по найму, тянет сеть и с глубокой печалью вспоминает о родной матери, любимой девушке и, наконец, о всей своей жизни, которая уходит, словно кровь из открытой раны, капля по капле, день за днем:

Кожу трет веревка, кожу рвет. Кровь течет, на солнце запекается. Я гляжу, как кровь моя течет, И вся жизнь моя мне вспоминается.

И та же мысль в «Песне, пропетой матери» — ушел молодой человек на заработки, искать лучшей доли, но даже на возвращенье домой у него не стало надежды:

На Манги, где камыши стеной, Малого козленка кличет мать. Возвратиться думал я весной, Но теперь до матушки родной Мне уж никогда не доскакать.

В ногайском «Плаче о бедняке» это чувство одиночества и беспомощности выражено еще более обнаженно: бедняк отвергнут даже близкими родичами — даже на его похороны никто не приходит:

Нету добра, что можно забрать, Нету скота, чтоб отогнать. Нет ни сестры, ни брата, ни свата У человека, что жил небогато. Остались сироты, осталась вдова, Вот я и плачу, живая едва… Бедность и горе — наше проклятье. Если ты беден — где сестры, где братья? Нету при мне человека родного, Чтоб услыхал мое горькое слово.

В крестьянских песнях-жалобах на судьбу есть один цикл, который резко выделяется своей трагической интонацией. Это песни о горькой доле женщины. Как ни трудна была жизнь в крестьянской среде (доля батрака, безземельного пахаря, пастуха, гонимого всеми труженика), женская доля была самой невыносимой. В системе патриархально-родовых и феодальных отношений, адатов старины на долю женщины выпадало самое тяжкое бремя, самой бесправной личностью в этой системе отношений была женщина.

Дело не в том, что у народов Северного Кавказа было какое-то особо неблагожелательное отношение к женщине или обычаи старины ставили ее в какое-то неоправданно унизительное положение. Дело обстояло гораздо сложнее. В обычаях старины было много такого, что и поныне вызывает уважение. Известно, что у горских народов считалось позором бить женщину. Девушка в отцовской семье была самой опекаемой и вольной личностью, вся тяжесть полевых работ ложилась на плечи мужчин. Женщине, особенно пожилой, выказывали всяческое уважение: входит женщина в дом, и все мужчины обязательно встают; если мужчина идет рядом с женщиной, то обязательно ей уступает место старшего, то есть идет с левой стороны; когда решаются серьезные дела (женитьба сына, замужество дочери, примирение кровников и т. д.), то мнение женщины учитывается обязательно. Не только брань и сквернословие, но даже двусмысленного слова сказать при женщине никто не мог себе позволить, иначе он подвергал себя всеобщему осуждению. И больше того, оскорбление женщины (матери, сестры, жены) даже словом никогда и никому не прощалось, тогда как юноша-горец, получив от старшего пощечину, обязан был вынести это молча, предоставив старшим в роду разобраться в причинах вражды. До какой бы ярости ни дошли дерущиеся мужчины или кровники, стоило появиться женщине и бросить свою шаль между ними, как они молча вкладывали кинжалы в ножны и расходились. По обычаю горцев женщине не полагалось заниматься тяжелым физическим трудом. Косить сено, пахать землю, пасти скот, валить деревья в лесу и возить дрова на арбах — было делом мужчин, хотя и женщинам хватало забот в крестьянском хозяйстве.

Надо к этому добавить, что мать оставалась самым близким и самым уважаемым человеком для сына, даже когда он становился седобородым мужчиной. Мать с ее опытом и мудростью была первой советчицей сына до конца своих дней. Одна весьма показательная деталь: в осетинских героических песнях погибающий герой в свой смертный час обращается только к матери, но не к отцу, не к брату и не к любимой или сестре. Мать и в песнях выступает как высший авторитет в нравственном сознании горцев.

И все же в обычаях горских народов, в системе прав и обязанностей мужчины и женщины, освященных традицией, был один пункт, который унижал человеческое достоинство женщины, ставил ее в зависимое положение от воли мужчины — отца, брата, мужа. Это право отца и брата выдать замуж дочь, сестру по своему выбору. Собственно, вся судьба дочери, сестры решалась по усмотрению отца, брата. Сердечное влечение, личный выбор женщины ничего не решали в ее судьбе. Разумеется, желание дочери, сестры отвергали не всегда, речь идет о принципе, о праве, которым обычай наделил мужчину, отдав на его субъективное усмотрение решающий шаг в судьбе женщины. Это делало женщину бесправной и во многих случаях несчастной. Порой суровая воля обычая ставила ее в трагическое положение. Именно об этом говорят песни-жалобы на свою судьбу женщин всех без исключения народов Северного Кавказа. Дело было, конечно, не в злой воле мужчин, отцов и братьев, все зло заключалось в том, что на добрую волю отца и брата оказывало сильное давление их материальное положение — ведь жених платил за невесту калым. И во многих случаях размер калыма оказывался решающим моментом в выборе отца и брата, индивидуальные достоинства жениха, взаимоотношения жениха и невесты ничего порой не значили. Правда, у некоторых народов решающим фактором оказывалось приданое, но это не меняло сути дела: судьба женщины оставалась одинаково трагической.

