Марат

Но такое впечатление было бы обманчивым. Вчитайтесь внимательно в эти речи, и вы увидите, как вслед за мягким примирительным жестом, за осмотрительно притупленным словом нет-нет и блеснет скрываемая доселе сталь клинка.

Вот Марат в взволнованном тоне ведет речь о наступившем знаменательном дне, когда «самим государям предстоит счастливая необходимость быть отцами своих народов». Обращаясь непосредственно к монарху, он рисует ему картину мирной, спокойной и счастливой жизни и почета, которым окружена власть короля, правящего на основах правосудия, мудрости и милосердия со стороны нации, повинующейся из чувства долга. «Нации эти добровольно склоняются под ваше отеческое ярмо, — почти умиленно продолжает Марат и вдруг неожиданно заканчивает: — и будут верны престолу, который в силах были бы низвергнуть!»

Эта так неожиданно ворвавшаяся в мягкий, смиренный, почти елейный тон угроза, это краткое напоминание об огромной силе народа, о том, что он в состоянии низвергнуть трон, озаряет совершенно новым смыслом и придает новую силу вполне благонамеренным по форме речам Марата. Эта мягкая речь звучит в то же время грозным предостережением. Анонимный автор в «Даре отечеству» разъясняет одновременно и королю и народу, что наступила совершенно новая пора: пришло время, когда народ уже в силах низвергнуть трон.

Кстати сказать, в этом кратком отрывке из «Дара отечеству» уже чувствуется отчетливо одна из замечательных сторон литературного стиля Марата — необычайная пластичность и четкость выражения мысли, придающая такое своеобразие его политическим сочинениям.

Ближайшей, первоочередной задачей, стоящей перед Францией в этот исторический момент, было уничтожение деспотической власти абсолютной монархии и поддерживавших ее сил. Сокрушение абсолютизма предполагало одновременно создание облеченного необходимой полнотой власти Национального собрания, призванного принять необходимые меры, обеспечивающие свободу во всей стране. С этого могла лишь начинаться революция; это были ее необходимые первые акты.

Но для решения этой предопределяющей весь ход дальнейших событий задачи необходимо, по мысли Марата, сплочение всех антифеодальных сил, объединение их в связанный общностью интересов и целей антиабсолютистский лагерь.

Тактически это было безукоризненно верно; более того, это было единственно правильной в данное время политикой.

Абсолютизм все еще представлял значительную силу; опираясь на армию и жандармерию, он мог оказать немалое сопротивление. Столь же важным было и иное: чем сильнее будет нанесен первый удар, чем осязательней будут его первые результаты, тем легче будет революции идти дальше вперед.

Все это требовало максимально широкой мобилизации всех сил, способных выступить против абсолютизма. Чем шире будет этот антиабсолютистский фронт, тем вернее и полнее будет победа.

Марат определял в «Даре отечеству» состав антиабсолютистского лагеря довольно точно: он охватывал примерно 9/10 всей нации, начиная от финансистов и священников и кончая чернорабочими и ремесленниками. Это были все группы населения, входившие в состав третьего сословия. Марат рассчитывал присоединить к нему и какую-то, наиболее прогрессивную часть из привилегированных сословий: либеральное новое дворянство, часть духовенства, в первую очередь низшее и т. д. Он стремился добиться того, чтобы абсолютизм лишился всякой социальной опоры, чтобы против него выступила вся нация.

Именно в связи с тем, что Марат считал необходимым всемерную изоляцию сторонников абсолютизма и создание сплоченного, максимально широкого лагеря его противников, он исключал из своих выступлений весной 1789 года все то, что могло бы внести раскол в ряды третьего сословия, ослабить его единство.

Писатель, столько раз и с таким жаром обличавший «рабов золота» — банкиров, биржевиков, финансистов, он теперь не произносит ни одного осуждающего слова по их адресу. Отложим все внутренние раздоры и распри! Не будем сегодня упрекать друг друга! Сегодня перед вами только одна задача — сокрушить абсолютизм, завоевать свободу! В достижении этой великой цели — все должны быть едины.

Таков ход мысли Марата.

Здесь надо снова вспомнить название, которое он дал своей брошюре, «Дар отечеству». Это название, кажущееся с первого взгляда претенциозным, теперь раскрывает свой внутренний смысл: оно оказывается определенным и законным.

