Товарищи офицеры. Смерть Гудериану!

– Проехали, – отмахнулся я. – Это я должен был догадаться, еще когда переодевались. Ладно, пошли уж, товарищ лейтенант.

Поморщившись, но смолчав, Гурский перехватил поудобнее винтовку и первым двинулся вперед, указывая дорогу.

– И вовсе никакой он не летчик, – шепнул я, закончив осматривать крохотную полянку. – Танкист самый натуральный. И пулемет у него танковый, конструкции Дегтярева, «ДТ-29» называется, калибр семь—шестьдесят два.

– Виноват, ошибся, – пробормотал поручик. – А ведь и точно, кожуха на стволе не видать и диск несколько иной. Пардон.

– Коля, ты опять?

– Что?! – непонимающе дернулся Николай Павлович. – Что не так?

– «Виноват да пардон», вот что не так! За базаром… э-э, за словами следи, очень прошу! Шутки кончились.

– Для меня, Виталий, шутки давно кончились, знаешь ли, в семнадцатом еще, – хоть и негромко, но зло прошипел тот в ответ. – Да и в пятнадцатом году тоже особенно шутить не приходилось. Впрочем, прости, снова не прав. Вперед?

– Угу, пошли. Как подойдем, ты поближе к пулемету встань, а то мало ли что. А говорить я сам стану.

Разбудить неведомого танкиста в звании младшего лейтенанта оказалось не столь и просто, так что зря мы с поручиком тихарились. Убедившись, что до кобуры он быстро не дотянется, я осторожно потряс парня за плечо, однако тот лишь недовольно пробурчал что-то невнятное, сонно отмахнувшись рукой. Да еще и на бок перевернуться попытался! Однако! Во нервы у предка! Хотя, скорее всего, просто вымотан до предела – не просто ж так в лесу оказался?

– Эй, братуха, хорош дрыхнуть, всю войну проспишь! – Я снова потряс танкиста. И, поразмыслив, негромко рявкнул, наклонившись к самому уху: – Подъем, лейтенант, боевая тревога! Смирно!

Как и ожидалось, вбитая в подкорку фраза сработала, словно пиропатрон за спинкой кресла катапультирующегося летчика из моего времени: парня буквально подкинуло кверху. Утвердившись в неком подобии строевой стойки, он сонно захлопал ресницами, стремительно возвращаясь в реальность:

– А… виноват… задремал, тарщ командир… – и окончательно пришел в себя, очумело вертя головой.

– Что ж вы так, товарищ младший лейтенант, а ежели не мы, ежели б немцы? – подбавив в голос укоризны, осведомился я. – Так бы и взяли тепленьким.

– Э-э… вы кто, товарищ боец?

– Шофер я, Новорощенко фамилия.

– Младший лейтенант Якунов.

– Стал быть, здравия желаю, – не без колебаний – иди знай, правильно ли поступаю? поди разберись, как у них тут с субординацией, – я протянул руку, которую танкист немедленно и пожал. Ага, ну, уже проще. – Мы с товарищем лейтенантом на вас случайно наткнулись, уж больно громко вы того… ну, это, короче, спали, в общем. Сначала думали мимо от греха пройти, но решили поглядеть, что да как. – Нет, определенно во мне умер великий актер! – Ну, вот и поглядели. А тута вы спите. Вот мы и это, решили разбудить.

Скосив взгляд, я заметил, как поручик восторженно закатил глаза. Ну, дык! А ты как думал, золотопогонник! Могем, ежели надо.

– Правильно разбудили, товарищ боец. – Танкист провел ладонью по лицу, окончательно приходя в себя. Взглянув в сторону Гурского, мгновенно срисовал кубари и сделал попытку встать по стойке смирно. Руку, правда, к голой голове кидать не стал – танкошлем так и лежал на планшете:

– Простите, товарищ лейтенант, не приметил сразу! Виноват!

– Вольно, – спокойно, даже, пожалуй, как-то лениво ответил тот. – Какие уж тут звания, лейтенант? И выкать тоже не обязательно. Лучше просто по имени. Звать-то тебя как?

– Сергеем батька с мамкой назвали, тарщ лейтенант, – с готовностью сообщил тот.

– Ну а меня Николаем, стало быть, кличут. А шофера моего – Виталием. Вот и познакомились.