Между кабардинкой Адиюх и ее возлюбленным встали сословные предрассудки. Молодые люди решили перешагнуть их, но случайное несчастье обернулось трагедией. Девушке, бежавшей с любимым, нет приюта даже на кладбище рода — она проклята родными. Великая любовь породила великую трагедию, равную трагедии Ромео и Джульетты.

Осетинку Софию родной брат-офицер проиграл в карты — мусульманку выдали за ненавистного и совершенно незнакомого христианина. В великой скорби она сложила о своей несчастной судьбе песню-плач. По горским обычаям, для сестры нет ближе человека, чем единоутробный брат, любовь сестры считается ни с чем не сравнимой. Это закреплено в пословице: сердце сестры обращено к брату, а сердце брата — к лесу. Но как ни велика любовь сестры к брату, она, София, проклинает его.

В карачаево-балкарской песне о Белой Батай ее бедный возлюбленный ропщет:

Твой отец неумолим. За тебя дают калым. А добро, кому оно некстати? Взял отец сто пять голов: Сто баранов, пять ослов, Да еще возьмет шестого — зятем.

В ингушской «Песне насильно выданной замуж» вновь судьбу девушки решает злая воля братьев:

Что же вы, братья, меня погубили, Мужу постылому бросив бесчестно, Чтобы ночами мне плакать в бессилье, Чтобы завидовать мертвым невестам?

В ногайской песне «Увяла я, несчастная» девушка, насильно выданная за старика, проклинает своих родичей, сватов, муллу, освятившего брак авторитетом Корана:

Решили: выходить мне надо За старика, что мне постыл. Пусть сгинет всё большое стадо, Что за меня он заплатил. Цвела я, роза красная, Увяла я, несчастная.

Ту же жалобу слышим в калмыцкой песне девушки, все так же насильно выданной замуж:

Чистокровного коня На базаре продают. Замуж, бедную, меня За чужого отдают. Конь с подрезанным хвостом Своему седлу под стать. Как решились мать с отцом Старику меня отдать?

В чеченской «Девичьей песне» тот же мотив разлуки любящей с любимым:

Для меня ты хорош, но отец мой проклятый На меня не глядит: Мол, для нашей семьи ты жених небогатый, Мой отец говорит.

И наконец, горький плач абазинки Минат, дочери Кянджа Кыны, ставшей жертвой произвола богатых Лоовых. Бесправную женщину похищают запросто — ведь то, что продается (а калым превращал заключение брака в простую куплю-продажу), то вполне можно и похитить, насилие родственников заменялось здесь насилием жениха, а суть дела оставалась та же. Только к несправедливости обычая добавился антигуманизм сословных привилегий — ведь бедняк Кына не может отомстить своим обидчикам. Потому Минат проклинает:

Этих Лоовых черных Пусть настигнет беда… Пусть аллах уничтожит Их на все времена — То, что сделать не может Мой родитель Кына.

В этом хоре трагических голосов ясно слышен вековечный протест женщины против несправедливости обычая, ставшего общепринятым законом у народов Северного Кавказа в дореволюционное время. Поэзия и в данном случае выступает в своей гуманистической роли — против бесправия и угнетения, за свободу и равноправие, против произвола. Там, где никто не смел переступать обычай, поэзия обличала несправедливость и вместе с обиженными и покоренными силой людьми плакала навзрыд. Изменить обычай песня не могла, но она не мирилась с его неправотой и антигуманизмом, обличала его, обращаясь к совести и разуму потомков.

Песни-жалобы на судьбу, песни-плачи говорят о невыносимо тяжелой доле народа на протяжении веков. Собственно, и героические песни повествуют о том же, только их герои не жалуются, а насмерть бьются за свои права. И все же самой характерной, глубинной чертой песен народов Северного Кавказа является оптимистическое восприятие жизни их творцом — народом.

Великий поэт народ, изливая в песнях свою боль и горе, свои беды, нужду и неприятие угнетения, оплакивая павших на поле боя и умерших от невыносимых страданий, никогда в безнадежности не опускает рук. Его печаль не переходит в пессимистическое отрицание самой жизни. Он никогда не считает жизнь ненужной и бессмысленной. Тяжко и беспросветно существование на обозримом в течение одной человеческой жизни временном пространстве, но человек призван жить и делать свое дело — пахать землю, пасти скот, возводить себе жилье, растить детей, защищать от врагов свой очаг и землю, на которой родился и вырос, которую унаследовал от отцов и дедов; жить, как бы трудно ни приходилось; жить, побеждая и горе и нужду, вопреки всем несчастьям и невзгодам. Таков, по мнению народа — величайшего поэта всех времен, — долг человека на земле. Трудиться и жить — вот основа философии крестьян гор и степей Северного Кавказа, сложивших песни, представленные в этой книге. Вся их жизнь, сердечные порывы и мудрые размышления были связаны с землей и небом, с горами и степью, с травой и колосьями, с камнем и деревом, с дождем и снегом, с солнечным и лунным светом, с водой бурных и медлительных рек, с огнем, горевшим в очагах, — словом, со всем, что было им дорого. А им были дороги не только колосья на земле, но и звезды над горами в голубых небесах. Эти люди были всеми корнями крепко связаны с землей, и песни их похожи на своих творцов.

