Знойное лето

— Куда Наталья-то убежала? — спросил Иван Михайлович, не поворачивая головы. — Слова не скажи — сразу взбрыкивают…

— А ты кричи больше.

— Нервы никуда стали, что ли. Не хочу, а кричится.

Иван Михайлович отложил рубанок, охлопал карманы в поисках курева, сел рядом. Искоса глянул на ее измаянное болезнью лицо, на сухие жилистые руки, на седеющие прядки волос.

— Вот так и живем, — сказал вдруг. — От весны до осени, от осени к зиме… Мир велик, а тесно. Сошлись на одной узенькой дорожке и стучимся лбами. Или так надо, или не догадаемся шаг в сторону сделать.

— Про Захара говоришь?

— Про него…

Журавлев еще не докурил папироску, как стукнули воротца. Сергей пришел.

— Да и правда синяк! — ахнула Мария Павловна, увидев на лице племянника отметину, полученную в Заячьем логу. — Отец, да ты что на самом-то деле! То-то мне Марфа Егоровна толкует, а я в ум не возьму.

— Так уж получилось, — Сергей покраснел. — Конфликт на почве агротехники. Нашему Ивану Михайловичу не нужны советы и рекомендации. Сам все знает.

— Ты бреши да не забрехивайся, — Журавлев сделал последнюю затяжку, бросил окурок и придавил его сапогом. — Советы для умных людей составляются, а вас с Кузиным заставь молиться — лбы порасшибаете. Я в чем уверен — до смерти буду стоять. А тут я прав… Ладно, пошли в дом. Вижу, с разговором ты.

— Просто так зашел, — ответил Сергей.

— Просто так и посидим.

Журавлев поднялся, отряхнул с брюк мелкую стружку. В доме он сразу привалился к столу, раздвинул локти, уложил подбородок на ладони и изготовился к разговору. Сергей устроился напротив. Чем-то он похож на Ивана Михайловича — резко очерченным подбородком, манерой удивленно вскидывать брови.

Сергею шел пятый год, когда по пьяному делу был насмерть придавлен машиной его отец. Вскоре же слегла и не встала мать, сестра Ивана Михайловича. Журавлев сделал все, чтобы племянник не познал сиротства. Одевал-обувал наравне со своими и даже лучше, может быть. Свой, он — свой, а этому — первый кусок. Сам же и определил, кем быть Сергею. Только агрономом, только по хлебопашному делу. Когда Сергей вернулся в деревню с дипломом и молодой женой, получил колхозное жилье, Журавлев сказал ему: «Обязанность свою мы с Марией выполнили, насколько хорошо — не нам судить. Теперь свое гнездо у тебя, Серега, рожай детей и расти их. А нас не забывай…»

— В других бригадах как? — нарушил молчание Иван Михайлович.

— Зерновые кончили. Остался твой Заячий лог. Захар Петрович рвет и мечет. Сам знаешь.

— Понятное дело, — соглашается Журавлев. — Захару что надо? Захару, елки зеленые, вперед выскочить охота. Отличиться. Больной он этим еще с молодых годов… С ним ясность полная, а тебя вот пять лет учили землю носом чуять, науку в деревне представлять. Хорошо представляешь. Выразительно.

Сергей молчит.

— Робкий ты еще, елки зеленые. Квелый, как трава без дождя. Думаешь, что? За красивые глазки вожаком тебя коммунисты избрали? Нет! На азарт расчет был, на силу молодую. Хорош расчет, да боец не тот. За бумажки прячется. Знаешь, сколько таких работничков у нас перебывало? Догадливые сами уходили, недогадливых выгоняли. Сам ведь знаешь.

— Не бумаги, а рекомендации, — заметил Сергей и стал втолковывать Журавлеву, что агрономические советы по срокам сева не с потолка берутся, а составляются на основе многолетних наблюдений и научных данных.

— Что-то не видел я, чтоб за Заячьим логом кто наблюдал, — усмехнулся Журавлев. — Может, тайно или со спутника? А вот дед Никанор другую рекомендацию насчет лога дает. Сядь, говорит, голым задом на пахоту, если не шибко мерзнет, то можно сеять.

— Уже попробовал, поди? — спросила Мария Павловна.

— Нет еще. Завтра буду испытывать.

— Надо народу поболе собрать. Пущай полюбуются.

— Ладно! — Иван Михайлович поднялся, хлопнул ладонью по столу. — Посмеялись, да будет… К синяку приложить бы что. В драке, Серега, завсегда так: кто в сторону жмется, тому больше достается. Не вешай голову, неудобно на мир глядеть в таком положении, просмотреть многое можно.

