Время "Ч"

Сержант вскинул пулемет.

— А ну-ка, подвиньтесь, — скомандовал он, залезая в машину.

Бедиа перебрался на заднее сиденье, уступая место солдату.

— Поехали.

Кинтела посмотрел в зеркальце заднего вида. Бедиа чуть заметно кивнул головой. Моментально созрел план: если эти двое попытаются их задержать, они их сразу прикончат. На въезде в Ольгин Кинтела попытался заговорить с сержантом. Тот охотно вступил в разговор, обдав Кинтелу запахом винного перегара. Впереди показалась гарнизонная казарма. Вокруг нее стояли танки, толпились поднятые по тревоге солдаты. Кинтела вновь посмотрел в зеркальце на Бедиа и сделал ему условный знак. «Мы уже были готовы их пристрелить и рвать на полной скорости из города».

— Ну, парни, здесь нам выходить. Поезжайте осторожней, впереди на шоссе ремонт дорожного полотна, — сказал, открывая дверцу, сержант.

Кинтела облегченно вздохнул, вытирая струившийся по лицу пот.

Если в Сантьяго они ехали не спеша, то назад теперь мчались, выжимая из машины все, на что она была способна. Чтобы иметь алиби, им нужно было вернуться в Гавану до того, как их хватятся. У пересечения Центрального шоссе с дорогой на Варадеро движение было остановлено. Вскоре показалась длинная вереница автомобилей, сопровождаемая эскортом полицейских на мотоциклах. Подпольщики быстро догадались, что оказались случайными свидетелями возвращения с Варадеро диктатора Батисты в сопровождении усиленной охраны.

И вот наконец Гавана. В Которро Хосе Луис Лопес и Педро Гутьеррес вышли из машины и пересели на автобус, а Кинтела с Бедна поехали дальше. По дороге Бедиа забежал в скобяную лавку и купил там ветоши, чтобы протереть внутри машину — могли остаться отпечатки пальцев.

Кинтела остановил «додж» на том же месте, где он стоял раньше — на углу улиц 0 и 25. Оставив ключ зажигания на приборной доске, он вместе с Бедна покинул машину.

Добравшись до Калабасара, Кинтела расстался с Бедиа и пошел домой. На улице он встретил своего приятеля, члена партии ортодоксов, который, увидев Кинтелу, обрадовано его обнял. Как оказалось, в поселке все уже говорили, что он и его товарищи участвовали в нападении на Монкаду. Затем приятель поспешил поделиться последними новостями и рассказал историю, которой Кинтела позднее воспользовался, чтобы доказать свое алиби. «26 июля в 10 утра один мулат, одетый в синие брюки и серую рубашку, надумал свести счеты с жизнью и, не долго думая, прыгнул в протекающую через поселок реку. Подоспевшие сельские жандармы — солдат Мангита и капрал Техера — вытащили его из воды и увезли на машине Антонио Пеньи…» Кинтела внимательно слушал, стараясь запомнить все подробности.

В семь вечера у дома Кинтелы остановился армейский «джип», и его доставили в казарму. Там Кинтелу обыскали, но, к счастью, не обратили внимания на нож с изображением пресвятой девы, купленный им в Кобре. После этого его привели в кабинет майора Мартинеса. Майор сидел, задрав ноги на стол, в руках он держал кожаный хлыст. Несколькими секундами позже ввели Рене Бедиа.

— Ну, Кинтела, рассказывай, где ты был эти дни, — сказал Мартинес, постукивая хлыстом по кожаным крагам.

— Здесь, где же еще?

— В Монкаде, значит, ты не был?

— В Монкаде?! Да как вы можете говорить такое? Если вы мне не верите, то я вам сейчас докажу, что все это время никуда отсюда не уезжал. Так вот, в воскресенье один мулат решил утопиться, а солдат Мангита и капрал Техера его вытащили и…

Майор вопросительно взглянул на солдат.

— Все верно, так оно и было, — подтвердили они. Мартинес повернулся к Рене Бедиа.

