Наука под гнетом российской истории

Как видим, почти полтора столетия, вплоть до начала царствования Александра II, продолжалась насильственная европеизация культурного слоя нации. Процесс этот, конечно, пре-терпел и некоторую внутреннюю эволюцию. При Петре I русское общество смотрело на прибывавших иностранных специалистов и ученых с явным интересом и нескрываемым любопытством – все в них было внове, все не так. Одним словом, отношение было поначалу чисто «кунсткамерным». Затем любопыт-ство сменилось недоумением, когда русские люди стали убеждаться, что среди понаехавших чужеземцев в изобилии встречаются проходимцы и жулики. Недоумение быстро переросло в раздражение, а через него – в отторжение. Причем если в Академии наук эти чувства преломлялись через личные амбиции русских ученых, ибо здесь лицом к лицу сталкивались вполне конкретные дарования, то в целом по стране, когда процесс подобной европеизации набрал внушительные обороты, ему стал активно противиться традиционно русский менталитет. Оказалось, что он с большим трудом совмещается с европейским. Поэтому то, что в XVIII и в первой половине XIX века русские ученые активно противостояли засилью иноземцев можно понять и даже объяснить. Но затем эта борьба стала приобретать чисто националистический окрас, ибо уже во второй половине XIX века острие противостояния было направлено на детей, внуков и даже правнуков иностранцев петровского и екатерининского призывов. Они, само собой, родились в России и были российскими подданными.

Вернемся, однако, к начальной фазе этой коллизии. Если Петр приглашал в Россию европейских ученых, у многих из которых уже было свое имя в науке, то первые русские ученые становились таковыми, так сказать, по месту службы. Сначала они обучались в академической гимназии, затем в академическом университете и сразу попадали в Академию наук на амплуа адъюнкта, т.е. помощника академика. Иными словами, сначала они становились сотрудниками Академии, а потом уже начинали заниматься наукой. Надо ли говорить, что далеко не всегда из прилежных и даже способных учеников вырастали действительно талантливые ученые. К тому же в те годы Академия наук была заполнена только иностранными профессорами, а потому русский, начинавший свою карьеру в Академии, сразу становился чужим среди своих. В.И. Вернадский отмечает, что в первые годы существования Академии русские исполняли в ней “под-собную, ученическую роль”, это были геодезисты, моряки, студенты, метеорологи-наблюдатели, коллекторы, офицеры, рисовальщики, типографские рабочие [156].

Такое зависимое положение уже вскоре стало тяготить их. Даже люди, непосредственно наукой не занимавшиеся, начинают страдать от ущемления их национального достоинства. Так, в 1742 г. А.К. Нартов, ведавший инструментальными мастерскими Академии наук, подает в Сенат жалобу на И.-Д. Шумахера. В ней он указывает, что Петр, мол, основал Академию наук “не для одних чужестранных, но паче для своих подданных”. А ныне она “в такое несостояние приведена, что никакого плода России не приносит” [157].

Что же получалось? Сами пригласили и сами стали выставлять за дверь? Добро бы за национальные интересы выступали «природные россияне», хотя и в этом случае подобный патриотизм был бы явно не ко времени, ибо свои “мудрые разумом Ньютоны” на горизонте еще не обозначились, а в Академии наук уже трудились такие гиганты, как Л. Эйлер и Д. Бернулли. Нет. Немцев и швейцарцев из Академии выталкивали не русские ученые, а российские традиции. Одна из них состояла в том, что главной фигурой в Академии наук, как и в любом другом казенном учреждении, был не ученый, а чиновник. Для него же интересы науки были на одном из последних мест. Такой личностью, ставшей нарицательной для Петербургской Академии наук XVIII века, был немец Шумахер. Это благодаря его чиновному усердию Академию наук лихорадило, это он умудрился восстановить против себя не только русских ученых, но и многих работавших в Академии европейцев. Тот же Ломоносов в «Краткой истории о поведении Академической канцелярии» (1764 г.) писал, что невозможно “без досады и сожаления представить самых первых профессоров Германа, Бернулли и других во всей Европе славных”, которые приехали “в Россию для просвещения ее народа, но Шумахером вытеснены, отъехали, утирая слезы” [158].

Да, судьба самых первых российских академиков складывалась по-разному. Одни, вероятно, не выдержав смену условий жизни, вскоре умерли в Петербурге: Н. Бернулли (1726 г.), М. Бюргер (1726 г.), других уволили: И.-Х. Либерт (отработал 1736-1737 гг.), Хр. Мартини (1725-1729). Наконец, значительная часть академиков была вынуждена покинуть Россию не по своей воле. Вот лишь несколько судеб.

… Физик Г.-Б. Бюльфингер прибыл из Германии в 1725 г. Но уже в 1730 г., не выдержав травли коллег, навсегда покинул Россию. Так же со дня основания Академии в ней трудился профессор математики Я. Герман. Приехал он из Швейцарии в возрасте 47 лет, а в 1730 г. из-за склок Шумахера уехал из России.

Д. Бернулли до Петербурга учился в Базельском университете (Швейцария). В 1725 г. он с братом Николаем приезжает в Петербург, где занимает в Академии наук сначала кафедру физиологии, затем математики. В 1733 г. все из-за того же Шумахера он вернулся в Базель. Россия в его лице потеряла великого ученого, зато сохранила Шумахера.

Крупный математик Хр. Гольдбах прибыл из Германии и работал в Академии наук с года ее основания. Однако в 1742 г., также не выдержав постоянных академических дрязг, он уволился из Академии и перешел на службу в Министерство иност-ранных дел, дослужившись до чина тайного советника. Напомню, что так называемую «проблему Гольдбаха», связанную с теорией чисел, смогли разрешить лишь в 1937 г. (И.М. Виногра-дов).