– Так как же без званий-то? – дернулся было танкист. – Уставом не положено.

– Положено, не положено, какая разница? – буркнул поручик. – Время такое. Что мы с Виталей, что ты – всяко окруженцы, какие уж тут звания. К своим нужно пробираться, да поскорее. Согласен?

– Так точно, согласен, тарщ лей… то есть Николай!

– Вот и ладненько. – Подавая пример, поручик опустился на землю, махнув танкисту рукой. – Опять же, теперь у нас пулемет имеется. Если прижмут, хоть последний бой дадим, а то у нас с Виталием всего вооружения – только «наган» да «треха». Патроны, правда, в наличии, но так, на один бой.

Танкист, похоже, окончательно пришел в себя:

– Вы вообще откуда, мужики? Я с седьмого мехкорпуса, четырнадцатая танковая дивизия.

– Шестьдесят девятый стрелковый корпус, – мгновенно среагировал я. И неожиданно ощутил себя полным идиотом: ведь историей увлекался, блин! Что в солдатской книжке написано, а? Именно он, а значит что? А значит, что сейчас июль сорок первого, где-то между шестым и десятым числом. Лепельский контрудар! Неудачная попытка не допустить взятие Витебска и дальнейшее продвижение противника на Смоленск и Москву! Вот же…

– Документы показать? – по-своему истолковал молчание поручика Якунов. И даже полез за оными в карман.

Гурский отреагировал правильно, делано равнодушно пожав плечами:

– Ну, и зачем они мне? С чего мне тебе не верить-то, Серега? Да и какой из тебя диверсант? Рожей не вышел, так что даже не смешно. Немец не настолько глуп. Просто расскажи, как в окружение-то попал.

– Да вот так. – Мамлей коротко пересказал нам свои приключения. То есть злоключения. Мы в ответ – свои, выдуманные, разумеется. Хотя как сказать – про расстрелянную санитарную колонну-то все было правдой…

– Что, так прямо и расстреляли?! – поразился Якунов. – Автобус с красным крестом?

– Так в него и целились, Серег, – пожал плечами поручик. – По нашей полуторке (термин он уже знал, я просветил по дороге) только на втором заходе шарахнул. Потому и выжили.

– Твари… – зло прошипел танкист. – Ироды. Как так можно?!

– Ну, им, видимо, можно… – избавив Гурского от необходимости отвечать, буркнул я, не сдержавшись, себе под нос. – Ладно, товарищи командиры, может, того, пойдем уже? Стемнеет скоро…

– Да, пора. – Поручик решительно поднялся на ноги. И с удивлением уставился на отчего-то мнущегося танкиста.

– Ты чего, Серега? Уходить пора, до темноты можно километров с пять пройти.

– Так это… товарищи, у вас пожрать ничего нет? Вторые сутки без еды.

Мы с поручиком переглянулись.

– У нас с харчем тож не густо, – сообщил тот, бросив на меня короткий взгляд. Молодец, поручик, вовремя среагировал – не мне ж подобное старшему по званию говорить.

– В аккурат три сухаря имеется да рыбных консервов банка. Перекусим, что ль?

Судя по ответному взгляду, иного решения и не предполагалось.

С поздним обедом – или, скорее, ранним ужином – покончили быстро: вскрыли перочинным ножом консервную банку, при ближайшем рассмотрении оказавшуюся судаком в томатном соусе, навалили по невеликой горке на каждый сухарь и умяли в считаные секунды. Я, если честно, даже вкуса особо не распробовал, больно есть хотелось. Правда, мимоходом усмехнулся тому факту (про себя, разумеется), что сподобилось попробовать довоенную консервацию, да тут же об этом и позабыл. Да и не было в той консерве ничего необычного – ну, рыба, и рыба. На нашу консервированную сайру или сельдь похожа.

Голод, конечно, никуда не делся, но живот, по крайней мере, перестал возмущаться, будто либерал на провластном митинге. А когда танкист неожиданно предложил завершить трапезу глотком спирта из его фляги, настроение и вовсе стало почти нормальным. Особенно у Якунова, которому я презентовал найденную в планшете пачку «Беломора» – свое курево у него, как выяснилось, закончилось, а мы с поручиком табаком не баловались.