— Ну, а ты где был? — Майор с силой ударил хлыстом по крагам.

Бедиа весь напрягся.

— Я находился здесь, в поселке.

Мартинес ухмыльнулся. Поднявшись из-за стола, он подошел к Кинтеле, положил ему руку на плечо («свою поганую руку», как выразился, вспоминая этот эпизод, Кинтела) и провел к двери.

— Ты можешь идти домой, а вот этот сукин сын, — показал он в сторону Бедиа, — останется здесь и скажет мне всю правду прежде, чем наступит утро.

28 июля 1953 года, ночь. В комендатуре Бехукаля Рене Бедна избили и бросили в карцер. С рассветом его оттуда вывели, посадили в машину и куда-то повезли. Было еще совсем темно. За городом, неподалеку от сахарного завода Толедо, машина остановилась. Ему сказали, что он невиновен и может идти.

— Ну уж нет, — решительно ответил Бедна, приготовясь к самому худшему. — Можете застрелить меня здесь, в машине, но убийства при попытке к бегству вам устроить не удастся.

Солдаты переглянулись и промолчали. Бедна отвезли в службу военной разведки, где его допрашивал лейтенант Перес Чаумонт. После допроса начались пытки. От него хотели добиться, чтобы он признал свое участие в штурме и назвал имена тех, кто с ним был. Бедна стоически переносил все мучения и ничего не говорил до тех пор, пока в камеру пыток не вошел сыскной агент, сообщивший, что Хулио Триго убит.

— Ладно, — сказал Бедиа, — я признаюсь, что участвовал в штурме.

Перес Чаумонт отложил плетку из сыромятной кожи, которой только что избивал его, и потребовал назвать имена сообщников. Бедиа молчал. Тогда лейтенант снова взялся за плетку, и экзекуция возобновилась. Убедившись, что никакие пытки не заставят его говорить, военные власти отправили его в Сантьяго-де-Куба, где его судили по делу № 37.

6

— Вы те самые ребята из Сантьяго? — испуганно замахал руками пожилой крестьянин. — Берегитесь, поубивают вас всех. Солдаты здесь где-то, совсем рядом.

Исраэль Тапанес и Рейнальдо Бенитес невозмутимо выслушали предостережения старика, угостившего их молоком, и продолжили спуск по лесистому склону. По решению Фиделя раненые, для которых продолжение борьбы в горах представлялось невозможным, должны были вернуться в Сантьяго и попытаться обратиться к врачу. Раненых было двое, да еще один боец страдал плоскостопием, поэтому группа продвигалась очень медленно. С ними пошли еще трое, чтобы помочь им спуститься в город. Итак, возвращались шестеро: Хесус Монтане, Рейнальдо Бенитес, Исраэлъ Тапанес, артемисцы Марио Ласо, Северино Росель и Росендо Менендес. По дороге они разбились по двое.

Раненому в ногу Бенитесу помогал идти Исраэль Тапанес. Судьба вновь свела их вместе, и вместе они должны были теперь спастись или же погибнуть.

Бенитес передвигался с большим трудом; каждый шаг стоил ему немалых усилий. Спустя несколько часов они вышли к высохшему ручью. Больная нога Бенитеса, вся в запекшейся крови, выше колена почернела и распухла так, что кожа на ней, казалось, вот-вот лопнет. Сухое русло извивалось бесконечной лентой, теряясь вдали. Тапанес вдохнул воздух и почувствовал запах близкого моря. Следуя вдоль ручья, они рано или поздно должны были выйти к нему. Ветер донес до них не только морской запах; совсем неподалеку они различили шум моторов. Повстанцы инстинктивно пригнулись и поспешили укрыться в овражке неподалеку от ручья. Метрах в ста от них остановилось несколько армейских грузовиков. Вооруженные винтовками солдаты под командованием сержанта спрыгивали на землю и разбегались широким веером, начиная прочесывать местность.