Об астрономе Ж.-Н. Делиле мы уже упоминали в преды-дущей главе. Он был академиком самого первого состава. Приехал в Россию из Франции. Отношения с Шумахером испортил быстро. В 30-х годах он жаловался в Сенат: “… Хотя от самого моего приезда довольно требовал русских студентов от Академии, однако получить не мог, для того что помянутый Шумахер всегда, сколько ему возможно было, российского народа от всякого произвождения отдалял, а напротив того старался он, Шумахер, лучше немцев употреблять и производить” [159]. В 1747 г. Делиль уехал из Петербурга, порвав всякие контакты с Академией наук. Россия лишилась еще одного крупного ученого. А между тем именно Делиль составил и начал реализовывать программу геокартографирования России, а его картографическая проекция 1728 г. использовалась 200 лет [160]. Это он основал службу точного времени и предложил ежедневно в полдень оповещать жителей Петербурга выстрелом из пушки Петропавловской крепости.

Великий Л. Эйлер прибыл в Петербург из Швейцарии по вызову Д. Бернулли в 1727 году. Сначала он занял должность адъюнкта по кафедре физиологии, но вскоре был избран профессором на кафедру физики, а после отъезда на родину в 1733 г. Д. Бернулли возглавил кафедру высшей математики. В 1740 г. после кончины Анны Иоанновны началось регентство Бирона. В России наступили смутные, а главное неопределенные времена. Эйлер воспользовался приглашением Фридриха II Великого и уехал работать в Берлин. На вопрос короля, где он всему научился, Эйлер ответил: “… Я всем обязан своему пребыванию в Петербургской Академии” [161]. Эйлер искренне говорил это. Он был великий труженик, все время он отдавал работе и ни в каких академических распрях участия не принимал. Он был одним из немногих крупных ученых, кто не испортил отношений ни с Ломоносовым, ни с Шумахером. В 1749 г. Эйлер писал из Берлина Шумахеру: “… Я и все остальные, имевшие счастье состоять некоторое время при Русской Императорской Академии, должны признать, что тем, чем мы являемся, все мы обязаны благоприятным обстоятельствам, в которых там находились. Что касается собственно меня лично, то при отсутствии столь превосходного случая, я бы вынужден был заняться другой наукой, в которой, судя по всем признакам, мне предстояло бы стать лишь кропателем” [162]. (До отъезда в Петербург Эйлер по рекомендации отца занялся востоковедением. – С.Р.). В 1766 г. Екатерина II через своего посла в Берлине князя В.С. Долгорукова передала Эйлеру приглашение вернуться в Петербург на любых условиях. Он принял его. Более ученый не покидал Россию до конца своих дней. Умер Л. Эйлер в 1783 г.

Теперь остановимся на своеобразном историческом хронометраже «обрусения» нашей национальной науки. Начнем с XVIII столетия. Призванные Петром I европейские ученые должны были сообщить русской науке начальный импульс для ее дальнейшего самостоятельного развития. Однако укоренилась русская наука лишь тогда, когда стало развиваться высшее образование и в науку стали приходить только способные к творческому труду. Процесс этот растянулся более чем на столетие…

За первые 15 лет существования академической гимназии примерно треть учеников составляли дети иностранцев, состоявших на государственной службе в Россиии [163]. В академическом университете с 1726 по 1733 год обучалось всего 38 человек, из них лишь пятеро русских. Затем до 1747 г. занятия в нем шли с частыми перебоями, в основном из-за недостатка студентов. Тенденция пополнения Академии наук в те годы была такова: адъюнктов набирали в основном из русских, а академиков – из иностранцев. При рассмотрении численного состава Академии XVIII века адъюнктов можно в расчет не принимать, ибо к науке эти молодые люди отношения еще не имели. Они продолжали обучение у одного из академиков и коли добивались успеха и проявляли склонность к самостоятельному творчеству, то становились полноправными членами Академии наук. То, что Академия почти до конца XVIII века представляла собой своеобразный анклав европейской науки на территории России, доказывают и официальные языки, на которых велись протоколы заседаний: с 1725 по 1734 г. таким языком был латинский, с 1735 по 1741г. – немецкий, с 1742 по 1766 г. – вновь латинский, с 1767 по 1772 г. – опять немецкий, с 1773 г. – французский. Правда, с 1751 г. протоколы стали переводить на русский язык.

Итак, динамику «обрусения» науки в XVIII веке для наглядности представим в виде таблицы (без учета адъюнктов и почетных членов Академии наук)

В 1803 г. был принят новый Устав Академии наук. Ввели три градации действительных членов Академии: адъюнкт, экстраординарный и ординарный академик. Помимо этого уже в начале XIX столетия в России были открыты новые университеты: Казанский (1804 г.), Харьковский (1805 г.), Петербургский (1819 г.), Киевский (Университет Св. Владимира, 1834 г.). Академию наук и университеты развели окончательно. Академия теперь сама не готовила молодых ученых. Наукой они начинали заниматься при университетах, а добившись некоторых успехов, могли баллотироваться и в Академию наук. Так что постепенно звание адъюнкта Академии стало приобретать ощутимый научный ценз. С учетом этого при анализе интересующего нас процесса в XIX веке будем фиксировать все существовавшие градации действительных членов Академии. Итак, продолжим нашу таблицу:

* В 1841 г. к Петербургской Академии наук присоединили Российскую, состоявшую преимущественно из отечественных ученых и литераторов.

К этой таблице надо бы сделать еще одно примечание. Национальность члена Академии в расчет нами не при-нималась. К «иностранцам» отнесены ученые по месту рождения и, если можно так сказать, по их собственному желанию, т.е. по тому, как они сами писали свои фамилии в официальных документах Академии. Например, G. Gelmersen, R. Lenz, M.-H. Jacobi, H.-H. Hess, E. von Bayer и т.д. Таких же ученых, как П.Б. Струве, В.Ф. Миллера, П.И. Вальдена, Ф.Е. Корша, В.К. Ерн-штедта, Ф.Д. Плеске, Н.Х. Бунге, Ф.Ф. Бейльштейна, К.Г. Залемана, О.А. Баклунда, В.Р. Розена и других, мы считаем вполне русскими. Подобную двойственность можно объяснить так. Во-первых, многие «немцы» были таковыми лишь по происхождению. Сами они уже родились в России и были ее подданными. Во-вторых, все воспитанники Дерптского университета были российскими подданными, но немцами по образованию и воспитанию. Именно они чаще всего и решали сами – кто они: русские или немцы. Их в составе Академии наук XIX века было очень много, ибо это был самый сильный российский университет.