Автор этого сочинения обращается не к какой-либо одной партии или к какому-либо одному классу; он говорит всему народу, всей стране. Он говорит отечеству.

Марат берет на себя смелость указать отечеству путь, которому оно должно следовать. Если очень кратко определить смысл его выступления, то надо было бы, сказать так: автор начертывает народу пути его спасения и возрождения отечества.

Справедливость требует признать: такое широкое — в общенациональном масштабе — понимание задач революции и главной тактической линии трудно встретить в других, столь многочисленных политических сочинениях того времени.

Сплочение и объединение всех сил, способных противостоять абсолютизму, по мнению Марата, есть первое и необходимое условие успеха. Но одного единства недостаточно. Победа над абсолютизмом будет обеспечена лишь в том случае, если народ выступит главной, самой действенной и боевой силой антиабсолютистского лагеря.

Наряду с призывом к сплочению сил Марат призывает народ к действенности, к волевой активной борьбе за свое освобождение. Марат настойчиво внушает народу мысль, что свобода не придет сама собой, что даже при самом благоприятном ходе событий победа не может быть достигнута без усилий самого народа и помимо его.

«О французы! Вашим страданиям конец, если вы устали их терпеть; вы свободны, если у вас есть мужество быть свободными».

Эта энергичная, полная внутренней диалектики, подлинно революционная формула выдвинута Маратом в «Добавлении» к «Дару отечеству», написанном в апреле 1789 года, когда революционная волна поднялась уже очень высоко.

Марат в «Добавлении» сумел также предугадать ход предстоящей борьбы в Генеральных штатах. Он предупреждал народ, что Генеральным штатам попытаются навязать раздельное заседание по сословиям, посословное голосование, ограниченную узкими и частными вопросами повестку дня. Все это должно быть решительно отвергнуто. Народ должен обеспечить полную поддержку Национальному собранию, представляющему волю суверенной нации, до тех пор пока оно не выработает основные законы королевства. Марат напоминал народу накануне самого начала революционной бури, что его судьба, его будущность в надвигающихся событиях будут зависеть прежде всего от него самого, от его способности и воли к борьбе.

* * *

В мае 1789 года в Версале, во дворце «Малых забав», открылись заседания Генеральных штатов.

Стояла ранняя весна. Ярко-зеленая листва кипела на тянущихся к солнцу деревьях Версальского парка, сочной зеленой влагой переливалась высокая, густая трава.

Ощущение весны было не только в природе — им была охвачена вся страна.

Сколько надежд пробуждал этот день 5 мая!

Добрый король, созвавший вопреки своевольным дворянам Генеральные штаты, чтобы услышать голос своего народа и посоветоваться с ним, первым протянет руку нации и пойдет навстречу ее пожеланиям.

Уже давно, уже столетия во Франции, в самых разных общественных кругах, не господствовали такие единодушные и искренние чувства симпатии и доверия к своему монарху.

Но 5 мая обмануло все ожидания.

Депутаты третьего сословия, явившиеся во дворец, как это было предписано, в темной, строгой одежде и поставленные позади блещущих золотом позументов, яркими цветами атласа и бархата представителей привилегированных сословий, стоя с непокрытой головой, слушали речи короля и контролера финансов Неккера.

В этих речах не было ни одного слова, которого ожидали представители третьего сословия и вместе с ними вся страна. Король и столь популярный в ту пору Жак Неккер объявили, что задачей Генеральных штатов является лишь рассмотрение некоторых финансовых вопросов, что ни о каких преобразованиях нет речи и что Штаты, как это водилось в старину, так и ныне, должны заседать и обсуждать вопросы раздельно, по сословиям.

С этого дня начались и растянулись на два с лишним месяца парламентские схватки. В ходе этих столкновений и препирательств, где главным оружием оставалось красноречие, депутаты третьего сословия, подталкиваемые парижским народом, добились некоторых частных успехов. 17 июня они провозгласили себя Национальным, а 9 июня — Учредительным собранием, заявив тем самым, что они представляют всю нацию и обладают правом выработать для страны конституцию.

Двор и стоявшие за ним феодальные силы не только не признавали постановлений, этого самозванного собрания, но и были полны решимости прекратить ставшую слишком опасной игру и разогнать вышедшее из повиновения собрание.