Цепь солдат подходила к овражку все ближе и ближе. Тапанес и Бенитес уже могли различить их лица; было слышно, как они переговаривались между собой. Раздавались голоса: «Их надо искать там, в овраге». Повстанцы затаили дыхание. Тут Тапанес заметил у себя на руке лесного муравья, и в то же мгновение его обожгло словно каленым железом. Десятки муравьев атаковали его со всех сторон, безжалостно кусая за лицо, ноги, спину. Не избежал их нападения и Бенитес. Тананес поднял руку, чтобы прихлопнуть своих злобных мучителей, как в этот момент совсем рядом прошел солдат, и Тапанес так и застыл с поднятой рукой, с трудом сдерживая боль от многочисленных укусов.

Неожиданно раздался громкий крик. Сзади них по высохшему ручью бежал солдат, указывая пальцем в сторону овражка. Остальные солдаты с истошными криками бросились к ним со всех сторон, вскидывая на ходу винтовки. Тапанес стоял с поднятыми руками, однако, несмотря на это, один из солдат подошел к нему и ударил по лицу. Окружив двух безоружных людей, возбужденные солдаты издавали неистовые вопли. В противоположность им повстанцы вели себя совершенно спокойно, с полным безразличием глядя на безумствующих вояк. Прямо оттуда их отвезли в Монкаду. Преследуемые гнусной бранью, они вошли в казарму, и их повели по лестнице наверх. Одна из лестничных площадок, вспоминал Бенитес, «была залита свежей кровью». Стены тоже были забрызганы кровью, тонкой струйкой она стекала вниз по ступенькам.

Их вывели на плоскую крышу. Бенитесу приказали лечь. Подошло несколько солдат.

— Вот этот сукин сын убивал наших братьев, — сказал один из них.

— Ну ты, сволочь, сейчас мы тебя расстреляем! — заорали солдаты.

На лице Бенитеса не дрогнул ни один мускул.

— Поднимайся и становись сюда, на край крыши.

Бенитес встал и направился к указанному месту в сопровождении двух солдат. Следя за ними краешком глаза, он подумал: «Если они захотят сбросить меня вниз, я успею стащить за собой одного из них».

На краю крыши его остановили и повернули лицом к солдатам. Те громко загоготали:

— Тебе придется малость подождать, мы тебя расстреляем чуть позже, вместе с остальными.

Прошло несколько минут. Бенитес огляделся и заметил на крыше небольшое помещение, дверь в которое была открыта. Внутри промелькнуло обезображенное ударами лицо одного из повстанцев. «Я был уверен, что меня и всех моих товарищей, которые были на крыше, расстреляют», — рассказывал позднее Бенитес. Но даже в эти мгновения он сохранял полное спокойствие. «Один из арестованных участников штурма, Рауль Кастро, а быть может, Хулио Диас, я сейчас не помню точно кто, предложили, когда их будут расстреливать, запеть Национальный гимн». Бенитес решил для себя, что так и сделает. Тапанеса заперли в тесном карцере на крыше казармы. Вошли солдаты. Один из них, пожилой толстяк в перчатках, сказал:

— Сейчас мы тебя кастрируем.

Солдаты захохотали, а толстяк вытащил из кармана покрытую ржавчиной опасную бритву. Тапанесу показалось, что на ней были следы крови. Толстяк взял бритву в правую руку и начал к нему приближаться. «Это невозможно, они не сделают этого», — промелькнуло в мозгу Тапанеса. Он решил, что выбросится из окна прежде, чем этот мерзавец дотронется до него. Солдаты окружили его.

— Снимай штаны.

«Сейчас ударю его в живот и побегу к окну».

Солдаты уже приготовились схватить его за руки. Тананес весь напрягся. Толстяк подошел совсем близко, остановился и, ухмыльнувшись, повернулся и пошел назад. Помахав бритвой в воздухе, он выкрикнул: «Жди, вечером я вернусь!» — и вышел из карцера. Остальные солдаты тоже ушли, и Тапанес остался один.