Как видим, процесс «обрусения» нашей науки стал необратим лишь со второй трети XIX века. (С 1841 г. официальным языком Академии наук стал русский, на нем печатались протоколы заседаний, а научные статьи могли публиковаться на русском, немецком или французском языках – по желанию автора). Хотя и продолжали приглашать иностранных ученых, ибо была еще очень сильна инерция традиций, да и влияние «немецкой» партии в самой Академии наук. Так, из-за границы прибыли Е.И. Паррот (1826 г.), Г.-И. Гесс (1828 г.), Я.-И. Шмидт (1829г.), Ф.Ф. Брандт (1830г.), В.-Я. Струве (1832 г.).

Большой вклад в ускорение занимающего нас процесса внес С.С. Уваров. Он был президентом Академии наук с 1818 г., а с 1833 по 1849г. еще и министром народного просвещения в правительстве Николая I. Будучи человеком высокообразованным и умным, он прекрасно понимал, что его знаменитая триада: «православие – самодержавие – народность» или, говоря иначе, «церковь – власть – народ» будет работать на укрепление российской государственности, в частности, и в том случае, если интеллектуальная элита страны станет своей, национальной и сможет служить своеобразным генератором полезных для страны идей. Поэтому он и предпринимал все от него зависящее, чтобы внутренняя политика государства опиралась на национальные кадры, и начал он с реформы российских университетов. Понятно, что ни о какой циркуляции свободной научной мысли речь не шла, его политика была направлена лишь на то, чтобы, как выразился Д.И. Менделеев, “высшие учебные учреждения в России стали переходить из немецких рук в руки русских” [164]. Это же отмечают и современные исследователи: российские университеты в XIX веке были более русскими, чем Академия наук [165].

Может создаться впечатление, что мы, говоря об «обру-сении» нашей науки, подставляем в этот процесс лишь Академию наук, игнорируя прочие научные учреждения. Но, во-первых, помимо Академии до второй половины XIX века существовали лишь добровольные научные общества и учебные заведения в лице пяти университетов да нескольких специализированных высших учебных заведений – Горного, Технологического, Лесного института. Наука в них, за редкими исключениями, лишь тлела. А, во-вторых, история отечественной науки в значительной мере “означает именно историю Академии наук” [166].

Более интересен другой аспект рассматриваемой пробле-мы. Это сегодня мы можем ее беспрестрастно изучать, подсчитывать число «немцев» и «русских» в Академии наук разных лет, с удовлетворением отмечая, что уже во второй половине XIX века процесс «обрусения» перестал быть национальной «особо-стью», ибо подходил к своему естественному финишу. (Послед-ним иностранцем по месту рождения был крупнейший ориенталист В.В. Радлов, избранный в Академию наук в 1884 г.). Казалось бы, что русская научная общественность должна была быть довольной и спокойно наблюдать за тем, как Академия наук, пусть и медленно, но неуклонно превращается в действительный храм национальной науки. Но именно в эти годы, а точнее со времени великих реформ Александра II, русское общество почувствовало несоответствие между своим национальным достоинством и «вненациональным» составом Академии наук [167] и крайне нервно реагировало на это. К.А. Тимирязев, к примеру, писал об Академии наук тех лет как о “немецкой”, что, как мы убедились, было явно несправедливо; она, мол, блистала “в 60-е годы именами Бэра, Ленца, Струве, Гесса и других” [168]. Кстати, чтобы более верилось в эти «патриотические ахи» Тимирязеву следовало бы подобрать другие фамилии – их было предостаточно – а не склонять имена великих ученых.

Да, именно к 60-м годам XIX века русская наука развилась настолько, что могла по праву соперничать с «немецкой» по любой академической кафедре. Но и последняя еще была в силе и своих позиций сдавать не желала. Отныне за каждую академическую вакансию разворачивалась настоящая битва. Академия раскалывалась на две почти равновеликие половины и каждая из них стеной стояла за своего кандидата. Вот лишь нес-колько выборочных примеров.

… В 1860 г. К.М. Бэру исполнилось 68 лет. Он почувствовал, что более не может в полную силу работать в Академии наук, а иначе он не мог, и предложил себе в преемники немца В. Кюне. Вся «русская» часть Академии этому, понятно, воспротивилась [169]. Она предлагала в противовес своего кандидата И.М. Сеченова. “Зная себе настоящую цену, – вспоминал И.М. Сеченов, – я понял, что меня выдвигают по поговорке: на безрыбьи и рак рыба”. Это, понятно, оскорбило его и он, искренне полагая, что и в будущем не будет удостоен “такой высокой чести”, как членство в Академии наук, предпочел “наотрез отказаться” [170]. На этот раз «русская» партия взяла верх и выбрали Ф.В. Овсянникова.

Активным борцом за «национальную чистоту» русской науки был великий химик А.М. Бутлеров. В.Е. Тищенко, его ученик, вспоминал: “Подобно М.В. Ломоносову, ему пришлось вступить в борьбу с господствовавшим тогда (1874 г. – С.Р.) в Академии большинством. Он не мог не заметить, что при замещении вакансии членов Академии и при присуждении премий за научные работы была тенденция отдавать предпочтение иностранцам при наличии иногда даже более достойных русских ученых” [171]. Сам Бутлеров в своей ныне почти забытой статье «Русская или только Императорская Академия наук в Санкт-Петербурге?», впервые напечатанной в газете «Русь» в 1882 г., приводит массу конкретных примеров подобного противостояния: присуждение премии К.М. Бэра дерптскому ботанику Э. Руссову, а не И.И. Мечникову, «провал» на выборах 1879 г. санскритолога А. Шредера и возмущение в этой связи непременного секретаря К.С. Веселовского; об избрании в адъюнкты молодого шведского астронома О.А. Баклунда (1883 г.), “не говорящего по-русски”, тогда как имена М.А. Ковальского и Ф.А. Бредихина “даже не назывались”; об избрании в 1868 г. ординарным академиком Г.И. Вильда (он был назначен директором Главной физической обсерватории), даже в 80-х годах не говорившего по-русски, что Бутлеров расценил как “презрение к званию, которое он носит и к нации, которой он служит” [172].