Оптимизм народного восприятия действительности особенно ярко и зримо сказался в песнях юмористических и сатирических, в шутке. Юмором пронизаны также многие бытовые и обрядовые песни. На долю людей во все времена выпадало немало горя и бед, тягот и невзгод. Но народ думал, что обязанность человека все это выносить стойко и мужественно. И чем мужественнее и достойнее преодолевает человек выпавшие на его долю невзгоды, тем больше заслуживает он высокого звания человека. И опорой человеку в этом единоборстве с суровыми обстоятельствами жизни служили не только те произведения фольклора, в которых прямо воспевается мужество и героизм, но и песни шуточные и бытовые — замечательное явление народного гуманистического творчества, народной художественной фантазии и воображения.

Горские народы, равно как и степные, высоко ценили юмор, смех, добродушную шутку. Это было спасением от тягостного уныния, становилось ничем не заменимой поддержкой в тяжкий час, избавляло от горестного состояния души. В горских аулах с особой любовью относились к шуткам, прибауткам, веселой игре словом, отсюда бережное отношение к балагурам, острословам и забавникам. Не зря любили повторять здесь восточное присловье: один шутник, едущий по улице на осле, для человеческого здоровья нужнее сотен врачевателей. Юмором, шуткой, веселым словом и песней, рожденной в душе мастера, народ врачевал свои раны, поддерживал свое духовное здоровье. Эту свою миссию песни юмористические, бытовые и шуточные выполняют и по сию пору.

6

Большое место в песенном репертуаре народов Северного Кавказа занимают, как и у всех других народов, песни любви. Пели их, да, пожалуй, и создавали преимущественно молодые горцы и горянки. Но слушать их любили и любят даже старухи и старики. И это вполне понятно: нет, видимо, людей, которые бы не любили или не любят. Можно сказать, что если не мир вообще, то, во всяком случае, поэтический мир держится на любви, подобно тому как, по повериям горцев, земля держится на рогах волов.

Великим чувством любви согрета вся мировая поэзия. Это относится и к простым народным песням, и к шедеврам Шекспира и Пушкина. Любовью жив очаг поэзии всех народов — и великих, и малых. Песнями о любви прославлены многие мировые поэты, в ряду которых можно назвать и итальянца Петрарку, и армянина Саят-Нову, и иранца Хафиза. Любовью рождены такие бессмертные творения, как библейская «Песнь песней», «Тристан и Изольда», «Лейли и Меджнун», «Витязь в тигровой шкуре» и многие другие.

Чувство любви — это тот неиссякаемый родник, к которому припадают все талантливые поэты. И в этом заслуга женщины, ее красоты, ее ума и сердца, ее высокого человеческого достоинства. Любовь к женщине вдохновляла и скромного горского ашуга, и прославленного европейца Гёте. Этому чувству покорны все человеческие сердца. И если женщину притесняли и унижали, а такого позора не избежал ни один народ и ни одна эпоха в прошлом, то в этом нет вины поэтов. Напротив, поэты своей песней любви к женщине как бы искупали вину человечества перед ней. Они так воспели женщину, что ей могут позавидовать и звезды. И в этом мировом хоре певцов любви и женщины звучит и прекрасный голос безымянных поэтов народов гор и степей Кавказа. Они сложили о любви и женщине полные жизни и света песни.

Песни любви всех народов, представленных в этой книге, отмечены исключительной искренностью, возвышенностью, простотой и глубиной чувства. Они покоряют безудержным наплывом эмоций и в то же время безыскусственностью и целомудренностью поэтического высказывания. В этом смысле им может позавидовать любой большой лирический поэт. В благородстве и простоте чувства и образного языка им трудно найти равных даже в большой поэзии.

Песни эти в подавляющем большинстве построены на простых сюжетных ситуациях, как и в обычной любовной лирике. И если что и осложняет эти коллизии, так это специфические условия исторического бытия народов северо-кавказского региона. Особый драматизм содержанию этих песен придают, во-первых, сословные предрассудки, порой встававшие неодолимой преградой на пути влюбленных, а во-вторых, имущественные, вещные отношения — калым или приданое, освященные традицией и разрушающие тот гармоничный мир, который стремятся возвести любящие. Иногда такой враждебной чувству любви силой становятся родовые распри. И все это вкупе создает в любовной лирике горских народов атмосферу напряженного драматизма и придает этому самому светлому человеческому чувству оттенок трагической обреченности.

