— Какие киношники? Где? — недоумевает бог.

— А вон там, на холме, с машиной! До сих пор еще не уехали!

И Дуванис торжествующе указывает старцу на вершину холма, где между кипарисами виднеется черный лоршес и две копошащиеся возле него фигурки.

Старец, заслонившись ладонью от солнца, пристально всматривается в холм и вдруг, гневно сверкнув очами, раскатисто грохочет:

— Это они! Это определенно они! Я знал, что они где-то тут, поблизости!.. О мерзавцы! О негодяи!.. Идем, Дуванис, я поговорю с ними, с этими твоими киношниками!

— Минутку, ведеор! Они мне тоже не понравились… Но у меня есть вопрос. Можно?

— Говори!

— Вы не видели случайно, ведеор бог, куда подевался народ из нашего села? Они молились где-то тут, неподалеку, и вдруг словно их водой смыло!..

— Чтобы ответить на сей вопрос, милый Дуванис, вовсе не нужно быть богом. Достаточно быть наблюдательным человеком. Твои односельчане при первом же признаке надвигавшейся грозы обратились в бегство. Теперь, поди, сидят по своим дворам и сушат на солнце одежду… А вон виднеются и остатки их молебна!

В самом деле, не далее чем в сотне шагов Дуванис видит торчащие из грязи палки с тряпками, потухшие факелы, рукоятки зонтиков и другие предметы, оброненные сельчанами в минуту панического бегства.

Дуванис окончательно успокаивается: значит, Калия дома!..

— Ну идемте, ведеор бог, к вашим коллегам!

— Идем, друг мой!

Старик и Дуванис покидают теплую лужу и принимаются усердно месить грязь, направляясь к холму…

ЧУДОТВОРЦЫ СПАСАЮТСЯ БЕГСТВОМ

Протер-секретарь был крайне недоволен сфабрикованным чудом. Не в меру обильный ливень оказался не благодеянием для края, а самым ужасным бедствием.

Красавцы кипарисы почти полностью лишены своего зеленого покрова. По склонам холма словно прошелся кто-то гигантским плугом, до того они изгрызаны мощными потоками воды. Поля превратились в бурое пузырящееся болото, которое теперь под палящими лучами солнца курится легкими струями пара.

— Вы перестарались, ведеор Браск! — заявляет протер, обозрев с холма всю эту удручающую картину опустошений. — Сын божий не признает такого чуда!

— Признает! — уверенно отзывается Куркис Браск, продолжая свою возню над упаковкой частей большого аппарата «ММ-222» в багажник автомашины. — Признает, дорогой протер, потому что я свою работу выполнил честно!..

— Да вы поглядите, что вы тут натворили!

— А что такое? Слишком много воды? Я тут ни при чем. Сила выброса конкретных форм из ментогенного поля прямо пропорциональна интенсивности полевого излучения. Таков закон природы… Сколько вы собрали молящихся?

— Не знаю точно… Но, кажется, не меньше ста тысяч…

— Что? Сто тысяч?… Ха-ха-ха!!! Если бы вы, ваше беспорочество, удвоили это число, у нас получился бы прекрасный маленький потоп и из ваших богомольцев ни один не добрался бы до дому — их всех бы унесло в море!.. Я просил у вас десять, от силы пятнадцать тысяч молящихся, а не сто! Это вам, дорогой протер, придется отвечать за такой перегиб!

Секретарь сына божьего сражен столь веским аргументом.

— В здешней провинции так много коммунистов, ведеор Браск, — бормочет он растерянно, — что я велел на всякий случай собрать более ста тысяч богомольцев. Я был уверен, что коммунисты будут агитировать за бойкот молебна… Я думал, что после их агитации у меня останется как раз нужное количество… Я не предполагал…

— «Думал», «предполагал»! Не думать надо было, ваше беспорочество, а соображать. В серьезном деле нельзя без соображения! — насмешливо бросает фабрикант и продолжает заниматься своим делом.

Протер передернул плечами: до чего же неотесан этот марабранский мужлан!.. Да и непривычный гражданский костюм кажется вдруг протеру ужасно тесным, неудобным, унизительным…

Оскорбленный вельможа Гроссерии отошел от машины и продолжал молча осматривать окрестности. И тут он заметил неподалеку от холма странную фигуру человека в ослепительно сверкающем одеянии, а рядом с ним еще одну фигуру, поменьше, полуголую, грязную и взлохмаченную…

— Взгляните-ка, ведеор Браск! Видите старика в сверкающем облачении? Вы здешний, вам лучше знать местные обычаи. Как по-вашему, кто бы это мог быть?

Куркис Браск равнодушно глянул в указанном направлении, вытирая испачканные руки клочком ветоши.

Потом он с досадой пожал плечами и возвратился к машине.