У И.М. Сеченова отношения с Академией наук так и не сложились. 14 мая 1868 г. его забаллотировало физико-матема-тическое отделение, подсластив пилюлю избранием ученого в конце 1869 г. членом-корреспондентом, что означало в те годы не работу в Академии наук, а лишь сотрудничество с нею. 18 января 1874 г. Сеченова вновь провалили на выборах, правда, уже на Общем собрании (Президент Академии Д.А. Толстой наложил свое veto). В 1904 г. уже пожилого ученого избрали в почетные члены Академии. Да, в эпоху «великих реформ», как остроумно заметил К.А. Тимирязев, “самые видные деятели нации блистали в ней (Академии наук. – С.Р.) своим отсутстви- ем” [173].

И все же наибольший общественный резонанс имело соз-нательное игнорирование Академией научных заслуг Д.И. Менделеева. Его «штаб российской науки» так и не сделал своим членом. Что бы ни говорили о том, что в составе Академии наук XIX века было много действительно выдающихся русских ученых, но то, что ее членами так и не стали Н.И. Лобачевский, И.И. Мечников, Д.И. Менделеев, полностью девальвирует все такого рода высказывания. Об этой, воистину исторической, эпопее существует обширная специальная литература [174]. Поэтому мы ограничимся лишь самой сутью.

Позволю себе сразу высказать собственное мнение. Данную коллизию нельзя рассматривать лишь через призму кон-фронтации «немецкой» и «русской» партий в Академии наук. Она шире. И суть ее в том, что Менделеев был не только самым видным, но и самым популярным профессором Петербургского университета. К тому же не скрывал своих общественных пристрастий, что всегда был на стороне «встающего» студенчества. Это-то более всего и раздражало Академию, которая при президентах Ф.П. Литке и Д.А. Толстом была более чем благонамеренным учреждением и хорошо знала “весьма неудобный” нрав Менделеева. Поэтому при обсуждении его кандидатуры даже «русская» партия Академии раскололась на две части, что и привело в итоге к скандалу.

Непременный секретарь Академии наук К.С. Веселовс-кий написал в своих воспоминаниях: “Академик Бутлеров, бывший в то же время и профессором университета, вел постоянно открытую войну против Академии и в угоду своим университетским товарищам не раз пытался провести Менделеева в академики, вопреки желанию большинства членов физико – математи-ческого отделения” [175].

А дело было так. На вакансию умершего в 1880 г. химика Н.Н. Зинина академики П.Л. Чебышев, Ф.В. Овсянников, Н.И. Кокшаров и А.М. Бутлеров выдвинули Д.И. Менделеева, иск-ренне полагая, что “присоединением проф. Менделеева к своей среде Академия почтет русскую науку, а следовательно и себя самое, как ее верховную представительницу” [176]. Физико – математическое отделение рассматривало этот вопрос 28 октября 1880 г. Уже тогда “неизбежность скандала” (слова К.С. Веселов-ского) была очевидной. 11 ноября 1880 г. на заседании отделения состоялось голосование: «за» 9 голосов, «против» – 10. Записали: «не признан избранным».

В 1881 г. на свободную вакансию Н.Н. Зинина академи-ки Г. Вильд, А. Гадолин, А. Савич и Л. Шренк (заметим: не «немецкая» партия, а двое немцев и двое русских!) предложили кандидатуру профессора Петербургского Технологического института Ф.Ф. Бейльштейна. 19 января 1882 г. он был избран на заседании физико-математического отделения, но после резкого выступления А.М. Бутлерова на Общем собрании 5 марта 1882 г. (он предлагал Н.Н. Бекетова) забаллотирован. В 1886 г. Бутлеров умер, и освободилась еще одна вакансия по химии. Вновь решили по инициативе ботаника А.С. Фаминцына «двинуть» вопрос об избрании Менделеева. Фаминцын полагал, что в Академии не осталось химиков и теперь аргументация будет исходить от неспециалистов. И вновь ничего не вышло. Кандидатура Менделеева даже не обсуждалась.

Это, так сказать, фактическая сторона вопроса. Теперь о реакции общественности. В те годы ее позиция была однозначной: «наш» Менделеев был попран «немцами», а русскую науку в очередной раз унизили. Тут же, в 1880 г., Менделеева избрали своим членом десятки научных и научно – общественных организаций. Появились восторженные статьи об ученом в газетах «Голос», «Страна», «Молва», «Русь» и др. В еженедельнике «Но-вое время» от 12-19 ноября 1880 г. опубликована статья с характерным названием «Немцы – победители». Несомненно одно – авторитет Академии наук в глазах русской интеллигенции резко упал. Критик М.А. Антонович (см. «Новое обозрение», 1881. Кн. 1. С. 240-241) писал в этой связи: забаллотировали не только Менделеева, но и всю прессу и всю систему образования, “мы самым благодушным образом переносим оскорбления, наносимые по человеческому достоинству, нашему нравственному чув-ству” [177]. Весьма симптоматично напророчил историк В.И. Модестов в газете «Голос» от 4 декабря 1880 г.: очень плохо, что общественность пока вне интересов науки, что она пока не в состоянии следить, “чтоб в Академию не избирались люди по проискам интриганов, кумовству и даже по протекции” [178].

Все это ждало Академию впереди. «Общественности» дали возможность «следить» за выборами в Академию наук при Советской власти и теперь она решала – кого поддержать, а кого провалить на выборах. Надо ли говорить, что подобный фильтр сделал выборы еще более карикатурными. (Об этом речь впереди).

Понятно, что столь активная поддержка несколько смягчила естественную досаду самого Менделеева. Он писал профессору П.П. Алексееву: “Просветлело на душе, и я к Вашим услугам, готов хоть сам себе кадить, чтобы черта выкурить, иначе сказать, чтобы основы Академии преобразовать во что-нибудь новое, русское, свое, годное для всех вообще (чем не ломоносовская традиция русской науки и воплощение мечты Герцена? – С.Р.) и, в частности, для научного движения в России” [179].