— Нехорошо все получилось, — вздохнул Сергей.

— С Кузиным-то? Обойдется. Раньше у нас не такие плясы-переплясы бывали. Проклянем друг дружку, а день прошел — и забыли. Не про молодых только говорят, что характером не сошлись. Все ругаемся, да шипим, как гусаки. А дрались мы с ним всего один раз. Никому я не рассказывал, а ты вот послушай.

Иван Михайлович опять сел, закурил.

— В сорок девятом году было. Я председателем был, а он клубом заведовал. Тогда избой-читальней клуб называли. Придешь, бывало, утром в контору, сядешь вот так к столу, зажмешь голову и думаешь: какую прореху сейчас латать, а какую завтра. Да и председатель-то я липовый был, по нонешним временам и бригаду бы не доверили. А тогда, елки зеленые, что? Молодой, фронтовик, два ордена да шесть медалей… Садись, руководи, двигай сельское хозяйство этим самым паром, который человек в себе вырабатывает. Лебеду ели, а работали. А Захар знай речи говорит. Частью в дело, а большей частью без дела. Вот один раз и загнул такую речугу, да не где-нибудь, елки зеленые, а на току, когда зерно на трудодни выдавали. Дождь хлещет, холодина собачья, а он загнал народ в клуню и часа два барабанил про растущую зажиточную жизнь колхозной деревни, про великое преобразование природы. А по трудодням хлеба-то меньше мешка на семью пришлось. Озверел народ, на другой день почти никто на работу не вышел. Ну, я тоже с цепи сорвался. Зову этого болтуна в контору, давай мозги вправлять. Я свое, что, мол, всему есть место и время, а он свое. Докричались до того, что Захар меня врагом народа обозвал. Слов у меня больше не оставалось, одни матюки да кулаки. Ну, и давай друг дружку по сопатке чистить. Он силой берет, а я верткостью… Ладно хватило у обоих ума выскочить из конторы, разбежаться, а то бы одному кому-то не жить. Потом сошлись, помирились, посмеялись даже… Ты, Серега, не думай, я у Захара не только плохое вижу. Нет! Ценю я Захара. За одно ценю, что не побоялся в худой колхоз пойти. Другой бы на болезни сослался, на жену, детей, свата, брата, а Захар впрягся и вот уже сколь лет тянет лямку.

История неожиданного начала председательской карьеры Кузина и ее продолжение известны Сергею, но теперь он удивлен словами Ивана Михайловича. Казалось бы, все в его отношениях с Кузиным завинчено на крепкую гайку, но вот есть, оказывается, малюсенькая щелочка для уважения человека, сумевшего в важный час одолеть себя… Другое известно Сергею. Маятный путь прошел Кузин по тряской и неровной стезе. Почем зря шпыняли его за недоучет, за недогляд, за множество других дел и научили-таки работать и вести хозяйство… Третье известно Сергею. Перед тем собранием, как стать ему секретарем парторганизации, Волошин предупредил его, что быть ему меж двух огней, но самому бы не опалиться, не качнуться бы в одну или другую сторону. Эту шаткость своей позиции Сергей почувствовал скоро, но особенно в момент создания журавлевского звена. Кузин тогда воспротивился уже потому, что предложено не им, и вон какого труда стоило сломить его. А нынешний случай…

— Ну и хорошо, что тянет Кузин лямку, — как бы очнулся Сергей.

— Не так хорошо, как плохо, — поправил Журавлев. — Все больше в одиночку везет. Посторонись, дескать, ходу дай! За доброе Захару сто раз спасибо сказано. Только застрял он со своим возом, на месте топчется, а никого не подпускает. Этот ему не советчик, другой не указчик… Застрял! Вот и охота ему в любой малости первым быть. На виду. Это ведь такая зараза! Она как в нутро человеку заберется, попробуй выживи ее. Обидно мне за Захара и жалко его.

— Жалость не кулаками доказывают.

— Мой грех… А как быть, если слов не хватает? Поясни.

— Трудно сказать.

— То-то и оно, елки зеленые! Других судить легко, себя же — большую силу надо иметь.

— Знаю, — соглашается Сергей. — Только скажи мне, где взять эту силу?

— У себя же…

Так они сидели и говорили. Старый тракторист и молодой агроном и молодой же партийный секретарь. Один повидавший жизнь и вкусивший всего, что уготовано было его поколению, другой только начавший свою дорогу…

Мимо окон с галдением прошла журавлевская бригада — Федор, Сашка, Антон, Виктор, Пашка, Валерка. Остановились у ворот. Иван Михайлович прислушался к говору, но понял только, что все нападают на Антона, а тот едва успевает огрызаться. Потом стихли. Федор открыл калитку, медленно прошел до крыльца, постоял там и только потом открыл дверь.