И все же во многих песнях есть и юмористические нотки, и готовность преодолеть любые преграды на пути к любимой или любимому. Поразительно, что наиболее мужественной и решительной в сложной ситуации оказывается героиня песни, а не герой. Женщина смело идет навстречу своему чувству и счастью, готова бросить и семью и дом, обречь себя на проклятье родных, только бы реализовать свою заветную мечту — быть с любимым.

Песни любви, представленные в этой книге, в большинстве случаев — песни неразделенной и безнадежной любви. Поэтому в них много печали и горечи, но само чувство в них проявляется с такой полнотой и жизненной силой, так благородно и просто, что песни не производят на слушателя угнетающего впечатления, а, напротив, вызывают у него ощущение такой силы и мужества, такой красоты и духовного здоровья, что невольно верится в конечное гармоничное разрешение самых драматичных коллизий.

А самое главное впечатление от песен любви народов Северного Кавказа — рыцарски благородное отношение к женщине, к ее красоте и сердечным порывам. В песенном творчестве горцев женщина воспета сильно и красочно, с редкостной эмоциональной мощью, исключительно образно. Любовь в этих песнях предстает перед нами во всей полноте и сложности — с болью и радостью, тоской и ожиданием, с горечью несбывшихся мечтаний и упоением разделенной любви. Читая эти песни, невольно проникаешься чувством благодарности к творцам их — безымянным поэтам горских народов, восхищенно внимая их высокому искусству.

Рано или поздно, с любимым или постылым мужем, женщины гор и степей Кавказа становились матерями. Быть может, они забывали к тому времени те горячие и чистые слова любви, пахнущие цветами и плодами, которые им говорили любимые и любившие их юноши, а может быть, помнили их всю жизнь, но наступало время растить детей, выводить их в люди, как орлят в чистое и грозное небо, и горянка-мать пела над колыбелью такие же нежные и незамысловатые песни, полные радости и надежд, какие поют все матери на свете.

Колыбельные песни столь нежны и сердечны, что кажется, словно горские матери всю нерастраченную силу души вложили в них. Эти колыбельные пелись с невыразимой любовью и тревогой за ребенка. В них ощущается не только любовь и тревога матери, но и ее чуткое сердце, чувствующее и созревание колоса, и шуршание дождя в ветвях чинары перед рассветом, когда она вставала и, босая, мягкими шагами шла к колыбели дать грудь проснувшемуся ребенку.

В колыбельных песнях — человечнейшая сущность жизни, которая не поддается объяснению и толкованию. Ее покоряющая сила неотразима, в ней — материнское сердце, которое вместило всю радость и все горе мира, всю нежность и все тревоги на земле. Такая слитность нежности и тревоги в колыбельной песне, видимо, объясняется тем, что мать качала колыбель, тихо напевая, и в тот час, когда ее муж, отец ребенка, мирно спал глубоким сном пахаря, и в ту ночь, когда он уже лежал в той земле, которую пахал, а она глотала слезы, но нельзя было выплакать свое горе — смущать праведный сон ребенка.

Ребенок вырастал, становился мальчишкой, подпаском, пастухом, юношей, и с младенческих дней до отроческого возраста его сопровождала поэзия, объяснявшая ему мир простого крестьянского бытия. Детские песенки до сих пор остаются любимым чтением в школе и любимыми песнями детворы горских народов. Созданные в давние времена, они сопровождают все поколения горских детей. Они и забавны и поучительны, порой смешны, но всегда поэтичны. Гуманистический смысл их преподносится в такой непринужденной поэтической форме, что он естественно становится формирующим началом нравственного мира ребенка. Но детские песни и взрослому человеку доставляют большое наслаждение своей поэтической сутью и артистизмом формы.

7

Песни, собранные в этой книге, были созданы в подавляющем большинстве в дореволюционное время. В советские годы народно-песенная традиция не оборвалась, но и дальнейшего развития не получила. Дело в том, что народы Северного Кавказа до революции были большей частью бесписьменными. Вся их художественно-творческая энергия проявлялась в фольклорных произведениях — сказках, песнях, пословицах, преданиях и т. д. В советское время народы получили письменность, были созданы газеты, книжные издательства. Выдающиеся народные таланты получили возможность стать профессиональными художниками. Таковы, к примеру, Бекмурза Пачев, Цуг Теучеж и др.

Все это способствовало тому, что создание новых песен стало делом профессиональных поэтов и музыкантов. Правда, в первые десятилетия традиция была еще сильна и народные певцы создали немало отличных песен о героях гражданской войны, о Ленине и его соратниках, руководивших борьбой за установление советской власти на Северном Кавказе, особенно о Кирове и Орджоникидзе. Но в дальнейшем профессиональная литература и музыка постепенно вытесняют интерес к созданию новых народных песен. Ныне лишь изредка создаются песни в традициях старой героической и любовной лирики. Так, был создан целый ряд современных лирических песен и песен о героях Великой Отечественной войны.