В Версале все еще танцевали. Высокие красные каблучки королевы скользили по паркету просторных зал Трианона. И за мягкими, плавными звуками менуэта был неразличим глухой, но все нараставший подземный гул, уже сотрясавший изнутри всю страну.

Революционный подъем, нараставший в стране на протяжении всего 1788 года и особенно бурно, стремительно поднявшийся к весне 1789 года, на какое-то недолгое время задержался. Эта кратковременная пауза была связана с открытием Генеральных штатов. И в городах и в деревне так сильна была вера в короля, так велика была надежда на то, что в согласии с королем будут найдены спасительные меры, отвечающие стремлениям и чаяниям народа, что на время движение народного возмущения как бы застыло.

Народ ждал. Он проявлял терпение. Крестьяне жадно прислушивались к рассказам местных грамотеев о происходящем в Версале. В городах так же напряженно следили за поединком между Национальным собранием и двором. И чем яснее становилось крушение надежд и иллюзий, чем очевиднее было, что двор не желает прислушиваться к требованиям, жалобам и просьбам, записанным в наказах третьего сословия, тем яростнее и непримиримей становилось негодование народа.

Скапливавшаяся на протяжении долгих десятилетий ненавистного гнета, страданий, голода ярость многомиллионного крестьянства, раздражение буржуазии, уже протянувшей руки к государственному рулю и снова отброшенной назад, гнев измученных непосильным трудом рабочих, всеобщее разочарование, утрата надежд, решимость отчаяния — все смешалось и соединилось в единую, клокочущую гневом, страшную в своей разрушительной мощи силу, ищущую немедленного выхода.

В Версаль начали стягиваться верные королю войска, в придворных кругах не считали даже нужным скрывать намерений монарха — разогнать силой Генеральные штаты.

Взрыв стал неизбежен; ничто его не могло уже предотвратить.

Историки позднее спорили о том, что было непосредственной причиной революционного восстания: близорукое ли упорство короля, не пожелавшего утвердить решения Национального собрания, отставка ли Неккера, которого король уволил по требованию своей властной жены, готовящийся ли разгон вооруженными силами Учредительного собрания?

Эти споры были в значительной степени беспредметными. Революционный кризис, порожденный глубокими и длительными причинами, к лету 1789 года зашел так далеко и накопил такие силы, что ничто уже не могло их ни остановить, ни задержать.

И этот взрыв, потрясший всю Францию, всю Европу, весь мир, совершился в Париже 14 июля 1789 года.

С чего это началось? Исследователи конца восемнадцатого, девятнадцатого и начала двадцатого столетия со скрупулезной тщательностью изучали каждый день, каждый час этих памятных событий. Иным из них казалось, что, открыв какие-то новые подробности в поведении Марии Антуанетты в предшествующие падению Бастилии дни, они находят ключ к пониманию развития политической драмы. Но не в капризах взбалмошной женщины, даже если она королева, следует искать разгадку исторических событий.

Когда взрыв был неизбежен, он мог быть ускорен первым же случайным толчком. Вечером 12 июля в давно уже взбудораженном Париже услышали о том, что со всех сторон королевства подтягиваются к Версалю и столице крупные — воинские части, что ожидается разгон Национального собрания, а может быть, и карательная экспедиция против мятежного Парижа. Тревожные вести передавались из уст в уста, достоверное смешивалось с домыслами.

13-го и 14-го выстрелы гремели уже во всем Париже. Столица была охвачена восстанием.

Движимая верным революционным инстинктом, толпа ворвалась в Арсенал, разнесла оружейные магазины, и к камням, черепице и булыжнику мостовых, уже обращавших в бегство жандармов, теперь прибавилось огнестрельное оружие.

Армия отступала, а частью переходила на сторону восставших. Солдаты братались с народом, и, когда к полудню 14 июля вся столица была уже в руках восставшего народа, тот же революционный инстинкт подсказал ему, что победа будет завершена лишь с падением все еще господствующей над Парижем ненавистной крепости — тюрьмы Бастилии, символа и оплота абсолютистской тирании.

И народ ринулся на штурм Бастилии. Эта крепость слыла неприступной. Два глубоких рва преграждали к ней подступы. Семь ее высоких башен с поднятыми мостами, мощной артиллерией и большим гарнизоном, почти неуязвимым для атакующих, превращали ее в, казалось бы, несокрушимую твердыню.