Засиживаться не стали – набрали из бочажка свежей воды в наши с поручиком фляжки, умылись (ходить и дальше с перемазанными мордами особого смысла не было), собрали манатки да двинули на восток. Но перед этим у нас состоялся еще один короткий разговор, исподволь начатый, на свой страх и риск, поручиком – с моей, разумеется подачи:

– Слушай, лейтенант, тут такое дело. Мы сейчас где вообще? Карту имеешь?

– Карту… – хмыкнул тот. – Не-а, карты не имею. А где находимся? Сам разве не знаешь, Коля?

– Так это, в целом знаю, конечно, – сымпровизировал тот. – Понятно, что под Витебском (это я его успел в двух словах проинструктировать). А вот где именно? Поди разбери. Я даже не знаю, какой сейчас день. Чисто Робинзоны, прав… – Вовремя вспомнивший мои наставления поручик скрыл готовое вырваться «право слово» коротким кашлем, успев бросить на меня виноватый взгляд. Я в ответ едва заметно дернул щекой: «Мол, думай, что говоришь». Впрочем, Якунов, определенно думающий в этот момент о чем-то своем, ничего не заметил.

– Хорошая книжка, читал, ага, – рассеянно сообщил он. – А день сегодня девятое июля.

«Вот так, – констатировал я про себя. – Ну да, все я верно угадал. Именно Лепельский контрудар, причем самый его конец. Изменить уже ничего не удастся, нужно пробиваться к своим. Или, если не удастся, начинать партизанить, немец пока не шибко пуганый, можно и похулиганить по тылам».

Глава 7

И добили – песня в том порука – всех врагов в атаке огневой…

Б. Ласкин

Планируемые пять километров мы до темноты все-таки прошли. Может, даже и больше, хотя вряд ли. В юности я несколько раз сходил с однокурсниками из медучилища в походы – по Крыму, конечно, на более серьезный маршрут, на Алтай, например, или в тайгу, меня подвинутые на романтике гитары и палатки товарищи вытянуть так и не смогли, хоть предлагали неоднократно. Нет, походная жизнь мне, разумеется, весьма понравилась, но не настолько, чтобы стать смыслом жизни уже реальной. Короче, разок-другой в год сбегать на ЮБК можно, но не больше и не дальше. Ленивый я. Да и вынужденная «командировка» на Кавказ тоже внесла свой вклад, отчего шариться по горам, пусть даже и мирным, мне особо не хотелось. Я с тех пор вообще к горам относился с опаской. А уж к покрытым «зеленкой» – и подавно.

Короче говоря, как только стемнело и идти, не рискуя подвернуть ногу или расцарапать не замеченной веткой физиономию, стало достаточно проблематично, я предложил прервать турпоход до утра, благо имелась в наличии небольшая уютная полянка. Спорить со мной не стали: поручик – понятно почему, танкист же – решив, что немолодой (с его точки зрения) водила просто выдохся. Ну, пусть так, мне-то в принципе по фиг. Да и старенький я уже, ага, трудно идти наравне с молодежью (три раза хи-хи).

Костер решили не разжигать – вовсе не из-за маскировки, а просто за ненадобностью: жратвы-то все равно нет, а воду из ручья можно и сырой пить. В принципе, будь я более подкован в плане туристской жизни и пропитания подножным кормом, наверняка мог бы собрать по дороге каких-нибудь там грибов-ягод, а то и подстрелить чего годного в пищу, но – увы. Не силен. Так что спать завалились под колыбельную урчащих от голода желудков. Охранение, правда, выставили: первым дежурил я, затем поручик и уже под утро танкист. Пока, борясь со сном, отсиживал с винтовкой в руках свои три часа, успел пораскинуть мозгами относительно происходящего. В смысле не переноса в прошлое, как такового, а именно боевых действий.

Итак, мы где-то под Витебском, ну, плюс-минус пару валенков по карте. Лепельский контрудар – это неудачная, увы, попытка нашей армии сорвать наступление немцев на Витебск, имеющее целью далее захватить Смоленск и двинуть на Москву. Планировался удар двумя мехкорпусами – если память не изменяет, седьмым и пятым – против двух немецких танковых дивизий. «Наш» с поручиком тридцать девятый стрелковый корпус, а именно 153-я дивизия, наступал как раз под Витебском, в направлении на Бешенковичи.