— Откуда мне знать, ваше беспорочество, что тут шляются за личности! Это явно какой-то служитель божий, а значит, мне до него нет дела. Да и вообще, персональную часть обеспечивали вы, сами и разбирайтесь в этих типах! — бросает он на ходу через плечо своему расстроенному партнеру.

— Нет, нет, он не похож на местных жителей… — вслух размышляет протер, не отрывая взгляда от удивительного старца и совсем на сей раз не замечая грубости фабриканта. — Духовным лицом он тоже не может быть, разве что православным попом… Но откуда здесь может взяться православный поп?! Странно, очень странно!.. И при этом, при этом у меня такое чувство, словно я где-то уже его видел, где-то встречался с ним… Не нравится мне это, видит бог единый, что не нравится… Послушайте, ведеор Браск! Давайте отсюда уезжать, пока не вышло какой неприятности!

— Не разводите панику, протер! Посмотрите на этот кисель вместо дороги. Нам не добраться до шоссе, пока грязь не подсохнет. Загорайте пока, вы ведь так мало бываете на воздухе! А на старика плюньте! Мало ли что за старик…

Вдруг протер срывается с места и, разбрызгивая лужи, бежит к машине. Лицо его перекошено от страха, бородка так и прыгает.

— Он идет сюда, ведеор Браск! Я не хочу с ним встречаться! Это пахнет скандалом, очень большим скандалом! Нам нужно немедленно, сейчас же уезжать!

— Экий же вы трус, ваше беспорочество. Испугались какого-то незнакомого старикашки! Сейчас я с ним поговорю по-нашему, по-марабрански!..

Фабрикант одергивает свой пиджак, проверяет, держится ли приклеенная бородка, раскуривает сигару и смело идет навстречу неведомым пришельцам.

Старик в сверкающей ризе и перепачканный грязью молодой крестьянин в майке в самом деле поднимаются по склону холма. Подпустив их шагов на двадцать, ведеор Браск вынимает изо рта сигару и зычно кричит:

— Эй, вы, что вам тут нужно?!

Старик не отвечает и продолжает взбираться на холм.

Крестьянин от него не отстает.

— Вы оглохли?! — снова орет Куркис Браск. — Сюда нельзя! Здесь происходит съемка фильма! Слышите! Уходите обратно!

Однако и на сей раз старик не обращает ни малейшего внимания на грозные окрики. Уставившись Куркису Браску в лицо огромными, пылающими, как угли, черными глазами, он подходит все ближе и ближе, величественный, невозмутимый, суровый…

Протер не выносит блеска удивительной мантии и отворачивается. У него тоскливо сосет под ложечкой и неудержимо дрожат колени. Его так и подмывает сорваться с места и бежать без оглядки куда-нибудь, лишь бы подальше от непонятного, страшного старика…

А Куркис Браск преспокойно попыхивает сигарой и с самым независимым видом осматривает пришельцев. Ему, деловому человеку, чужды какие бы то ни было эмоции… Узнав в молодом крестьянине того самого безбожника, которому он недавно уплатил пятьдесят суремов за уход с холма, ведеор Браск уже раскрывает рот, чтобы разразиться справедливым негодованием, но его опережает старик в мантии.

Старик начинает говорить… Говорить? Нет, это нельзя назвать человеческой речью. Это — львиный рык, трубный глас, божественный глагол, мощный, сокрушительный, проникающий до самой печенки. При первых же его звуках Куркис Браск прикусывает язык, роняет в грязь сигару и смотрит на старца вытаращенными глазами. Протер же с размаху шлепается в лужу и закрывает лицо руками.

— Что вы тут натворили, мерррзавцы?! — гремит старик, широким взмахом руки указывая на опустошенные поля. — Как вы смели ради своих преступных корыстных помыслов обрекать тысячи людей на голодную смерть?!

— А вы кто такой?! — визжит, опомнившись, Куркис Браск и, вскочив на ноги, принимает угрожающую позу. — Какое ваше собачье дело?! Убирайтесь отсюда ко всем чертям, пока я не вышел из себя и не оттаскал вас за вашу дурацкую белую бороду!!!

— Молчать!!! — оглушительно рявкает старец. — Я тебе покажу, червяк ты ничтожный, кто я такой! Я бог единый! Я вседержитель неба и земли! Я создатель и повелитель вселенной, пришедший судить и карать таких мерррзавцев, как ты!!