Но то, что казалось многим современникам невозможным, что представлялось им чудом, свершилось в течение нескольких часов. Народ овладел Бастилией, повесил на фонаре ее коменданта, сбил засовы с ее темниц и подземелий и поднял над башнями поверженной крепости победное знамя восстания.

День 14 июля — падения Бастилии был началом революции, ее первым днем.

Революция, восторжествовавшая 14 июля в Париже, не остановилась в границах столицы.

В течение первых десяти-двенадцати дней после падения Бастилии волна революции прокатилась по всем городам королевства. В Страсбурге, в Лилле, Реймсе, Труа, Шербуре, Гавре, Руане, Бордо, Лионе, Гренобле, Марселе, в больших и малых городах старая власть была сметена без сопротивления, она была как бы сдунута единодушным могучим дыханием народа.

А затем, все шире расходясь по стране, волны революции взметнулись над деревнями и подняли, понесли за собой несметные крестьянские массы. Вооруженные вилами, топорами, мотыгами, дубинами, крестьяне двинулись на помещичьи усадьбы.

Охваченные «великим страхом», дворяне бежали из своих родовых имений, еще недавно казавшихся им таким надежным укрытием, в города, ибо не было силы, которая могла бы остановить все шире разливавшееся безбрежное море крестьянского мятежа.

Революция победила во всей стране. В эти жаркие летние месяцы 1789 года — в июле и августе — была выполнена первая начальная задача революции — был сломлен абсолютизм.

Король должен был склонить голову перед победоносной революцией. До тех пор пока волю самодержавной власти оспаривало красноречие ораторов Национального собрания, двор еще не видел реальной опасности и считал позиции абсолютистского режима вполне прочными. Но когда 14 июля в затяжной конфликт между двором и Собранием вмешался народ, его неодолимая сила сразу сломила сопротивление абсолютизма. На другой день после падения Бастилии король явился в восставшую столицу, чтобы скрепя сердце приветствовать победоносный народ и заявить, что он признает и само Национальное собрание и все его постановления.

И радостные, упоенные своей победой парижане восторженно рукоплескали своему доброму королю, примирившемуся, как они думали, с чистым сердцем со своим народом и доказавшему, что он может и хочет стать королем свободных французов.

Но это была иллюзия. Королевский двор и не думал мириться с понесенным им поражением. Через два дня после падения Бастилии братья короля, а вслед за ними многие представители родовой аристократии бежали за границу. Король, королева, придворная камарилья обдумывали план реванша.

Революция победила 14 июля в Париже, но борьба еще только начиналась, главные сражения были впереди.

Абсолютизм был сокрушен, но феодальный строй и возглавлявшая его монархия еще не были даже поколеблены в своих позициях. За их плечами стояла вся феодально-крепостническая Европа.

* * *

Что же делал Жан Поль Марат, доктор медицины, отдавший предпочтение «науке политики» в эти решающие дни и часы истории?

Он изложил свои взгляды на стоявшие перед страною задачи в двух изданных им брошюрах — «Даре отечеству» и «Добавлении», о которых речь была выше.

Но человек действия и умудренный опытом литератор, он не переоценивал возможные реальные результаты своего литературного выступления. Он его дополнил рядом практических шагов.

Марат попытался прежде всего сблизиться с теми политическими деятелями — депутатами Национального собрания, которые, по его признанию, «казались ему тогда наиболее пылкими патриотами». Он называет имена: это были ле Шапелье, Сиейс, Рабо де Сен-Этьен, Барнав, Дюпор.

Между этими людьми были немалые различия, и судьба их в дальнейшем сложилась также неодинаково.

Тридцатилетний Рене Исаак ле Шапелье, депутат от Бретани, преуспевающий адвокат, буржуа с ног до головы, азартный картежник и жуир, обладал недюжинным ораторским даром, самоуверенностью, быстрой сметкой. Он быстро выдвинулся и в Якобинском клубе и в Национальном собрании, где выступал едва ли не чаще всех других депутатов, и вскоре завоевал себе репутацию одного из лидеров левого крыла Собрания. Позднее он поправел, в 1791 году прославил свое имя печально знаменитым декретом против рабочих; после свержения монархии в 1792«году эмигрировал, но, опасаясь за свою немалую собственность, вернулся тайно в страну, был вскоре же арестован и казнен.