В течение всей ночи и следующего дня его подвергали психологическим пыткам, после чего вместе с Бенитесом перевели в военный лагерь близ Сантьяго.

* * *

27 июля Эрнесто Гонсалес был в Калабасаре и заглянул в аптеку к своему приятелю. Там в это время собралось несколько калабасарцев; по телевизору передавали выступление Батисты, в котором он назвал участников штурма наемниками.

— Что за бред несет этот кретин?! — взорвался, не выдержав, Эрнесто.

Его приятель-аптекарь с ужасом посмотрел на него широко раскрытыми глазами и дотронулся до его плеча.

— Ты что, с ума сошел? — произнес он шепотом.

Эрнесто Гонсалес с трудом взял себя в руки. «Это я-то наемник!» — с горечью и возмущением подумал Эрнесто, отправившийся в Сантьяго с двумя песо в кармане, откуда, чудом оставшись в живых, он вернулся назад с одним-единственным песо.

Батиста произносил свою речь на полигоне военного городка «Колумбия», окруженном со всех сторон солдатами. В ней он изложил первую версию о количестве убитых повстанцев.

Сжимая кулаки, Эрнесто смотрел на экран и думал об участи тех, кто ехал вместе с ним в Сантьяго. «Наверняка их всех поубивали», — решил он.

Что касалось самого Эрнесто, то ему повезло. Никаких улик против него у сельской жандармерии не оказалось, так что его даже ни разу не задержали.

7

На Центральном шоссе Флорентине Фернандес сел на гаванский автобус. Устроившись на заднем сиденье, он попытался расслабиться. Давала о себе знать накопившаяся за эти дни усталость. Неожиданно он увидел через окно группу вооруженных солдат. Место показалось ему знакомым. Флорентино внимательно присмотрелся и тут вдруг сообразил, что попал в автобус, возвращавшийся из Гаваны, который привез его обратно в Сантьяго. Как раз в этот момент он проезжал мимо стен Монкады. На всякий случай Флорентино забился поглубже в кресло. Добравшись до конечной остановки, он пересел на автобус, отправлявшийся в Гавану.

После нападения на Монкаду военные власти пребывали в течение какого-то времени в уверенности, что это была попытка военного мятежа, и поспешили отдать приказ о задержании всех иногородних военнослужащих, находившихся в Сантьяго без соответствующих документов. К их числу относился и Флорентине. При первой же проверке в Пальма Сориано у него потребовали командировочное удостоверение, которого у него, естественно, не было. Тогда его высадили из автобуса и заперли в гауптвахтенном помещении казармы вместе с двумя-тремя солдатами, оказавшимися в аналогичной ситуации. Вскоре в казарму приехал офицер со свежими новостями: установили, что нападение на Монкаду — дело рук гражданских, переодетых в военную форму; военные же никакого отношения к этому делу не имели. Флорентино освободили, однако в связи с тем, что обстановка была напряженной, его оставили на три дня в казарме для участия в проверке на шоссе и розыске повстанцев. На четвертый день его отпустили. Флорентино вернулся в Сантьяго, где забрал из ремонта свой «кросмобиль», на котором без особых приключений добрался до Гаваны. Здесь у него начались осложнения. В «Колумбии» уже было известно о том, что он находился в казарме Пальмы Сориано. Его сразу же взяли под арест как совершившего самовольную отлучку. Флорентино по этому поводу не особенно волновался. Его проступок не относился к числу серьезных воинских преступлений, и тяжкого наказания по уставу за него не полагалось. «С какой целью ты поехал в Сантьяго?» — спросили его. Он ответил, что накануне познакомился с двумя девушками, пригласившими его повеселиться на карнавале. Через несколько дней Флорентино освободили, но ненадолго. Службе военной разведки было уже немало известно о повстанцах, однако до сих пор оставалось невыясненным, где они доставали военное обмундирование. Вскоре стало ясно, что в этом деле им помогал кто-то из военнослужащих. Одновременно сыскные агенты угнали, что в течение последних нескольких недель Флорентино Фернандес закупил большое количество военных форм. «Вполне возможно, что это как раз тот человек, которого мы разыскиваем», — решили они. 10 августа его снова задержали и доставили в управление службы военной разведки. Помещение, где он работал в госпитале, обыскали и нашли в шкафу на дне одного из ящиков скомканную записку с адресом доктора Мельбы Эрнандес. Флорентино ввели в кабинет майора Мирабаля.