— Что невеселый такой? — встретил его Журавлев.

— Да так, — Федор переминается с ноги на ногу, вздыхает. — В общем ребята послали сказать, что дураки мы большие.

— Вот-те раз! — не понял Журавлев или только сделал такой вид. Сергей заметил, как облегченно расправил Иван Михайлович плечи, будто свалил с них тяжесть. Глаза его заблестели.

— В общем, — продолжил Федор, — глупостей мы много нынче натворили, особенно Антошка. С ним я еще поговорю.

— Только без этого, — Журавлев понял мысли Федора. — Кулаками не заставишь землю любить.

— А чего он… Тут ему плохо, в Сибирь захотелось.

— Жизнь там хороша, где человек живет, — Иван Михайлович, подошел к Федору, ухватил за плечо, тряхнул. — Ну-ка все мы уйдем из деревни. Хлеб-то кто растить будет, а? Хлеб-то, елки зеленые, чьими руками поднимется?

— Мы все понимаем, — соглашается Федор, — да не все делается по понятию.

— Сказанул, елки зеленые! Покличь-ка ребят… Нет, постой! Пошли лучше на улицу. В избе разговор на собрание похож будет, а там сподручнее.

Не дожидаясь согласия Федора, Иван Михайлович накинул пиджак и сказал Сергею:

— Пошли и ты, секретарь. Не лишним будешь…

ВЕЧЕРНИЕ СТРАДАНИЯ

Вечера во всех деревнях одинаковые. Днем на улице, особенно в страдную пору, шаром покати, каждый при своем неотложном деле. К вечеру же гам и суета. Пылят и ревут машины, сбегаясь в деревню с разных сторон, потом стадо улицей пройдет, потом разом вспыхнут в окнах огни и скоро же погаснут за недосугом вечеровать. Только молодежи неймется. Какой бы тяжести ни была дневная работа, а все одно чуть не до зари гуляют.

Разговор на различные темы, начатый Журавлевым, в этот вечер продолжился у старого колхозного клуба, закрытого на ремонт по причине ветхости. По соседству с доской Почета (открывает ее портрет Наташи, замыкает Федор, попавший сюда по настоянию Журавлева за работу на ремонте техники) на штабеле досок рядком сидят Андрюшка, Федор, Антон и Сашка. Антон нехотя дергает струны гитары, извлекая протяжные и заунывные звуки. Одним словом, нагоняет тоску. Да и остальным после разговора с Журавлевым как-то не по себе.

Иван Михайлович никого и никак не упрекнул, будто ничего существенного не произошло в Заячьем логу. Ни с того, ни с сего принялся вдруг рассказывать, как жилось и работалось трактористам-малолеткам в долгие военные лета и зимы. Как изводил ремонт разбитых «колесников», как артелью дергали веревку, чтобы завести мотор, как привязывали себя к сиденьям, чтобы не свалиться с трактора или плуга, если заснешь ночью, как каждый выращенный колос приравнивался к патрону… А ранней весной сорок третьего года подошел Журавлеву черед собирать дорожную котомку. Захлебным воем проводила деревня почти что последних недоспелых еще мужичков, а к июлю того же года был готов новоявленный солдат к смертному бою и принял его у суходольной речушки в Курской стороне…

Рассказав все это, Журавлев поднялся и ушел, оставив ребят думать, сопоставлять и делать выводы. Они посидели под журавлевскими березками и молча разошлись, каждый поняв звеньевого по-своему. Антон решил, что вся эта давнишняя история была адресована лично ему, и Журавлев совсем не случайно много раз упоминал о бескорыстии тех военных трактористов. Дома Антон из-за пустяка поцапался с отцом, накричал на мать и убежал с гитарой-семистрункой под старые стены клуба. Теперь вот сидит и — брень, брень, брень. На его смуглом лице, хорошо впитывающем весенний загар, самая настоящая тоска. Глаза полузакрыты. Рукава рубашки (на зеленом фоне белые ромашки) небрежно закатаны.

— Сыграл бы что путное, — просит Федор и морщится как от зубной боли.

— Русскую народную? На полверсты куплет? Старо это, Федя. Нынче скорость миром командует, один ты замедленного действия.

— Да пошел ты! — лениво ворчит Федор.