Однако старая народная песня и ныне живет полнокровной жизнью. Народ по-прежнему любит и поет свои песни. Все жанры народной лирики остаются в живом эстетическом обиходе народа. И обрядовые, и охотничьи, и трудовые, и героические, не говоря уже о любовных и детских песнях, вызывают самый живой интерес у слушателя. Их поют ныне, может быть, даже больше, чем в старину. Они широко популяризируются кружками художественной самодеятельности, ансамблями песен и плясок, по радио и телевидению, на театре. Самое лучшее в песенном и музыкальном фольклоре народов Северного Кавказа ныне приобрело национальное звучание. В эпоху феодально-патриархальной замкнутости многие жемчужины народно-песенного фольклора оставались произведениями местного значения — их пели в одном ущелье, в одном районе и т. д. Ныне все музыкально-песенное наследство прошлого бережно и систематически собирается и пропагандируется, поэтому можно говорить о новой жизни народной песни прошлых эпох. Творческие же традиции народной песни используют и продолжают на высоком профессиональном уровне композиторы и поэты, выросшие в советское время.

Народные песни советского периода по образному строю, пожалуй, мало чем отличаются от старой героической, любовной и бытовой песни. Единственная отличительная черта, которая заметна и на первый взгляд, — это новое восприятие действительности, чувство уверенности в победе справедливости, упоение героическим действованием во имя свободы, победная, мажорная атмосфера, пришедшая на смену трагически-горестной интонации старой героической песни. Художественная же ее структура в принципе не претерпела никаких изменений. Это и понятно, для этого не было времени — песни создавались по горячим следам событий гражданской войны или же вскоре после победы и окончательного установления советской власти на Северном Кавказе. Старая песенная традиция тогда вполне справлялась с новыми идейно-эстетическими функциями, но позднее уступила их произведениям, созданным на более высокой ступени музыкального развития народа.

8

О художественных особенностях песен, представленных в этой книге, сложно говорить по многим обстоятельствам. Во-первых, песни эти многообразны по жанру (обрядовые, трудовые, охотничьи, героические, любовные, шуточные, бытовые, колыбельные, детские), а у каждого жанра свои структурные особенности. Во-вторых, песни резко разнятся по «возрасту» — одни из них восходят к старинным языческим обрядам, другие можно приурочить к более поздним историческим эпохам (нашествие монголов, захватнические притязания крымских ханов), третьи относятся к периоду усиления феодальных отношений, четвертые — к периоду завоевания Кавказа царизмом, пятые — к началу XX века. На протяжении такого длительного времени менялись не только историческое самочувствие народа, не только его нравственные и эстетические представления, изменилась и поэтика самих песен: традиция была устойчива, но все же не мертва. В-третьих, песни созданы на разных языках, на разных метрических и ритмических основах. Давать им единую общую характеристику не представляется возможным. Анализ образной и ритмико-интонационной структуры песен даже в пределах пяти основных языковых систем требует владения всеми этими языками или же наличия солидной научной литературы по песенному фольклору этих народов. Ни тем ни другим, к сожалению, мы не располагаем. Наконец, песни в данной книге читателю представлены не в своей исконной форме, а в индивидуальной поэтической версии переводчика. Говорить о тех формообразующих элементах, которые не сохранены в переводе и не видны читателю, вряд ли есть необходимость.

Тем не менее, читая эти песни даже в переводах, испытываешь такое чувство, словно прикоснулся ладонью к ячменному колосу, который взрастил далекий предок, или к благородной стали кинжала старинной работы. И вновь и вновь сердце переполняется благодарностью к тем безымянным, но великим поэтам нашей древней земли, которые слагали эти бессмертные шедевры искусства слова, идя за деревянной сохой или за стадом, проезжая верхом ночью через тесное ущелье, откуда едва виден синий клочок неба с крупными звездами, а может быть, созерцая в немом восхищении красоту женщины.

Со времен создания некоторых из этих песен прошли столетия, окутанные туманами и освещенные грозами, но неугасимый свет души великих народных певцов дошел до наших дней. Эти песни, чьей художественной силой, первозданной красотой и простым совершенством мы вправе гордиться, еще раз убеждают нас в щедрости народной души, в безграничных возможностях творческого духа народа. И какое же это чудо — произведение искусства, созданное мастером на века!

Как бы ни был ограничен по своему объему настоящий сборник, мы несказанно рады тому, что перед вошедшими в него песнями открывается дорога в большой поэтический мир, ибо они зазвучат на языке Пушкина и Горького, доступном ныне самому широкому кругу советских и зарубежных читателей. У горцев Кавказа был нерушимый нравственный закон — делиться с другом всем своим добром. Другу-читателю отдают они ныне самое заветное — песнь своей души.