— Что ты делал в Сантьяго? — спросил его майор. Флорентино в который уже раз пересказал свою версию.

— А зачем ты покупал военное обмундирование?

— Мы с тестем его использовали для работы на ферме.

— Ну а это? — Мирабаль усмехнулся и с торжествующим видом достал бумажку с адресом Мельбы. Флорентино весь похолодел, но не утратил присутствия духа. Больше всего он опасался, что раскроется его причастность к закупке патронов, и вот неожиданно появляется эта бумажка, брошенная им где-то по глупости. Совершенно невозмутимо Флорентино ответил, что это имя ему неизвестно. Поупорствовав некоторое время, он сделал вид, что вспомнил:

— Ах, да это же та женщина-адвокат, которую рекомендовал мне один мой пациент. Нужно было помочь тестю, у него на ферме затевалась тяжба.

Промучившись с Флорентино битый час и так и не добившись от него никаких признаний, Мирабаль приказал его увести и посадить в карцер. Через несколько дней его перевели в тюрьму Кабаньа. Виновность Флорентино все еще продолжала оставаться под вопросом.

В сентябре его вновь привезли в управление службы военной разведки. На этот раз его допрашивал лейтенант Чаумонт, брат майора, по указанию которого убивали захваченных в плен повстанцев. В службе разведки были уверены, что Флорентино участвовал в нападении на Монкаду, и жаждали с ним расправиться. Однако конкретные доказательства его вины отсутствовали. Единственное обвинение, которое могли ему официально предъявить, это совершение самовольной отлучки.

Лейтенант Чаумонт любезно встретил его в своем кабинете, обставленном уютными мягкими креслами. Посередине возвышался письменный стол палисандрового дерева.

: — Мы вызвали тебя, чтобы сказать, что вопрос о твоем освобождении будет решен положительно. С тобой все в порядке. — Лейтенант сделал небольшую паузу, как бы подыскивая нужные слова. — Сейчас остается лишь подвергнуть тебя одному небольшому испытанию. Я хочу посмотреть, как ты держишь оружие и прицеливаешься.

Флорентино удивленно взглянул на лейтенанта, не понимая, что все это могло значить. Улыбаясь, лейтенант выдвинул ящик стола, достал оттуда пистолет и протянул его Флорентино. То, что произошло потом, навсегда запечатлелось в памяти Флорентино.

— Возьми его, подойди к окну и покажи, как ты стреляешь.

Флорентино колебался.

— Он не заряжен?

— Да что ты, неужели ты думаешь, что я буду давать заряженный пистолет арестованному?

Флорентино взял пистолет и медленно приблизился к открытому окну, выходившему во внутренний двор. Дальняя его часть была залита яркими лучами солнца, резко контрастируя с глубокой тенью, отбрасываемой соседним зданием. Флорентино выглянул наружу. Двор был совершенно пуст. Из окна тянуло свежим ветерком. Он и лейтенант, больше никого. Решив, что от него требуется показать, как он умеет обращаться с оружием, Флорентино поднял горизонтально пистолет и нажал на спусковой крючок. Тишину кабинета взорвал оглушительный выстрел.

— Ах ты сукин сын! — заорал что было мочи лейтенант.

Флорентино обернулся и увидел, что лейтенант раздирает на себе рубашку, продолжая издавать неистовые крики.

— Сюда, на помощь! — яростно вопил он.

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге появились трое солдат.

— Он пытался сбежать и хотел убить меня! — визжал лейтенант.