— Лучше сам иди. Сел бы под свой портретик — красиво будет и от меня подальше… А может, нам действительно развлечь Федю? А, братцы? Скушный он, грустный.

Антон вскочил, расшаркался перед Федором. Под какой-то немыслимый цыганский напев обошел, приплясывая, круг, остановился и запел гнусавым заунывным голосом:

Как у Феди в огороде Расцветает белый мак. Все ребята поженились, Один Федя ходит так.

И пошел выдрыгивать ногами, выделывать кренделя, дергать плечами. Сашка не утерпел, сорвался с места и начал выколачивать перед Федором, как делают на деревенских гулянках, вызывая плясуна на круг.

— А что, братцы? — остановился вдруг Антон. — Не употребить ли чего, а? Дежурка еще работает, я мигом организую. Помянем премию, царствие ей небесное… Нет, чуяло мое сердце, что намаюсь я в этом звене. Ничего, братцы мои, путного не получится. Игра придумана хорошая, да игроки не те попались. Ты, Андрюха, не косороться! Батя твой решил характер показать, а люди страдают.

— Это кто страдает? — насмешливо спросил Сашка.

В принципе он тоже не против бы получить шальную денежку, но его насторожило поведение Журавлева в поле. За просто так, прихоти ради, догадывается Сашка, Иван Михайлович не стал бы кидаться на председателя.

— Если конкретно, то я страдаю, — уточнил Антон. — Мне деньги на дорогу нужны. Если раздумал ехать, так и скажи и не морочь мне голову. Один не заблужусь. Бестолочи вы! Фигуры из себя строите, а как Кузин сказал, так и будет, хоть вы на луну запрыгните… Нет, узнает кто — со смеху помрет! Им деньги протягивают, нате, возьмите, а они нос воротят. Нет, что вы! Мы ужасно гордые, мы ужасно совестливые. Мы как ангелы.

— Ну, пошло… Теперь на всю ночь, — Федор выдает слова по одному, будто ощупью достает их из мешка, разглядывает на свету — ладно ли — и только потом пристраивает к сказанному. — Если что… Соберем тебе на дорогу… Не помрешь с голоду. На вокзалах плясать будешь, по вагонам ходить… Подадут… А Журавлева не трогай, — это Федор говорит уже другим тоном. — Раз понятия нет, то лучше молчи.

— Хочу и трогаю! Я не как некоторые… Подумаешь — Заячий лог. Свет клином сошелся.

— Я в книжке одной читал, — начал пояснять Федор, — как можно проверить драгоценный камень. Ну, настоящий он или стекляшка. Надо воды капнуть на него… Наш лог — такая же капля. Только тут человек проверяется.

Федор точно уловил суть конфликта. В споре о сроке сева на одном лишь поле проявились разные понимания крестьянского труда, разное отношение к земле. Антон не мог понять эту тонкость, оттого и бесится теперь.

— Значит, проверочка? — спросил Антон. — Согласен, проверять надо. Но зачем, скажите мне, так много и так долго? Меня с малых лет все испытывают и проверяют. В школе я терпел, там деваться некуда. Думал, ладно, черт с ним, потом буду сам себе хозяин, что хочу, то делаю, никого не спрашиваю. А что получилось из моих ожиданий? Армия получилась. Тут опять деваться некуда, тут сплошной приказ и руки по швам. Но теперь-то? Теперь-то почему меня не спрашивают, что я сам про себя думаю, сам я чего хочу? Пусть спросят. Может, я смолчу, но буду знать: вот же интересуются, считают меня самостоятельным… Я до армии эти стены подпирал и теперь здесь околачиваюсь. Вечно ведь так не может быть, в других же местах уже не поймешь, город это или деревня. А у нас? Я один раз к Кузину подсыпался с этим жизненным вопросом. И что в ответ? Не твоего ума дело!

Еще ни разу, кажется, ребята не видели Антона таким. Все больше на шуточки нажимал, на хаханьки. Антону всегда и все было понятно.

— Ты того… Короче и яснее, — попросил Федор.

— Не бойся, Федя, не заговариваюсь… Как же насчет пузырька? Дежурка последние мгновения работает. Тебе, Андрюха, не предлагаю, тебе нельзя. Папа заругается. Нехорошо, скажет, водку пить, это яд, от него люди умирают.

— Да кончай ты трепаться! — не выдержал Сашка.

— Не желаете, так я пошел. Авось встретится добрая душа, составит компанию. — Антон подхватил гитару и удалился в темноту. Уже по ту сторону клуба загремела его гитара, и Антон не то запел, не то закричал: «Поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал».