Кайсын Кулиев

Нафи Джусойты

АБАЗИНСКИЕ ПЕСНИ

© Перевод Н. Гребнев

1. ПЕСНЯ МИНАТ, ДОЧЕРИ КЯНДЖА КЫНЫ

Ой, Кына́ — мой родитель! Молодую меня Подстерег похититель Среди белого дня. Шла с кувшином к потоку, Где прозрачна вода. Враг мой ждал недалеко. Рари-уарайда. Я кричала в бессилье, Но была я одна. Руки мне заломили. О отец мой Кына! Как бы я отвратила Эту злую напасть? Где отвага и сила У меня бы взялась? Я кричала в бессилье, Да велик ли был прок? Мое тело взвалили На седло, как мешок. И Кубани теченье От девических слез В этот полдень весенний На вершок поднялось. О родитель мой милый, Твою дочку Минат В дом привозят постылый. «Вот твой дом!» — говорят. И приводят медведя. Черен он и кудлат. А родня и соседи «Вот твой муж», — говорят. У медведя — глазищи Словно пара колес. Как колоды — ножищи, Больше лемеха нос. Руки толсты и грубы, Лоб как будто стальной. Посиневшие губы С наш надел шириной. Ой, родитель мой милый, Приключилась беда — Привезли меня силой Неизвестно куда, В дом чужой и постылый. Рари-уарайда. Вижу: входит старуха, Не старуха — змея. Объясняют мне глухо: «Вот свекруха твоя!» Без надежды-опоры, Мой родитель Кына, В руки Лоовых своры Я во власть отдана. Без сестры и без брата Я живу кое-как. Я лишь в том виновата, Что отец мой — бедняк. Если б Лоовым этим Я была бы роднёй, То никто бы на свете Не был грубым со мной. Если б Лоовых своре Я была бы родня, Никакое бы горе Не постигло меня. Рву я черные пряди, Непокорна судьбе. Сколько вырвала за день — Не свезти на арбе. Я царапаю брови, Грудь и щеки со зла. Сколько слез, сколько крови Я уже пролила. Этих Лоовых черных Пусть настигнет беда, Уничтожит их с корнем. Рари-уарайда. Пусть аллах уничтожит Их на все времена — То, что сделать не может Мой родитель Кына.

2. ПЕСНЯ-ПЛАЧ НЕСЧАСТНОЙ ФАРИЗ

Нет, ни табуны твои, ни слава, Ни кинжал, что на свету блестит, — Честь твоя, отвага мне по нраву, Джальамби, мой дорогой джигит. Слышится гармонь за нашим садом, И не надо радости другой — Слушать бы, сидеть с тобою рядом, Джальамби, джигит мой дорогой. Диких скакунов ты приручаешь, Хоть и без того табун большой. Неужель ты втайне не мечтаешь Приручить меня, мой дорогой? Золотую лампу среди ночи Я зажгла, нарушив свой покой. Может статься, ты ко мне заскочишь, Друг мой, Джальамби мой дорогой. Нас с тобою разлучают люди. Что ж поделать, если мир такой. Никогда мы счастливы не будем, Джальамби, джигит мой дорогой. Не уйти нам от родни проклятой, Не уйти от бед и от обид. Мы с отцом бедны, а вы богаты, Джальамби, мой дорогой джигит. Мне ни с кем другим не будет счастья, И не будешь счастлив ты с другой. Сердце разрывается на части, Джальамби, джигит мой дорогой.

3. ПЕСНЯ О РАМАЗАНЕ КУЖЕВЕ

В дни, когда, быть может в первый раз, Солнце озарило край свободный, Рамазан-батыр, ты был для нас Знаменем, звездою путеводной. За собой ты звал в горах крестьян, Славный абазинец Рамазан. Ой, Рамазан-батыр! Смерти не боялся, рвался в бой, Шел в огонь, отважен и бесстрашен. В битву шли мы следом за тобой За родимый край, за счастье наше. Ты в сраженье вел однополчан, Славный абазинец Рамазан. Ой, Рамазан-батыр! Далеко, за быстрою рекой, Высоко, на снежном перевале, Посланные вражеской рукой, Твое сердце пули отыскали. И упал ты, ослабев от ран, Славный абазинец Рамазан. Ой, Рамазан-батыр! Конь любимый над тобой застыл, Опустил он шею с гривой длинной, И оделись трауром долины, Где и без твоей полно могил. На леса и горы лег туман, Славный абазинец Рамазан. Ой, Рамазан-батыр! Вся трава в долинах полегла, Замерла река, смиривши злобу, И земля, что знала столько зла, Приняла тебя в свою утробу. И цветы со склонов и полян Принесли тебе мы, Рамазан. Ой, Рамазан-батыр! Мы, твои сподвижники-друзья, За твою погибель отомстили — Наши абазинские князья Смерть твою с лихвою оплатили, И тебя, героя, Рамазан, Помнит край, очнувшийся от ран. Ой, Рамазан-батыр!