Контрудар и так развивался без особого успеха, а девятого июля (то бишь как раз сегодня) на помощь немцам подоспела двенадцатая танковая дивизия генерал-майора Йозефа Гарпе (понятия не имею, кто это, помню только имя) – и наступление захлебнулось окончательно.

Короче говоря, как уже бывало до того, изначально превосходя фрицев количеством танков, мы снова погорели на неумении установить нормальное взаимодействие не только между корпусами, но даже отдельными дивизиями. А разрозненные и нескоординированные бои остановить натиск трех немецких панцердивизий, разумеется, не смогли. Потеряв больше восьми сотен бронемашин, мы отступили, а гансы поперли, куда и собирались. По крайней мере, начальник ихнего генштаба Гальдер считал, что вермахту даже не пришлось менять первоначальные планы летнего наступления – ну, разве что немного их подкорректировать. Правда, при этом он же говорил – точнее, записывал в своем дневнике, – что при невысоких потерях в танках потери в живой силе оказались достаточно серьезными.

Так ли это или нет, я не знал. Интересуясь историей, давно заметил, что у высшего фрицевского генералитета был эдакий фетиш: обязательно вести личный дневник. Причем подробный. Ну, типа сегодня на обед было то-то, а к ужину мы разгромили такую-то русскую дивизию. Отчего – понятия не имею, по крайней мере наши командиры подобной фигней практически не маялись. То ли надеялись на будущих мемуаристов, то ли просто считали, что выносить личные мысли на общественный суд как минимум аморально. Да и запрещалось, насколько помню, в нашей армии ведение любых дневников. По крайней мере, в одном я уверен: никому из советских военачальников не приходило в голову (да и прийти не могло, если уж честно) описывать секс со случайной польской официанткой в оккупированной Варшаве или что-то подобное. Ну, ладно-ладно, утрирую, конечно, но тем не менее. Эти же строчили без остановки.

Лично у меня складывалось впечатление, что все эти генералы, фельдмаршалы и прочие фон-бароны просто заранее предполагали возможность вернуться в рейх исключительно в цинковых ящиках, погруженных в чрева военно-транспортных «Ю-52». Вот и стремились оставить о себе хоть какую-то память для потомков. Нет, возможно, я и ошибаюсь, но, как говорится, ощущение было именно такое. В конце концов, о Нюрнберге они тогда точно не знали, но, вероятно, уже подозревали, ага…

Результаты же нашего поражения оказались весьма печальными: танки Гота форсировали Западную Двину и уже девятого июля вошли в Витебск. Дорога на Смоленск была практически открыта… Кстати, сын Сталина, Яков Джугашвили, 16 июля попавший в плен примерно в этих местах, о Лепельском контрударе говорил так: «Неудачи русских танковых войск объясняются не плохим качеством материала или вооружения, а неспособностью командования и отсутствием опыта маневрирования… Командиры бригад – дивизий – корпусов не в состоянии решать оперативные задачи. В особой степени это касается взаимодействия различных видов вооруженных сил»[6].

Спать расхотелось мгновенно. Это что ж получается, если мы где-то неподалеку от Витебска, то есть шанс попытаться спасти Якова! Мизерный, конечно, шанс, но в наших условиях и такой подойдет. Тем более время до 16 июля пока есть. Да и вообще, почему б не выручить человека, о котором я в будущем слышал только хорошее? Между прочим, в отличие от мажористых отпрысков нынешних правителей и прочих олигархов, парень сражался с третьего дня войны. Зато и наша легализация в этом мире и времени в случае успеха куда проще пройдет: спасти сына Самого – это вам не с чужими документами на руках особистам лажу о выходе из окружения впаривать. Хотя кто его знает? Ну, в смысле их? Могут и наоборот, куда более серьезно начать копать, но в этом случае есть шанс, что разбираться с нами будут уже на куда более высоком уровне, что, скорее всего, плюс. На таком, где можно и намекнуть, откуда мы на самом деле. А еще из приятного: это ж какой козырь фрицы потеряют! Как же, не заполучили сына Сталина в плен! Да и Иосифу Виссарионовичу не придется свою знаменитую фразу «я лейтенантов на фельдмаршалов не меняю»[7] произносить. Хотя тут есть нюанс – пленение Якова ничем им особенно не помогло. Не тот человек Виссарионыч оказался, чтобы личное выше интересов народа и страны ставить, так что обломались они по полной…