Солдаты набросились на Флорентино, который наконец-то понял, что стал жертвой грязной инсценировки. Он снова нажал на спуск. Раздался сухой щелчок; патронов больше не было.

Солдаты вырвали у него пистолет и принялись молча избивать. Лишь изредка то у одного, то у другого вырывались яростные выкрики. Лейтенант перестал вопить и присоединился к избивавшим. Через какое-то время они выдохлись и отправили Флорентино в карцер.

Той же ночью его снова подвергли избиениям. На этот раз истязатели пользовались дубинками и хлыстами. Одновременно шел допрос.

— Кто еще из военных принимал участие в штурме?

— Кто дал тебе военное обмундирование?

— С кем из солдат ты был связан?

Так продолжалось три ночи подряд. Наступила четвертая ночь.

Лежа на полу тюремной камеры, Флорентино напряженно прислушивался к каждому шороху, доносившемуся снаружи, ожидая, когда за ним придут. Однако в эту ночь его не тронули. На рассвете Флорентино услышал за дверью быстрые шаги. Кто-то подошел к камере и шепотом позвал его. Это оказался солдат, который раньше лечился у него.

— Флоро, дослушай, я твой друг и хочу тебе помочь. Лейтенант собирается с тобой расправиться… Убийство при попытке к бегству… Берегись!

Флорентино молча вгляделся через зарешеченное окошечко в лицо солдата, проступавшее светлым пятном в полумраке. Солдат повернулся и торопливо удалился, растворившись в гулкой темноте тюремного коридора. Флорентино лег на холодный цементный пол и задумался. Положение было сложное. Теперь он не сомневался, что лейтенант Перес Чаумонт прикончит его.

Рано утром в камеру вошел охранник и увидел, что Флорентино стоит, прижавшись спиной к стене, с поднятыми вверх руками. Он не обратил на это внимание и протянул ему грязную миску с мутной жидкостью. Флорентино схватил ее и швырнул об стену, после чего принял прежнее положение и начал кричать как оглашенный. Охранник остолбенел, с удивлением глядя на Флорентино, потом посмотрел на брошенную миску и со злобой набросился на него, пнув изо всех сил тяжелым ботинком по почкам. Но Флорентино даже не шевельнулся, словно не чувствуя боли. Ошеломленный охранник выскочил из камеры и, захлопнув дверь, бросился бежать. Вскоре он вернулся с двумя офицерами, которые принялись пинать юношу ногами, но тот лишь громко смеялся. Офицеры в растерянности покинули камеру, решив, что арестованный сошел с ума. Вызванный врач вынес диагноз: сумасшествие. Флорентино перевели в госпиталь и назначили курс лечения, который не принес ощутимых результатов: припадки у пациента продолжались с той же частотой, он периодически отказывался от еды и никого вокруг себя не узнавал. Однажды его навестили родители. Предварительно они побеседовали с лечащим врачом, заверившим их, что Флорентино скоро выздоровеет. Затем он провел их в палату «больного». Увидев сына, мать поспешила обнять его. Флорентино бросил на нее безразличный взгляд и, скрестив руки на груди, молча уставился в потолок. Попытки отца заговорить с ним тоже не имели успеха. Флорентино неподвижно лежал на кровати, не обращая на приятелей никакого внимания. Мать опустила голову и тихо заплакала. В этот момент врача кто-то позвал, и он вышел, оставив их наедине. Флорентино сразу же приподнял голову с подушки и улыбнулся.

— Со мной все в порядке, не беспокойтесь, — прошептал он, — я играю роль сумасшедшего, так надо.

Когда врач вернулся, мать уже перестала плакать, а Флорентино лежал в прежнем положении, вытянувшись точно окоченелый труп. Врач проводил родителей к выходу, говоря на прощание утешительные слова:

— Не беспокойтесь, я уверен, что после электрошоковой терапии он придет в себя.

Мать с ужасом посмотрела на отца, затем на врача.

— А когда ее начнут ему делать?

— Завтра же.

— Неужели это так необходимо? — спросил умоляющим тоном отец.