В феврале 1882 г. Менделеев диктует стенографистке свою статью «Какая же Академия нужна в России?», но, убоявшись, видимо, ее публикации, прячет в стол нерасшифрованные записи. Впервые ее напечатали аж в 1966 году! А.М. Бутлеров свои настроения скрывать не стал. Уже 13 февраля 1882 г. в аксаковской газете «Русь» он начинает публикацию своей статьи «Русская или только Императорская Академия наук в Санкт-Петербурге?». Жаль, что работу Менделеева не прочли в свое время. Она была глубже и обстоятельней статьи Бутлерова, в коей просто сводились счеты с «академическими немцами».

В 1889 г. президентом Академии наук стал Великий князь К.К. Романов. В те годы острота противостояния «немецкой» и «русской» партий в Академии прошла, иностранцев (по месту рождения) более не приглашали в Петербургскую Академию. И тем не менее инерция прошлых конфликтов была столь велика, что новый президент счел своей главной задачей сделать Академию наук российской, а не немецкой [180]. В своем дневнике за 9 февраля 1890 г. он оставил такую запись: “Читал статьи Бутлерова в «Руси» за 82 год… Встав из гроба, Бутлеров и теперь мог бы написать почти то же самое. Только теперь та разница, что мне, как президенту, самому приходится вести борьбу с немцами, а потому надежды на успех побольше прежнего” [181]. На эту борьбу президент не жалел ни сил, ни времени. Он интриговал против О. Баклунда, не желая этого “иностранца со всеми его качествами” допускать до Пулковской обсерватории; в 1890 г. вел борьбу за А.О. Ковалевского против «немца» Ф.Д. Плеске, известного русского орнитолога, директора Орнитологического музея Академии наук. Плеске, кстати, избрали в 1890 г. адъюнктом, как и А.О. Ковалевско-го, а в 1893 г. – экстраординарным академиком. Однако, не вынеся интриг, шедших, как видим, от самого президента, в 1897 г. оставил работу в Академии.

Итак, на излете проблема «обрусения» нашей национальной науки приняла уродливый, почти карикатурный характер, ибо к концу XIX века русская наука уже прочно стояла на ногах и ни в какой защите от «немецкого» засилья не нуждалась. Для К.К. Романова же принадлежность к «немцам» определяла только фамилия ученого. «Немцами» для него были Плеске, Струве, Ольденбург, Шмальгаузен и другие чисто русские ученые, родившиеся и получившие воспитание в России.

Такое отношение к «чистоте» науки более напоминало позицию уже вскоре возвысившего голос с трибуны Государственной Думы В.М. Пуришкевича, одного из лидеров «Союза русского народа», столь же рьяно боровшегося за чистоту русской нации.

Глава 4

Финансовая кабала государственной науки

Начнем с очевидного. Чтобы наука в стране успешно развивалась, необходимо – помимо прочих – соблюдение од-ного непременного условия: она должна финансироваться государством, причем финансирование обязано быть стабиль-ным и достаточным. Если государственное финансирование нау-ки является единственным источником ее существования, то нау-ка в прямом смысле становится зависимой от политики, иными словами, попадает в государственную кабалу. Мы хорошо знаем, что весь исторический период функционирования российской науки как государственного института как бы естественным образом распадается на три неравновеликих этапа: до 1917 года, когда наука сосуществовала в союзе с абсолютизмом, с 1917 по 1991 год – время экстенсивного вспухания науки в период господства коммунистической идеи, и после 1991 года, когда выстроенная система в одночасье рухнула, новая еще даже не оконтурилась, и в условиях жесточайшего экономического кризиса государство было вынуждено поставить науку в самый хвост «очереди из приоритетов». Ее обрекли на унизительное су-ществование.

Поэтому считать, что твердое государственное финансирование науки является ее благом [182] – это значит парить в историческом занебесье, с которого реальные проблемы грешной российской действительности не видны вовсе. Для России исключительно государственное финансирование науки было не благом, не бедой – это ее историческая реальность, одна из «особостей» развития нашей национальной науки. Ее мы и рассмотрим.

Мысль В.И. Вернадского о том, что планомерная научная работа в России, начатая усилиями Петра I, не прерывалась до тех пор, пока не иссякла “государственная поддержка научного творчества” [183], верна абсолютно. С самого основания Академии наук действовал и негласный стереотип сугубо выборочного по-ощрения науки: прикладную науку ценили выше фундаментальной, а естественным наукам отдавали предпочтение перед гуманитарными. Иными словами, уже тогда наука поощрялась «за достигнутые успехи»: содержание Академии наук давали ровно столько, чтобы она не протянула ноги, зато отдачи от нее требовали мгновенной.

… Уже через 5-7 лет после открытия Академии наук стало ясно, что отпущенные росчерком Петра I “24912 рублев” обрекают ученых на нищенское существование. В 1731 г И.-Д. Шумахер писал отбывшему вместе с Двором в Москву президенту Академии Л.Л. Блюментросту, что сотрудники Академии наук борются с нуждой и что следует ждать “полнейшего распадения Академии” [184]. Весь 1732 год жалование сотрудники Академии не получали вовсе. Даже предельно терпеливый труженик Л. Эйлер подал на имя Анны Иоанновны жалобу – жить не на что, какая уж тут наука. Аналогичное прошение ушло в Сенат в 1734 г., его подписали профессора Хр. Гольдбах, И.-Д. Шумахер и Г.-З. Байер. Понятно, что полная финансовая несостоятельность Академии приводила к частой смене президентов: видимо полагали, что старый слишком докучал просьбами. В 1733 г. Л.Л. Блюментроста сменил Г.-К. Кейзерлинг, а того в 1734 г. И.-А. Корф. Но и ему деться было некуда и начал он с того же – с жалоб на полное отсутствие средств, просил Анну Иоанновну “устранить великий недостаток в деньгах”, ибо в противном случае Академия наук “без сумнения разрушится” [185].