«Эк ты, братец, раздухарился, – как водится, не к месту язвительно фыркнул внутренний голос. – «Спасем», «легализация», «откуда мы на самом деле». Угу, вот прямо счаззз! Всего-то и делов, что прорвать окружение, накрошив кучу фрицев, схватить Якова за шкирку и уйти к своим, попутно еще раз прорвав немецкое колечко. Как два пальца! Ты ж у нас вон какой крутой, драться умеешь и из огнестрела неплохо в армии стрелял. Пройдешь сквозь гитлеровцев, аки тот хрестоматийный горячий нож через масло, и все в шоколаде. Еще и сумку-другую зольдбухов набитых гансов в подтверждение собственной крутости притащишь».

Негромко фыркнув под нос, вынужден был признать правоту своего второго я. Собственно, я и сам не столь уж высоко оценивал шансы на успех: не как стремящиеся к нулю, конечно, но и больше десяти процентов из сотни не давал. Да и то в случае нехилого везения и прочего участия его величества случая. Если б хоть отряд окруженцев рыл в сотню подсобрать, да с оружием – тогда конечно. А так? Ой, вряд ли…

Так, ладно. Хватит мыло по тазику гонять и сметану по пионерлагерям тырить, как в моем медучилищном прошлом говорили. Что я вообще помню про боевой путь и пленение лейтенанта-артиллериста Джугашвили? Да не особо и много в принципе: с 24 июня сорок первого командовал 6-й артбатареей 14-го гаубичного полка 14-й же танковой дивизии в составе того самого седьмого мехкорпуса. За боевые действия седьмого июля, когда 14-я танковая достаточно безуспешно атаковала немцев в районе реки Черногостница, представлен к награде, какой не помню. А суть там была в том, что наши, как частенько случалось в первые месяцы войны, сдуру поперли на немецкую оборону, усиленную противотанковой артиллерией, да еще и расположенную за рекой с топкими берегами, для танков, понятное дело, непроходимыми. Приказ изменить направление удара пришел только вечером, когда дивизия уже потеряла пару сотен бойцов и половину танков. Что именно происходило в последующие дни, я точно не помнил, знал лишь, что части двадцатой армии попали в окружение в окрестностях Витебска. А шестнадцатого июля, при попытке прорвать кольцо немецких войск под городом Лиозно, старлей Джугашвили то ли попал в плен, где был «сдан» кем-то из своих, то ли захвачен немецкой разведгруппой.

Вообще, история с пленением сына Сталина донельзя темная и непонятная. По крайней мере ни обнаруженные после войны протоколы его допросов, ни открытые немецкие источники не давали четкого ответа на этот вопрос. Кто-то говорит, что он попал в плен в гражданской форме и без документов и лишь затем был опознан уже в лагере, кто-то – что наоборот. Те же немцы в своих августовских агитационных листовках сообщали, что и вовсе добровольно сдался. Бред, конечно, не тот был человек, да и последствия подобного не мог не понимать. Лично мне наиболее вероятной кажется версия, косвенно подтвержденная воспоминаниями сослуживцев, о том, что рядом с Яковом имелся то ли немецкий разведчик, то ли предатель. Якобы перед этим его уже пытались оглушить и выкрасть, но безуспешно. А вот в середине июля, в чудовищном хаосе, царившем в попавшей в окружение части, удалось.

Короче говоря, поди разберись, как оно было на самом деле. Да и неважно оно, если уж честно. Главное – под Лиозно он точно находился. И в плен попал, хоть и неясно, как именно. Вот от этого нужно и плясать… гм, и снова возвращаемся к вопросу о том, где именно мы находимся. Карта нужна, карта! И желательно с привязкой к местности. «Окрестности Витебска» – это, конечно, хорошо, но несколько, прямо скажем, расплывчато. По этим лесам можно и месяц круги нарезать, ничуть не приблизившись к цели. А цель у нас – это, как говорится, «мы посоветовались, и я решил» – та самая 6-я артиллерийская батарея 14-го ГП. Танкисту об этом знать пока не обязательно, а вот с поручиком нужно перетереть. Не скрывать же? Да и вообще, умный мужик, должен понять, с чего это я так возбудился. В конце концов, если б сын Императора Всероссийского попал в германский плен во время Первой мировой и у Гурского имелся пусть мизерный, но шанс этому помешать, неужто б не поучаствовал? Еще бы как поучаствовал…