Аббат Эммануэль Жозэф Сиейс, несмотря на свою черную рясу, был депутатом третьего сословия и успел стяжать себе громкую известность политическими памфлетами против абсолютистского строя. Один из них — «Что такое третье сословие?» — являвшийся в своем роде манифестом буржуазии, имел огромный успех накануне созыва Генеральных штатов и создал его автору имя в стране.

Но в отличие от сангвинического, быстрого на слова и действия ле Шапелье Сиейс был политическим деятелем осторожным и осмотрительным. Он был скуп на слова. Вначале, когда благодаря своей известности и авторитету он мог рассчитывать на одно из первых мест, он выступал в Собрании с речами почти программного характера. Его престиж был так велик, что к каждому его слову прислушивались с благоговением. Мирабо называл его «нашим дорогим учителем». Но человек неглупый и наделенный тонким политическим чутьем, Сиейс довольно рано предугадал, что надвигаются крутые времена. Он стал выступать все реже, и то предпочтительнее на закрытых совещаниях или в совсем узком кругу. Вскоре он совсем сомкнул уста и в течение ряда лет упорно хранил молчание.

Вокруг него бушевали страсти, возвышались и низвергались в небытие прославленные вожди и политические партии. На его глазах к власти пришли фейяны, их место заступили жирондисты, жирондистов свергли якобинцы, наступило грозное время якобинского террора? потом, казалось, непобедимые якобинские вожди сложили головы на эшафоте 9 термидора, к власти пришли термидорианцы, затем наступил режим Директории; каждый из этих крутых поворотов истории сопровождался горячими и страстными речами — одни обвиняли, другие оправдывались, а Сиейс с бесстрастным лицом слушал и молчал.

Тогда как его былые сверстники и товарищи, сраженные ударами революции или контрреволюции, давно уже покоились в могилах, Сиейс, всех пережив, всех «перемолчав» и перехитрив, умер в восьмидесятивосьмилетнем возрасте, во времена июльской монархии.

Жан Поль Рабо де Сен-Этьен был и тезкой и ровесником Марата. Протестантский пастор в городе Ним, он приобрел до революции известность своими философско-социологическими сочинениями и в особенности «Рассуждениями о правах и обязанностях третьего сословия». Несмотря на свое духовное звание, он был избран от нимского сенешальства депутатом третьего сословия. В Национальном собрании он пользовался первое время репутацией человека честного и прямого; он прославился своими выступлениями в пользу свободы религии. Когда позже, в 1791 году, Учредительное собрание выработало, наконец, конституцию и Людовик XVI ее утвердил,

Рабо де Сен-Этьен высказывал мнение, что раз король принял конституцию, то революцию надо считать законченной. Эта точка зрения, выраженная в то время, когда революция лишь поднималась на новую, более высокую ступень развития, с неизбежностью Привела бывшего депутата от третьего сословия Нима к конфликту с революцией. В 1793 году Рабо де Сен-Этьен был казнен.

Антуан Барнав, один из самых молодых депутатов Учредительного собрания — в 1789 году ему было двадцать восемь лет, дворянин, сын адвоката и сам адвокат по профессии, в начале революции слыл одним из самых решительных и смелых политических деятелей. Этим он был обязан не только своей личной храбрости, проявленной в нашумевшей дуэли с правым депутатом Казалесом (Барнав и раньше, семнадцати лет, дрался на дуэли), но больше своими радикальными политическими взглядами. Особенное негодование в лагере аристократов вызвало публичное одобрение Барнавом казни народом ненавистных королевских чиновников Фулона и Бертье. «Столь ли уж чиста эта кровь, которая льется?» — воскликнул Барнав в ответ на негодующие возгласы реакционеров. Эту фразу ему не хотели простить. Аристократы его называли «гиеной», «Барнавом Нероном», «кровопийцей». В Учредительном собрании он, естественно, стал одним из вожаков левого крыла. Именно к этому времени относится сближение с ним Марата.

Барнав был автором интересных социологических этюдов и размышлений о революции, в которых он обнаружил стихийное тяготение к материалистическому пониманию истории.