Уже тогда мудрейший Л. Эйлер понял, что Россия – не та страна, которая будет заботиться о науке, давая ей потребное количество средств. Если наука хочет выжить, ей надо самой о себе позаботиться, т.е., говоря современным языком, создать дееспособную систему самофинансирования. Он предложил резко улучшить издательскую деятельность Академии и, помимо научных трудов, издавать и продавать то, что пользуется спросом: календари, газеты, книги [186]. Не учел он только одного – на все в России надо испрашивать Высочайшее соизволение, а власть была вовсе не заинтересована в том, чтобы печатное слово распространялось и будило мысль. Поэтому все осталось по-прежнему.

Время шло. Сменялись монархи, но отношение их к науке оставалось неизменным. Елизавета Петровна Академию наук просто не замечала. Петр III не успел выказать свое отношение, зато Екатерина II в первые годы к наукам благоволила, обещала, что ее страна станет просвещенной и богатой. Но длился этот порыв недолго, уже после Пугачевского бунта (1773-1775 гг.) все в стране было «зажато» и Академия наук вновь села на голодный паек [187]. Вывод напрашивается очевидный: на протяжении всего XVIII века “Академия наук не раз… была на волосок от гибели” [188].

С 1801 г. Россией стал править Александр I, “интелли-гент на троне”, как назвал его Н.А. Бердяев [189]. У ученых затеплилась надежда – а вдруг он поймет нужды науки. На Высочайшее имя ушло очередное прошение. Академики сообщали царю, что их учреждение “истаивает” на глазах и “если к отвращению ее (Академии наук. – С.Р.) разрушения надлежащих мер принято не будет, то ей долго не восстановиться” [190]. Царю, однако, было не до науки – его занимали проблемы более глобальные: реформирование всего государственного строя страны, вплоть до ограничения самодержавной власти, да еще Наполеон, война с которым полностью истощила государственную казну. После отставки в 1810 г. с поста президента Академии наук Н.Н. Новосильцева, кстати одного из основных авторов академического Устава 1803г., у Александра I не нашлось времени, чтобы «при-ставить» к ней нового президента. Так и жила она, управляемая непосредственно сменявшими друг друга министрами народного просвещения, вплоть до 1818 г., когда президентом Академии был назначен граф С.С. Уваров. В эти годы Академия наук была на грани “полного научного замирания”, а российская наука “стояла в стороне от мирового научного творчества” [191].

А как могло быть иначе, коли, к примеру в 1804-1805 гг., на суммарные нужды Министерства народного просвещения, т.е. на все виды образования плюс Академия наук, отпускалось лишь 2% бюджетных средств, а к 50-м годам эта цифра упала до 1%. Чтобы картина была более ясной, скажем, что на образование в начале XIX века расходовали в 3,5 раза меньше средств, чем на содержание Двора [192]. В 1816 г. крупный государственный деятель той поры Н.С. Мордвинов писал графу А.А. Аракчееву, что при столь скудном ассигновании на просвещение и науку “нельзя ожидать ни богатства, ни благоустройства в России” [193]. Особенно тяжелыми оказались 20-е годы, когда ученым, как и при Анне Иоанновне, подолгу не платили жалованье, иссякли средства на приобретение материалов на научные эксперименты, даже книги было купить не на что. К 1826 г. издательская деятельность Академии почти полностью прекратилась, а имевши-еся вакансии долго не замещались по той же прозаической причине – нечем платить. Ничего не изменилось в нищенском положении науки и при Николае I. Нет, кое-что все же изменилось, ибо к финансовому гнету добавились невиданные ранее идеологические запреты.

Казалось бы, что с началом реформ Александра II, значительно облегчивших государственный, прежде всего цензурный, гнет и давших даже некоторую автономию Академии наук, можно было надеяться на улучшение и финансового положения науки. Но не тут-то было. Всю вторую половину XIX века расходы на науку монотонно снижались: с 0,1% от бюджета 1863 года до 0,05% в 1897 г. [194]. 12 сентября 1864 г. министр народного просвещения А.В.Головнин докладывал Государственному секретарю, что средств не хватает даже на удовлетворение “само-нужнейших потребностей ученых учреждений”, а министр И.Д. Делянов в 1888г. признался Александру III, что наши академики откровенно «завидуют» своим европейским коллегам, зная в каких условиях там работают ученые [195].

Явно из-за резкой нехватки средств на развитие науки Академия наук в 50-х годах стала думать над изменением своего Устава с тем, чтобы новые формы организации исследований предусматривали и резкое увеличение финансирования. Было истрачено много сил и нервов, на эту работу ушло более 10 лет, но Устав 1836г. остался неизменен. Все варианты проектов отклонялись под разными предлогами, но ни один из них не был принят только потому, что правительство не собиралось раскошеливаться на науку. Сначала ссылались на то, что весь бюджет «съела» Крымская война, а после 1859 г. просто поставили науку в хвост уже упоминавшейся очереди приоритетов, ибо Александр II взялся реформировать сразу и все, а денег на все не было.

Еще одна надежда ученых была связана с назначением в 1889 г. К.К. Романова президентом Академии наук. Все же Великий князь, двоюродный брат Александра III. Уж он-то сможет, наконец, обеспечить достойное финансирование Академии. Однако оказалось, что интриговать против академических «нем-цев» куда проще, чем увеличить ассигнования на науку. К.К. Романов сам отмечал в дневнике, что порой ему приходилось давать личные деньги на организацию какой-либо академичес-кой экспедиции в надежде, что Министерство финансов этот долг погасит [196]. Гасило, разумеется, вычитая из академического бюджета следующего года израсходованную сумму.

В 1907 г. В.И. Вернадский писал, что Академия наук “страдает и деятельность ее чрезвычайно тормозится только недостатком средств, нищенскими – по существу дела – ассигновками, какие уделяются ей русским государственным бюдже- том” [197]. Ничего не изменилось и во время «столыпинской реформы». В 1911 г. исполнилось 200 лет со дня рождения Ломоносова. Вернадский пишет статью «Общественное значение ломоносовского дня». Есть в ней и такие горькие строки: “… И теперь, как сто пятьдесят лет назад, при Ломоносове эта истина (мощь государства и сила общества неразрывны с научным твор-чеством нации. – С.Р.) не воплощается в жизнь русской исто-рии… Создание гения Петра Великого, Коллегия, которой Ломоносов отдал свою жизнь и о которой думал на смертном одре, Императорская Академия наук находится в положении, недостойном великой страны и великого народа; у нас нет средств и нет места для развития научной работы!” [198].