Через минуту поднялся и Сашка. У них так, куда иголка, туда и нитка.

— Чего он на тебя? — спросил Андрюшка Федора.

— Ерунда! — протянул тот. — Не люблю я языком чесать. Когда молчишь — спокойнее…

Федор опять надолго стих, прислушиваясь к вечерним звукам деревни. По большаку, разрезая темень длинными лучами фар, прошел молоковоз с вечерней дойки. Лениво, скорее для порядка, изредка взбрехивают собаки. С криком: «Ласка, Ласка!» — кто-то бродит за огородами, разыскивая корову или теленка. Весенняя земля остро пахнет сыростью, прелью, первой зеленью. Низко над головой висят звезды.

Федор Коровин счастливо избежал маяты, которая терзает сейчас Антона. Деревенский настрой жизни принят Федором без всяких оговорок, таким, каков он есть. Может, потому, что родился и рос в семье, где никогда не искали выгоды, а работали — неторопливо, но упорно и много. Коровиных вроде бы и не замечали в деревне, пока не возникала в них нужда. Прошлой зимой Сергей долго носился с идеей устроить вечер чествования рабочей, колхозной то есть, династии. И когда стали гадать и рядить, с кого начать, оказалось, что по всем статьям подходят люди с чисто деревенской фамилией — Коровины. Вот в этом клубе (он еще действовал) и проходил тот вечер. Первым на сцену поднялся дед Федора, за ним отец Федора, всю жизнь пробывший около колхозных лошадей, потом пошли два брата Федора, колхозные шоферы, две сестры Федора, колхозные доярки. Да сам Федор, да два дяди и тетка его, да десятка полтора двоюродных братьев и сестер… Всю сцену заняли. Начиная вечер, Сергей нисколько не отступил от истины, сказав, что на таких людях и держится колхоз.

Свое будущее Федор видит ясно и далеко вперед. Еще с год походить в холостых, потом жениться, устраивать свой дом, заводить, как у других, свое хозяйство, растить детей. Лучше, если их будет несколько, один за другим, без большого разрыва. Тогда семья получится дружная. Сам он будет работать на тракторе, каждый год повторяя одно и то же — пахать, сеять, убирать, снова пахать.

Из темноты появился Сергей. Теплый вечер и его вытолкнул за порог.

— Вижу, охрана клуба на месте, — заговорил Сергей. — О чем толкуете, мужички?

— Про всякую ерунду, — ответил Федор, а Андрюшка добавил:

— Федя пришел к выводу, что никогда не надо волноваться. Меня не трогают — и ладно.

— Чего, чего? — возмутился Федор. — Это когда я говорил?

— Говорить не говорил, а думал.

— И в мыслях не было!

— Извечная проблема, — засмеялся Сергей. Он подсел к ребятам, вытянул натруженные за день ноги. — Два года назад я сам как думал? Вот прибился к спокойному берегу, есть у меня одна печаль-забота — хлеб растить. Другое пусть другие делают. Но не получилось, да и не может быть такого. Всегда надо брать на себя чуть больше, чем хотелось бы.

— Осуждаешь серединочку? — Федор пытливо смотрит на Сергея. — А сам-то нынче тоже… Со стороны хорошо видать было. Ни вашим, ни нашим.

Сергей смутился, если бы не темнота, то ребята могли заметить, как покраснел агроном. Скандал в Заячьем логу, можно сказать, получился только по его вине. Еще до Журавлева и Кузина ему полагалось проверить поле и определиться твердо, а не мямлить что-то половинчатое.

— Поля еще плохо знаю, — ответил он Федору.

— А зачем же учился? — допытывается тот.

— Вот это уже интересно! — удивился Сергей. — Что-то сегодня меня целый день пытают: зачем я учился и чему научился.

— Правильно делают, — заметил Андрюшка. — Раз возникли подозрения, их надо немедленно проверить… А кого это земля плохо держит? Посмотрите на это явление!

Явлением был Григорий Козелков. Земля действительно плохо держала его, раскачивала, вот-вот уронит. Вытаращив остекленевшие глаза, Григорий то и дело припадал к забору, но все же добрел, хотел сесть рядом с Федором, но промахнулся, упал и задрыгал ногами.

Близко к вечеру, приняв для бодрости стакан водки, Григорий отправился к Журавлевым писать новый вариант Наташиного выступления. Учуяв водочный дух, Наташа прогнала его. «Привыкай, — сказал ей Козелков. — В субботу сватов пришлю». Услышав это, Иван Михайлович вышиб Григория со двора.