АДЫГЕЙСКИЕ, КАБАРДИНСКИЕ, ЧЕРКЕССКИЕ ПЕСНИ

ГЕРОИЧЕСКИЕ И ВЕЛИЧАЛЬНЫЕ ПЕСНИ

4. НАРТСКАЯ ПЕСНЯ

© Перевод Н. Гребнев

Моя сабля, ой, дуней, словно зуб собаки. Ой, дуней, текло по ней много крови всякой. Вдаль смотрю я, ой, дуней, с берега река видней, Сорок черных кораблей, ой, дуней, плывет по ней. А на каждом, ой, дуней, а на каждом корабле К каменистым берегам черные плывут войска, Черные плывут войска, ой, дуней, издалека. Войско на берег крутой, ой, дуней, сгрузилось, На три части, ой, дуней, войско разделилось. Скачет войско без дорог во главе с Тотрешем, Нашей кровью, если б мог, он себя потешил. Ой, дуней, да есть у нас сын Химиша — Батараз, Сын Химиша — Батараз, чьи усы как семь колбас, Чьи усы как семь колбас, а тело слоновье. Меч окрасит он сто раз вражескою кровью.

5. ПЕСНИ ОБ АНДЕМЫРКАНЕ

© Перевод С. Липкин

1

Обесчещена князем из дома Беслана, Убежала рабыня на остров морской, Чтобы там обрести и приют, и покой, И на острове том родила мальчугана. Вдруг орел увидал среди моря утес, Прилетел — и ребенка на крыльях унес. Пересек он безбрежную даль океана, И едва лишь достиг долгожданной земли — Андемыр, знатный всадник, дружинник Беслана, Отнял метким копьем у орла мальчугана, И младенцу тотчас молоко принесли. И кобылье пошло ему впрок молоко — Приоткрыл он глаза и вздохнул глубоко. Дали имя тогда ему — Андемыркан. Вот и отроком сделался тот мальчуган. Он кольчугу надел в молодые года, Он сказал: «Это наша земля — Кабарда!» Он отправился в путь по простору степному, Он решил, что отца ему надо найти, И когда приближался он к отчему дому, Встретил множество резвых коней на пути. Белой масти коня увидал в табуне — Предназначен был юноше конь белоногий. И поймал он коня, поскакал на коне, Поскакал по высокой, нагорной дороге, И, сказав: «Здесь надежно, здесь по сердцу мне», — Он воздвиг себе дом на скалистом отроге.

2

Повсеместно уже прославляется воин, Высшей чести уже богатырь удостоен: В дар живого оленя ему привели. На коне, по уступам, помчался он к бою, В крепость вражью вступил, и крылатой стрелою Он сразил предводителя ханской земли. «Никого не боюсь, — крикнул юноша смелый,— Крепко лук мой натянут, летят мои стрелы!» Тлепш могучий в ту пору сработал свой меч. Этот меч был короткий, хотя и широкий. «Кто возьмет его, — люди услышали речь,— Тот смельчак настоящий, джигит без порока». Но джигиты приходят — находят изъян. «Слишком короток меч!» — говорят и уходят. Вот и юношу к грозному Тлепшу приводят, И мечом восхищается Андемыркан: «Ничего, что короткий: я сделаю шаг И ударю — и ляжет на землю мой враг!» Он повел Кабарду против полчища хана, На врага налетел его белый скакун, И стремительным всадникам Андемыркана Откликался, гудя и дрожа, Барагун. Он сподвижникам храбрым на поле сраженья Раздавал и мечи, и щиты, и коней, А когда не хватало ему снаряженья, Помогал ему юный джигит Хатуней. «Так не будет! — воскликнул он. — Хватит нам горя!» Он собрал землепашцев со всей Кабарды, Кабардинцев повел против ханской орды, На коне он приблизился к берегу моря. Он дружину приводит к верховьям реки, Переправу находит, выходит на поле. Не страшат его ханской орды смельчаки. Всюду ищет врагов — пусть их будет поболе, Пусть мечи обнажат — всех сразит наповал, Он — высокая крепость родимого края. Вот он ринулся в бой — и, как будто играя, Косоглазого ханского сына помял.