Понятно, что при таких тратах на науку трудно было рассчитывать на успех в тех областях знания (эксперименталь-ная физика, техническая химия, полевая геология), которые требуют дорогостоящих экспериментов и экспедиционных работ. Поэтому, как и во все прошлые времена, в начале ХХ века в Академии наук успешно развивались науки, не требующие заметных ассигнований: математика, микробиология и др.

Буквально каждодневной борьбой за лишнюю копейку, нужную для опытов, доказывал важность физиологических исследований первый русский нобелевский лауреат (1904 г.) И.П. Павлов. Он организовал в Институте экспериментальной медицины физиологический отдел, но у государства средств на его содержание не нашлось. Деньги дал принц А.П. Ольденбургс-кий. В!899 г. И.П. Павлов говорил, что у нас в России к биологическим экспериментам “относятся… с резкой враждебно-стью… наша экспериментальная работа и наше преподавание экспериментальных наук свои лучшие упования возлагают на будущее” [199]. Все познается в сравнении. Сопоставим и мы. Бюджет лаборатории Павлова, благодаря деньгам принца, в 3,5 раза превышал смету аналогичной лаборатории Военно-медицинской академии. Но и эти расходы позволяли ей только-только приблизиться к ассигнованиям подобной структуры в рядовом немецком университете [200].

Наступил Февраль 1917 года. Теперь ученые все свои надежды стали связывать с новым демократическим правительст-вом. Они были уверены – наступают новые времена, в отношении к науке “все изменится радикально” [201]. Однако первый прорыв в демократию русской истории закончился крахом. Правда, отношение к науке в итоге действительно изменилось более, чем круто. Но только произошло это уже при Советской власти и имело совсем не ту подоплеку, о которой мечтали И.П. Павлов, В.И. Вернадский, А.П. Карпинский и многие другие русские ученые.

Итак, нищенские ассигнования на научные исследования и, как следствие, убогое оснащение большинства лабораторий, ставило науку и ученых не просто в зависимое, но в унизительно зависимое положение от властей предержащих. Ученые никак не могли понять – почему Россия отворачивается от науки, почему она не нужна ей, ведь без науки ей не поднять благосостояние общества, не освоить природные ресурсы, даже не создать новые виды сооружений. Одним словом, наука – это основной генератор прогресса. Такова была позиция людей науки.

А что же те, от кого зависело положение науки в стране? В XVIII веке многие из них искренне считали, что Академия наук – блажь Петра, его царева прихоть, никакого проку от труда заезжих иностранцев видно не было. Траты на науку – даже ничтожные – считались “ненужной роскошью” [202]. Отсюда и откровенное пренебрежение к ученым: их воспринимали как ученых шутов при царском Дворе. В 1735 г. Анна Иоанновна пригласила к себе академиков Ж.-Н. Делиля и Г.-В. Крафта. Они развлекали царицу и ее челядь «некоторыми опытами». Очень приглянулись Анне принесенные профессорами астрономические приборы и она приказала оставить их при Дворе [203]. Дворовым поэтом Анны Иоанновны был В.К. Тредиаковский. В 1740 г. А.П. Волынский избил его «как непослушного холопа» и посадил в «холодную»…

Хорошо. Это высший свет. Да еще XVIII века. Наука для них – типичное баловство. К тому же бесполезное и даже вредное. А вот мнение о науке и об ученых человека, «приставленно-го» к Академии наук руководить ею, президента К.Г. Разумовского. Он, как оказалось, быстро убедился в “нерадении некоторых академиков к науке”, им, мол, не наука нужна, они и занимаются ею только ради “своекорыстных интересов” [204].

Ничего по сути не изменилось и в XIX веке. Павел I самолично дирижировал выборами в Академию наук. Шеф жандармов Л.В. Дубельт докладывал Николаю I, что члены Академии “всегда под присмотром правительства” [205]. Какая уж тут наука. Д.И. Менделеев в 1856 г. с горечью заметил, что в России тех лет заниматься научной деятельностью было просто невозможно [206]. Русские университеты были бедны материально, бедны учеными, еще беднее “интеллектуальной свободой” [207]. При либеральном Александре II в этом плане все осталось по-преж-нему. В 1879 г. шеф жандармов А.Р. Дрентельн писал царю, что он предупредил профессоров Д.И. Менделеева и Н.А. Мешуткина – коли они и далее будут без должного почтения относиться к полицейской инспекции занятий в Петербургском университете, то их немедленно вышлют из Петербурга. Александр II пометил на полях: “И хорошо сделал” [208].

Именно из-за нищенских ассигнований на науку, из-за унизительного и полностью подневольного положения ученых, когда даже сам факт существования Академии наук мог зависеть от самодурства Высочайшей особы, произросла еще одна неискоренимая «особость» русской науки: привечание сильных мира сего, избрание в Академию людей влиятельных, могущих и пособить и охранить, если надо. А то, что они никакого отношения к науке не имели, на это сознательно закрывали глаза. Помог достать деньги на строительство лаборатории, замолвил слово перед самодержцем – уже хорошо. Еще Ломоносов, прекрасно понимая хрупкость и беззащитность Академии, полагал, что куда полезнее для дела, если президентом Академии будет “че-ловек именитый и знатный, имеющий свободный доступ до монаршеской особы “ [209].

Так что патронаж стал неотъемлемой формой бытия российской науки практически с самого основания Академии наук. Еще Петр, подчинив Академию лично себе, стал ее первым Высочайшим покровителем. Однако его преемники не унаследовали петровский пиетет к наукам. Поэтому Академия сама решила привлекать «полезных» людей на свою сторону. Так, видя полное равнодушие Елизаветы Петровны к судьбе отечественной науки, усилиями Ломоносова Академия заручилась поддержкой И.И. Шувалова, чуть ли не единственного интеллектуала ее Дво-ра [210]. “И не будет преувеличением утверждать, – пишет Е.В. Анисимов, – что не видать бы нам первого университета в 1755 году или Академии художеств в 1760-м, если бы с императрицей Елизаветой спал кто-то другой, а не добрейший Иван Иванович Шувалов – гуманист, бессеребреник и просвещенный друг Ломоносова” [211]. В годы правления Екатерины II почетными академиками были избраны граф А.А. Безбородко, светлейший князь Г.А. Потемкин, граф Н.И. Панин, граф Г.Г. Орлов, граф И.Г. Чернышев, граф А.И. Васильев и др. Всего же с 1765 по 1803 г. Академия избрала своими почетными членами 51 сановного чиновника, в их лице она приобрела сразу 51 покровителя [212].