Поднявшись на ноги и стараясь двигаться бесшумно, походил пару минут туда-сюда, разминая затекшие ноги. Плюнув на устав караульной службы, забросил винтарь за плечо и вдумчиво оросил комель росшего на краю полянки дерева. Усевшись обратно, взглянул на вытянутые из кармана галифе часы – отлично, пока память насиловал да планы строил, больше двух часов прошло. Еще минут сорок, и можно будить Гурского, а самому придавить массу до утра…

Утро началось достаточно бодро: на рассвете нас разбудил танкист словами «мужики, вставайте, только тихо, там это, немцы!». Разумеется, мы с поручиком, свирепо вращая заспанными глазами, подорвались, впереди собственного визга приняв горизонтальное положение. Выглядел Якунов перепуганным, так что мы сначала решили, что наш караульщик засек прочесывающих лес фрицев, но все оказалось не столь фатально. Просто, едва рассвело, Серега услышал метрах в ста шум остановившихся автомашин и немецкую речь. Вот и решил нас скоренько растолкать.

Уяснив, в чем дело, поручик, коротко переглянувшись со мной, вытащил из кобуры «наган» и, приказав нам замаскироваться и приготовиться к бою, бесшумно ввинтился в окружающие полянку кусты. Отсутствовал он минут десять, а вернувшись, сообщил, что новостей две. Первая, хорошая: вчерашней ночью нам крупно повезло. Оказывается, мы ухитрились стать на ночевку буквально в сотне метров от неширокой лесной дороги! И, разожги костер, еще неизвестно, чем бы все закончилось – огонь ночью даже в лесу далеко виден, да и запах дыма тоже маскировки не добавляет. Вторая новость была похуже: в аккурат напротив нас остановилась небольшая немецкая колонна – грузовик, легковушка и полугусеничный бронетранспортер. Причиной незапланированной остановки стало пробитое колесо легковой машины, которое сейчас фрицы в темпе и меняли. Есть ли немцы в грузовике, он не видел, по крайней мере возле машины никто не крутился. А вот из броневика вылезло аж десять человек.

Собственно, ничего особенно страшного в этом не было: вряд ли немцы попрутся в заросли – с какой стати? Вот делать им больше нечего, только по лесу в предрассветной мгле шариться! А вообще, понятно: фриц пока еще воюет по правилам, то бишь ночью спит, днем ведет боевые действия. Переждали где-то темное время да и рванули засветло по своим захватническим делам. А вообще… вообще интересно, пожалуй, даже очень. Настолько, что стоит и самому поглядеть. Вот только как, я ж нынче рядовой…

Выручил, как ни странно, танкист:

– Мужики, так это, неужто отпустим гадов?! У нас и пулемет имеется, и винтарь. Может, нападем? Небось какая-то шишка едет, коль столько охраны.

– Сперва поглядеть бы нужно, тарщ лейтенант, а там уж и решать, – осторожно сообщил я, делая вид, что идея мне не шибко по душе.

– Боишься, боец?! – возмутился Якунов.

– Нет, не боюсь. Просто сами посудите: ежели охрана только в броневике – это одно, а если еще и в кузове немцы сидят – то совсем другое. Туда ведь еще никак не меньше отделения влезет, как шофер говорю. А два десятка немцев – это для нас троих многовато. Я ж всю Финскую прошел, видал кой-чего. Да и вообще, пускай товарищ старший лейтенант решает, он командир.

Про то, что я… ну, в смысле не я, а красноармеец Новорощенко, участвовал в Зимней войне, танкист не знал и, похоже, смутился, вильнув взглядом в сторону поручика. Да и мой пассаж насчет командира мимо ушей не пропустил.

Гурский пожал плечами:

– Виталий прав, они ремонт только начали, время осмотреться у нас есть. Незамеченными подобраться несложно, и позиция неплохая, так что пойдем все, сюда возвращаться уже не станем. Если не выйдет с нападением, просто дождемся, пока уедут. Если получится, может, хоть картой разживемся.