Один из самых левых депутатов в Парижском собрании 1789 года, Антуан Барнав по мере развития революции стал праветь. Вместе со своими друзьями Адрианом Дюпором и Александром Ламетом, он входил в так называемый «триумвират», пытавшийся после смерти Мирабо взять в свои руки руководство партией конституционалистов и через нее — политикой Учредительного собрания. Основная политическая цель, к которой стремился «триумвират», заключалась в том, чтобы остановить революцию в достигнутых пределах. Революция смела этих политиков, переоценивших свои возможности. Барнав был казнен в 1793 году.

Адриан Дюпор, депутат Генеральных штатов от парижского дворянства, одним из первых перешедший к третьему сословию, в Учредительном собрании примыкал к его левому крылу, но он также быстро повернул вправо и в 1791 году стал тайным советником короля и после всяких злоключений спасся бегством. Впрочем, он ненадолго пережил Барнава и умер в Швейцарии в 1798 году.

Как ни различны были политические биографии этих людей и как ни сложны были отношения между ними самими (Барнав, например, был противником Сиейса), в начальный период революции все они имели и нечто общее. В 1789 году, до октябрьских событий, о которых речь пойдет позже, и ле Шапелье, и Сиейс, и Рабо де Сен-Этьен, и Барнав, и Дюпор представляли собой самое действенное левое крыло Национального собрания. Их объединяло также и то, что все они выступали против признанных лидеров Учредительного собрания: Мирабо, Лафайета и Байн, влияние которых в 1789 году, в особенности первых двух, было огромным.

Именно этим, по-видимому, следует объяснить стремление Марата сблизиться с этой группой депутатов, с тем чтобы через нее влиять на политику Учредительного собрания.

Тактическая линия Марата, развитая им в «Даре отечеству» и предусматривавшая создание широкого антиабсолютистского фронта, полностью оправдалась в начальные дни революции. Власть абсолютизма была сокрушена с такой относительной легкостью потому прежде всего, что против абсолютистского режима выступили единым строем все общественные классы, все третье сословие целиком, то есть подавляющее большинство нации.

Это произошло не в результате усвоения народными массами тактической линии, предложенной Маратом.

Брошюру Марата, изданную им, кстати сказать, на свой собственный счет небольшим тиражом, прочло сравнительно немного людей.

Единодушие, с которым все третье сословие выступило 14 июля, объяснялось не теми или иными советами, которые ему давали разные политические деятели и литераторы, а развитием классовых противоречий и объективно сложившимся соотношением классовых сил в стране летом 1789 года.

Заслуга Марата, а ее можно, не преувеличивая, признать, заключалась в том, что он сумел правильно понять и оценить это складывающееся соотношение классовых сил и сделать из него верные выводы.

Марат в ту пору стоял за политическое сплочение, за объединение всех сил против абсолютизма. Но свойственная ему проницательность не обманывала его. Даже в ранние дни революции, когда Мирабо еще носила на руках молодежь, когда в Учредительном собрании гром оваций перекрывал раскаты могучего голоса трибуна, Марат относился к нему с недоверием. Такое же недоверие он проявлял и к «герою Нового и Старого Света» — Лафайету, избранному после 14 июля начальником национальной гвардии и пользовавшемуся громадной популярностью.

Литератор с улицы Старой голубятни, доктор Жан Поль Марат, не являвшийся ни членом Учредительного собрания и не занимавший никаких иных, ни официальных, ни выборных, постов, мог оказывать какое-то воздействие на ход революционного процесса только через посредство других.

Группа левых депутатов Национального собрания— ле Шапелье, Барнав, Рабо де Сен-Этьен и другие, сознательно обособившиеся от «кумиров толпы» — Мирабо и Лафайета, — казалась ему для этого наиболее подходящей.

Марат в эти месяцы обращался с рядом писем к официальным руководителям первого представительного учреждения — председателю Генеральных штатов, председателю Национального собрания, к Генеральным штатам в целом, ставя перед ними ряд важных вопросов политического и социального законодательства. Но он, конечно, понимал недостаточность этой формы воздействия. Кто знает, дочитывались ли эти письма до конца? Марат был в этом не уверен.