Протер издает горлом жалобный писк подстреленного зайца и ползет в машину. Перепуганный, бледный Куркис Браск опрометью шмыгает на сиденье водителя и захлопывает за собой дверцу. Мотор запущен. Мощный лоршес ревет и рывком трогает с места. Он буксует, но все же движется вперед, вниз с холма. Минут пять он барахтается в вязкой глине проселочной дороги, но потом, добравшись наконец до шоссе, развивает предельную скорость и мчится прочь, на север, по направлению к далекой Сардуне…

БОГ И ЕГО АЛМАЗНАЯ МАНТИЯ

Проводив беглецов суровым взглядом, старец оборачивается к своему юному спутнику и смеется:

— Как я их напугал, друг Дуванис! Го-го-го! Теперь будут мчаться до самой Сардуны без оглядки и поднимут в Гроссерии такой переполох, какого еще не бывало в тысячелетней истории гирляндской религиозной общины! Шутка ли сказать: сам бог единый явился на землю!.. Но каковы, однако, мерзавцы, а?! Напакостили и наутек! Но они не отвертятся! От бога им никуда не скрыться! И под землей, и на дне океана я их разыщу и казню!

Дуванис смотрит на старца с недоверием, сдержанно вторит его смеху, а потом спрашивает:

— Так вы по-прежнему утверждаете, ведеор. что вы бог?

— По-прежнему, сынок, по-прежнему. Я ведь не какой-нибудь балаганный паяц, а бог настоящий, взаправдашный!

— Но в таком случае, ведеор, за что же вы ругали этих киношников? Они и вообще-то ни при чем, а если вы бог, то тем более. Если вы бог, значит, вы сами все это натворили!..

— Тут дело немного посложнее, чем ты думаешь, друг Дуванис. Что я бог, это верно. Но тут надо разобраться в самой сути вопроса. Что такое вообще идея бога, возникшая тысячи лет назад в темном воображении твоих диких предков? На чем эта идея основана: на опыте или на отсутствии такового?… Вот ты мне заявил, что не веришь в бога. И правильно делаешь, что не веришь. Один умница как-то сказал, что бог настолько всемогущ, что может даже не существовать. Это очень остроумная мысль. Но дело ведь не только в том, существует реальный бог или нет. Для людей умных, смелых и честных этот вопрос совершенно ясен. Они, так же как и ты, просто не признают никакого бога и руководствуются в жизни только совестью и разумом. И все же, несмотря ни на что, идея бога существует. Она сильна еще, она способна развратить еще многие умы и сердца. А раз эта идея жива, значит, она представляет собой абсолютно реальную опасность, от которой нельзя отмахиваться, с которой нужно бороться, не жалея сил, до полного ее поражения… А бог? Бог, милый ты мой, — это пустое и нелепое измышление…

— Но тогда… тогда кто же вы, собственно, ведеор?! — восклицает Дуванис, совершенно сбитый с толку.

— Потом поймешь, не все сразу, — успокоил его старец. — А теперь, голубчик, веди-ка меня к себе в гости, а то эта мантия с бриллиантами все плечи мне отдавила

— А бриллианты-то ваши хоть настоящие? — не без иронии спрашивает Дуванис.

— Бриллианты? Еще бы! Конечно настоящие! — простодушно отвечает старец. — Это мне, друг Дуванис, молящиеся крестьяне удружили. Две тысячи шлифованных алмазов, по пятьсот каратов каждый! Ты только попробуй, какой это вес!

Бог скидывает с плеч мантию, складывает ее алмазами внутрь и подает этот объемистый сверток молодому человеку. Под мантией на боге оказывается обыкновенная крестьянская одежда. Дуванис принимает мантию, но тотчас же роняет ее в грязь.

— Да в ней без малого центнер весу! — восклицает он в изумлении.

— Ровно восемьдесят пять килограммов! — самодовольно отвечает старец и, подняв мантию, встряхивает ее и перебрасывает через руку. — Ну, пошли к тебе, Дуванис. Как говорится, гость в дом — бог в дом. А у тебя и гость и бог в одном лице будут…

— Я буду рад принять вас у себя. И Калия, это моя жена, будет рада. Только вы не сердитесь: она еще верит в этого самого бога и ничем ее не проймешь. Боюсь, как бы она вам не причинила беспокойства. Может, не говорить ей, что вы бог, а?

— Нет, Дуванис, обманывать нехорошо. Скажем ей все как есть, а заодно уж и просветим ее. Так будет лучше.

— Ну, ладно, ведеор. Как вам угодно…

И новоиспеченные друзья, оставив холм, двинулись не спеша к деревне…

ПЕРЕД ЛИЦОМ УЖАСНОЙ ВЕСТИ

Когда, часов пять спустя, черный лоршес, весь запыленный и перегретый, как загнанная лошадь, останавливается наконец перед дворцом гросса сардунского, прежнего, аристократически-надменного протера-секретаря не узнать. Он совершенно раскис и развинтился. Из машины его приходится выносить на руках.

Перепуганные монахи волокут его беспорочество в вестибюль и стараются привести его в чувство. Главный привратник сломя голову бросается к телефону, чтобы вызвать первого врача Гроссерии. Но протер уже сам открыл глаза и с натугой хрипит:

— К его святости!.. Скорее!..