3

Не на быстром коне — на тяжелой арбе Выезжал на охоту Беслан Жирнотелый, И охотников звал он сначала к себе, Он осматривал луки, осматривал стрелы. Подошел к нему Андемыркан не смутясь. Этот юноша стройный Беслана тревожит. Князь пыхтит — натянуть его лук он не может. «Тетива твоя слабая», — вымолвил князь. Возвращает он лук, улыбаясь надменно. Поднимается в гору арба постепенно. Рог трубит — и охота в лесу началась. Въехал тучный хвастливый Беслан на поляну. Кабана верховые пригнали к Беслану. Промахнулся Беслан — разучился стрелять. Кабана верховые пригнали опять. Долго целился князь — промахнулся он снова. За добычей отправился Андемыркан. Он пригнал кабана — великана лесного. Вот и стал перед княжьей арбою кабан. Быстро прянула Андемыркана стрела, В кабана, смертоносная, сразу вонзилась, Колесо поразила, в ступицу вошла, И широкая княжья арба накренилась. Молвил Андемыркан: «Говори, сделай милость, Толстобрюхий Беслан на широкой арбе, Тетива моя нравится нынче тебе?» Жаждой мести душа у Беслана объята, И ее не развеет охотничий рог. Князь призвал к себе низкого Канибулата, Обещал ему много почета и злата, Только б Андемыркана убить он помог.

4

«Он из Тохова рода, он стройный джигит,— Богом дружбы да будет он, подлый, убит! С ним дружил я, с коварным, дружил я с проклятым,— Был я предан завистливым Канибулатом. Он сказал: „Поохотимся утром в горах.— И в ловушку завел он меня, лицемерен. — Погуляем, — сказал он мне. — Вот тебе мерин, Пусть твой конь отдохнет супостатам на страх“. Через горный хребет он меня переправил — Там Беслан свою хищную челядь расставил: Пожелал моей смерти бесчестный Беслан, Для меня его латники рыли капкан. Я взглянул на князей, на коварных врагов, Перепрыгнул я через погибельный ров. Посмотрел я вперед — там ловушки, преграды, Посмотрел я назад — там Беслана отряды. Каждый князь мне готовит смертельный удар… Я от вас ускакал бы, да мерин мой стар, Состязался бы с вами, погнал бы коня, Да скакун мой проворный далек от меня. Поиграл бы я с вами, чтоб ярость разжечь,— Да исчез почему-то короткий мой меч». Он взлетел и клинок обнажил на лету. Обернувшись, увидел он князя Биту. «Ты коварство избрал, ты избрал клевету.— И отрезал он бороду князю Биту. — Я хочу, чтоб меня ты вовек не забыл. — И три пальца он князю Биту отрубил.— Знаю, любишь по разным местам разъезжать, Так мою ты показывай людям печать». Так сказав, полоснул он врага по щеке, Княжья кровь запылала на остром клинке. Громко вскрикнули всадники княжьего стана, Окружили отважного Андемыркана. Кровь горячим потоком втекает в Черек. С целым войском воюет один человек. Он стоит, опершись подбородком на меч. Даже мертвый, на землю не хочет он лечь!

5

Расскажу вам преданье об Андемыркане,— Не слыхали вы более славных преданий! Много песен сложили мы про полководца, — Столько песен у нас ни о ком не поется! Воин — Тлепша любимец, он в битвах испытан. Он сжимает меча своего рукоять, Острие обнажив, Аушгеру грозит он Там, где к битве готова дворянская рать. Не касаясь земли, верховых обгонял он. Тлепш для храброго витязя выковал меч. Предводителя чинтов сразил наповал он,— Удалось ему чинтского князя рассечь. Вражье войско дрожало пред Андемырканом. Он соперника-князя стрелою настиг. По земле своей стлался он легким туманом, А врагов табуны он топтал, словно бык. Перед гневом его трепетали злодеи. И, добычу деля, нартов был он щедрее. Он сказал: «Это наша земля — Кабарда!» — И разбил Эльмурзу — ненавистного хана, И бежала тогда чужеземцев орда От бесстрашных воителей Андемыркана. Не щитом он себя охранял, а копьем, Он мечом разрубал смертоносные стрелы. Он погиб — и худеет скакун его белый, Верный конь умирает, тоскуя о нем, А Ельбича, супруга его молодая, Вспоминает любимого, горько рыдая.

6. ПЕСНЯ НАРТУГА

© Перевод С. Липкин

Ныне девушки смотрят на юношей стройных, — А не лучше ли спеть нам о самых достойных? Князь жестокий нас грабит и ночью и днем… Старики, не зовите меня хвастуном: Пусть я сделал немного, немногого стоил — Князя Тыку зато я мечом успокоил! Князя я разрубил, он землею покрыт, И в ногах его лук его мощный зарыт. Я каштановый ус его спрятал в кармане, И лежат в сундуке одеяния брани. Отпустил я на волю его скакуна, — Рассчитался я с князем свирепым сполна. Княжий труп кобели охраняют да суки, Княжьи гончие псы умирают от скуки. Чтобы скуку прогнать, чтобы жить веселей, Целый день я играю на скрипке своей. Всюду ищут меня, только ищут впустую, Только топчут напрасно долину речную. Тот, кто уши закроет от песен моих, Каждый день пусть хоронит друзей и родных! Пусть я сделал немного, немногого стоил — Князя Тыку зато я мечом успокоил!

7. ДАМАЛЕЙ ШИРОКИЕ ПЛЕЧИ

© Перевод С. Липкин