«Ого, – хмыкнул я про себя. – А ведь, похоже, золотопогонник принял для себя какое-то решение. И готов всерьез сражаться вместе с горячо нелюбимыми «краснопузыми» против фрицев. Что ж, молодец, я думал, он дольше колебаться станет. И насчет карты – в самую точку. Кстати, у фрицев наверняка сухпаи имеются, заодно и поедим».

Одного взгляда на застывшую на обочине невеликую колонну оказалось достаточно, чтобы понять: все может вполне так себе грамотно срастись. Немец пока реально непуганый, вон даже возле установленных над бортами «Ганомага» пулеметов никто не торчит, выцеливая заросли. А ведь должны – один правую сторону дороги страховать, второй – левую. Эх, нет на вас тех бородатых ребятишек, которые и в куда более худших для себя условиях наши колонны в Чечне на ноль помножали.

Трое – видимо, экипаж бэтээра и кто-то из солдат – вместе с шофером легковухи уже разбортовали пробитое колесо. Остальные стоят группками, карабины на плечах, перекуривают. Шофер замыкающего колонну тупорылого двухосного «Мерседеса» со смешным капотом, далеко вынесенным вперед от передней оси, так и вовсе сидит на приступочке кабины, привалившись к дверце, – дремлет, что ли? Если бы в тентованном кузове сидели еще фрицы, неужто б не вышли? Чушь собачья, точно бы вышли. И ноги размять, и перекурить, и отлить на обочине, коль уж тут такая анархия. Наверняка не людей везут, а какой-то груз.

А вот из легковухи неизвестной принадлежности (не разбираюсь я во всех этих «Опель-капитанах» с прочими «Мерседес-Бенцами» – даже не помню, на чем там Штирлиц по Берлину рассекал) отчего-то вовсе никто не вышел. Интересно, почему? Пустой машинка идет? Ой, вряд ли. Охрана, конечно, лажается по полной, но она имеется, и весьма серьезная. Может, пассажир придремал, время-то раннее, а солдатня его потревожить боится? О, а вот, кстати, и шофер легковушки нарисовался, похоже, кустики ходил орошать. Заглянул в машину, отошел к товарищам, закурил. Да, точно – высокопоставленный пассажир явно дрыхнет.

Ну и что мы имеем в итоге? Почти наверняка пустой грузовик, десяток пехотинцев в полугусеничнике (ну, то бишь рядом), не считая экипажа и шоферов. Можно и попробовать – опасение только бронетранспортер вызывает: если фрицы успеют до пулеметов добраться – вон, задние-то двери распахнуты, – тогда нам полный и пушистый полярный лис. Пара MG-34 нашинкует всех троих вместе с окружающими кустиками в полный винегрет. Или просто прижмут к земле, да, подобравшись поближе, тупо гранатами закидают.

Ладно, хватит пялиться, пора решение принимать. Я сполз по склону крохотного овражка, дернул за пыльный сапог поручика. Продолжавшего вести наблюдение мамлея звать не стал: хотелось наедине переговорить с единственным среди нас по-настоящему опытным фронтовиком.

– Ну, что думаешь? – спросил я, вкратце обрисовав свои умозаключения.

Как ни странно, Гурский согласился со мной практически во всем:

– Расстояние плевое, и четырех десятков аршин не будет. Даже из револьвера можно стрелять, не то что из пулемета и винтовки.

Я задумался на несколько секунд, переводя старорежимную меру длины в нормальные метры. Ну да, все верно, от нашей позиции до дороги метров тридцать. Действительно, даже из короткоствола можно пулять, не рискуя особо смазать. А уж винтовочная пуля, подозреваю, с такой дистанции этот самый «Ганомаг» чуть ли не насквозь продырявит.

– Только не забывай, что у нас всего один диск.

– Более шестидесяти патронов! – возмутился поручик. – Нет, я понимаю, это не лента к «Максиму», но все же…

– Ты не понял, я просто не уверен, что наш танкист настолько хорошо стреляет.

– На фронте я недурно стрелял из пулемета… – пожал плечами собеседник. – Полагаю, даже из незнакомой системы с такого расстояния попаду. Если бить короткими очередями, можно корректировать заброс ствола прямо во время стрельбы.

– Ладно, уговорил. Повоюем, а то уж больно сильно жрать охота.