— Вам бы переодеться, ваше беспорочество… — заискивающе напоминает одна из желтых сутан, но протер-секретарь не дает договорить:

— Некогда!.. Потом!.. К его святости!.. Скорее!.. О ужас!.. О грехи наши!.. Конец, конец всему!..

Его святость сын божий грел, как обычно, у пылающего камина свои старые ревматические кости, когда дверь кабинета внезапно, без стука распахнулась и перед светлыми очами гросса предстал его личный секретарь. Вернее, не сам секретарь, не элегантный беспорочный протер в белоснежной сутане, а его жуткий призрак, истерзанный, грязный и к тому же в помятом гражданском платье. Призрак, ловя воздух перекошенным ртом, грохнулся на ковер.

— Что такое?! Что случилось?! — воскликнул сын божий, беспокойно ерзая в своем кресле.

— О-о-о! А-а-а! — дико выл протер, с остервенением дергая себя за волосы и стуча головой о ковер.

— Бог единый да пребудет с вами! Ашем табар! Ашем табар! Ашем табар!.. Что с вами происходит, мой возлюбленный протер? Если вам не здоровится, я позову людей… врача…

Протер-секретарь, продолжая взвывать и всхлипывать, медленно подполз к гроссу и, схватив полу его мантии, принялся покрывать ее лобзаниями и слезами. Гросс с явным отвращением вырвал у него полу и легонько пнул мягкой туфлей в лоб.

— Это безобразие, беспорочный протер! Извольте взять себя в руки и прекратить эту безобразную сцену!

— Теперь… теперь… уже все равно!.. — с трудом выдавливает из себя протер, стараясь подавить рыдания.

— Почему все равно? Что случилось? Говорите толком и перестаньте выть! Я не могу этого больше слышать!.. Что произошло? С чудом что-нибудь натворили?

— И с чудом!.. — всхлипывает протер и поднимается на колени. — Ливень, ваша святость, совершенно уничтожил поля… Во всей провинции!.. Поля перемешаны с грязью, а посевы смыты в море!.. Там будет голод!..

— И из-за этого вы так убиваетесь? Стыдно, протер! — гневно восклицает сын божий.

Он, кряхтя, поднимается с кресла и торопливо, по-стариковски, семенит к богато инкрустированному шкафчику. Вынув оттуда бутылку коньяку, он наливает из нее полный бокал и подносит протеру:

— Выпейте, несчастный! Это подбодрит вас!..

Приняв из божественных рук гросса живительную влагу, протер осушил бокал до дна и сразу заметно успокоился. На его лице даже появилась краска.

— А теперь рассказывайте по порядку! — приказал гросс.

Протер-секретарь перевел дух и, нервно теребя бородку, начал свой рассказ:

— Чудо было великолепное, ваша святость! Багровые тучи, потом глубокий мрак, как в преисподней, потом ужаснейший ливень с чудовищными громами и молниями. Я сидел в автомобиле и молился, чтобы автомобиль не унесло в море потоками воды или не поразило огнем небесным. Потом все кончилось, и я увидел размытые поля. Ливень был слишком обильным. Это митрарх марабранский переусердствовал: собрал богомольцев в десять раз больше, чем требовалось. Его же надлежит и призвать к ответу… Но это не главное, ваша святость… Не бедствие крестьян так растерзало и испепелило мою душу!..

— А что же? Говорите!

— О ваша святость! Вы единственный наш заступник в эту страшную годину! Кому, как не вам, сыну… Но нет, нет, язык мой немеет и сердце холодеет в груди! Мне страшно подумать об этом, не только говорить! — шепчет протер, вновь покрываясь смертельной бледностью.

— Именем бога единого, отца моего небесного заклинаю вас, протер! Говорите! Ашем табар! Говорите! — кричит гросс сардунский и, выхватив из складок мантии золотой символ бога единого — круг со схемой солнца на украшенной рубинами рукоятке, — поднимает его над головой в сухоньком кулачке.

— Не надо, ваша святость! Не надо! Не поминайте его!.. Он… здесь!! — визжит протер, с ужасом отшатываясь от гросса.

— Кто здесь?! О ком вы говорите?!

— Тот… тот, кому служит священная гирляндская община! Тот, чьим сыном нареченным вы являетесь на земле!.. Я видел его, ваша святость! Я видел его так же, как вижу теперь вас!.. Он ослепил меня своим лучезарным величием! Он оглушил меня своим громовым голосом!.. Он пришел судить и карать!.. О, горе нам, горе!..

Гросс сардунский, сильно побледнев, опускает руку с солнечным символом. Он смотрит на протера-секретаря с безмерной тревогой.

— Вы явно больны, мой возлюбленный беспорочный протер… Вам нужен врач… — произносит он неуверенно.