Насколько тесны были личные связи Марата с названными выше левыми депутатами — сказать трудно. Не сохранилось писем, которыми они обменивались, но известно, например, что Марат находился в переписке с ле Шапелье. В своих публичных выступлениях он не раз хорошо отзывался о Барнаве. В июне 1790 года он называл его в числе достойнейших наряду с Робеспьером, Петионом и другими. Даже в конце августа того же года, когда Марат публично, на страницах своей газеты, назвал Барнава «двусмысленным патриотом», он еще не рвал с ним окончательно и оставлял дверь открытой. «Для чести человечества я льщу себя надеждой, — писал Марат, — что мои опасения не имеют основания, что Барнав является только непоследовательным, что его легкие головокружения пройдут и он никогда не вынудит Друга народа к печальной необходимости запечатлеть на его лбу клеймо позора».

Эти слова показывают, что по отношению к отдельным членам этой группы Марат сохранял доброе отношение даже год спустя после начала революции.

Но, по собственному признанию, его связь с группой делегатов в целом была кратковременной и длилась не более шести недель. Он «очень скоро убедился, что их кажущаяся никчемность зависела от совсем других причин, а не от недостатка просвещения».

Его. зоркий взгляд сумел различить в многочисленном и пестром составе депутатов Национального собрания подлинных защитников демократии. Замечательно, что уже осенью 1789 года, когда имя Робеспьера было еще ничем не знаменито и большинство депутатов Собрания, а вслед за ними газетных хроникеров равнодушно оставляло его выступления без всякого внимания, Марат сумел должным образом оценить депутата от Арраса. В ноябре 1789 года Марат писал о Робеспьере, что «его имя всегда будет дорого для честных граждан». Марат не раз давал самую высокую оценку гражданским добродетелям Робеспьера в 1790-году. В одной из своих статей о «его называл «единственным депутатом, который, по-видимому, исполнен великих принципов и является, пожалуй, единственным патриотом, заседающим в сенате…».

За пределами Учредительного собрания Марат одобрительно оценивал журналистскую деятельность Камилла Демулена, издававшего тогда передовую по взглядам газету «Революции Франции и Брабанта». Видимо, осенью 1789 года, как это явствует из переписки, у Марата установились непосредственные дружеские отношения с Демуленом. Марат ценил талант остроумного журналиста и в главном одобрял политическую линию «генерального прокурора фонаря», как именовал себя Камилл Демулен. Правда, для Марата уже тогда были очевидны легкомыслие и непоследовательность «молодого собрата по оружию», и он порою журил его за это. Демулен же в эти годы относился к Марату с уважением и симпатией, нередко переходящей в восхищение.

Но Марату нетрудно было понять, что ни связи с влиятельными депутатами Собрания, ни сотрудничество с популярными журналистами, даже если бы они были прочными и тесными — а на деле было не так, — не давали ему возможности придать революции должное направление. Нужно было что-то иное.

Как и большинство парижан, Марат принял участие в революционных событиях 13–14 июля. Он позднее рассказывал, что в ночь на 14 июля ему удалось привлечь на помощь народ и остановить на Новом мосту отряды драгун и немецкой кавалерии, двигавшиеся к кварталам Сен-Жермена и Сент-Оноре. Марат придавал большое значение проявленной им инициативе, ему казалось, что, задержав отряды драгун на мосту, он тем самым немало повлиял на последующее развитие вооруженной борьбы между восставшим народом и правительственными войсками.

Может быть, в оценке значения этого ночного эпизода Марат допустил преувеличение. Участникам битвы нередко представляется, что тот пункт, где они сражаются, является самым главным. Марат был храбрым участником славных июльских дней 1789 года. Но вряд ли это можно считать каким-либо подвигом. В те исторические дни почти каждый из жителей столицы, если он не был трусом или слугой деспотической власти, оказывался втянутым в могучее народное движение. Марат был лишь одним из многих.

Все последующие дни Марат провел в дистрикте Карм — он был членом его комитета. Как он рассказывал, со вторника по воскресенье он не покидал помещения комитета, загруженный текущей работой.

Однако он не для того оставил свои научные исследования, чтобы превратиться в муниципального деятеля районного масштаба. Его не удовлетворяли и права комиссара дистрикта, которыми он был наделен. Он предложил комитету предоставить в его распоряжение типографию, чтобы иметь возможность опубликовать историю революции и затем высказывать публично советы Национальному собранию, действовавшему, по его мнению, после победы 14 июля недостаточно энергично.