В 1766 г. Екатерина назначила директором Академии наук графа В.Г. Орлова. Президентом оставался гетман Украины К.Г. Разумовский. В Указе, сопровождавшем это назначение, говорилось о “великом нестроении” и почти полном упадке Ака-демии. Екатерина решила возродить петровское начинание и “взять” Академию “в собственное свое ведомство для учинения в ней реформы к лутшему и полезнейшему ее поправлению” [213].

Эта царская инициатива была закреплена в Уставе Академии 1803 г. и затем перекочевала в Устав 1836 г., параграф 13 которого гласил: ”Академия наук и все члены ее состоят под особенным Высочайшим покровительством” [214]. Однако общаться со своим покровителем ни академики, ни даже президент Ака-демии права не имели. Все дела Академии наук до Императорского Величества «восходили» через министра народного просвещения. А это уже отнюдь не покровитель, это всего лишь российский чиновник.

Когда в 1826 г. отмечали 100-летие Академии наук, то избрали сразу 13 почетных членов: двух ученых (В.Я. Струве и И.Ф. Эверса) и 11 сановников во главе с Николаем I [215]. Членами высшей ученой корпорации России стали шеф жандармов А.Х. Бенкендорф, министр финансов Е.Ф. Канкрин, министр юс-тиции Д.В. Дашков, обер-прокурор Святейшего Синода Н.А. Протасов и другие представители верховной российской элиты.

Был, однако, патронаж и другого рода, когда люди высшего света, «просвещенные дилетанты», «страстные любители наук», «практикующие вельможи» не только сами увлекались научными поисками, но своим влиянием, а главное – деньгами помогали и профессиональным ученым. В истории русской науки XIX века примеров подобного патронажа множество: А.Н. Оленин и А.С. Шишков, Ф.А. Толстой и А.И. Мусин-Пушкин, Н.П. Румянцев и многие другие представители именитых русских родов. В частности, наследие и память о графе Н.П. Румянцеве – это не только его книжное собрание, ставшее основой Российской государственной библиотеки в Москве, но и неоценимая финансовая помощь в организации первой русской кругосвет-ной экспедиции [216].

Известна активная финансовая поддержка уральского промышленника П.Н. Демидова в организации геологического изучения Донецкого бассейна в первой половине XIX века [217]. Эта же фамилия долгие годы спонсировала Московский университет. Со дня своего основания в 1817 году и в продолжение всего XIX века под патронажем герцогов Лейхтенбергских просуществовало Минералогическое общество. С момента организации в 1845 году Русского географического общества его президентом стал Великий князь Константин Николаевич (сын Николая I) и отец будущего президента Академии наук. Великий князь Николай Михайлович, вполне профессиональный историк, был президентом Русского исторического и Русского географического обществ [218]. И так далее.

Не изменила своим традициям поиска сановных покровителей Академия наук и после 1917 года. Но если раньше, как мы убедились, подобного патронажа ученые искали в надежде облегчить финансовую немощь науки и это иногда удавалось, то затем сама идея патронажа оказалась перелицованной: приближая к себе представителей властной большевистской элиты, Академия тем самым как бы облегчала нажим на себя всей политической системы. Но только «как бы». Ибо Система, в частности, в 30-50-х годах, не воспринимала заигрываний, она с готовностью поставляла в академики своих лидеров, а потом с той же готовностью расправлялась с ними.

Подведем итоги и попробуем, прежде всего, ответить на основной вопрос: по какой причине и в XVIII и в XIX веках наука так и не смогла прижиться в России, не стала ей органично необходимой?

До 1917 года Россия, как известно, жила под властью монарха. Для самосохранения абсолютизм был вынужден веками совершенствовать лишь политическую систему, т.е. делать ее более жесткой. Ей были противопоказаны и свободная экономика, ибо она разрушала абсолютизм, и образование населения, поскольку в этом случае значительно повышалась значимость социальной системы общества. Понятно, что наука, резко поднимающая уровень общественной рефлексии и активно влияющая на развитие экономики, не нуждающейся в чисто административном диктате, монархии была противопоказана. Поэтому почти два столетия функционирования науки в России так и не сделали науку активной производительной силой, она оставалась лишь чисто атрибутивным институтом, который терпели, но не поддерживали.

После 1917 года ситуация оказалась зеркально противоположной. Абсолютизм сохранился, только монархия уступила свои функции Идее. Идея построения «светлого будущего» оказалась принципиально новой, его впервые в истории человечества стали строить «от ума». Поэтому наука оказалась органично необходимой новой системе: одни научные дисциплины были призваны ее укреплять физически, т.е. наращивать военную мощь государства, другие – идеологически. т.е. подводить под Идею научный базис и вселять в население убежденность в его правоте. Науку стали сытно кормить. Она впервые перестала нуждаться в средствах. Но что из этого получилось, мы узнаем чуть позже.

Глава 5

Невостребованность результатов научного поиска

Еще одной национальной «особостью» российской науки, ставшей ее хронической болезнью, является невостребованность результатов научного поиска. Это означает, что научное сообщество в России всегда существовало само по себе, занималось своим только ему нужным делом, а государство, которое его финансировало – пусть и явно недостаточно – полно-стью от него дистанциировалось и не нуждалось в научной продукции, за которую платило. Подобная отчетливо абсурдная ситуация была характерной для всего периода существования русской науки как государственного института.

Причины назвать несложно. Россия, что мы уже отметили, не «выносила» свою науку в процессе длительной культурной эволюции нации, наука ей была навязана как готовый продукт западноевропейского образца. Оказавшись поэтому чужеродным элементом в стране, воспитанной совсем на иных традициях, науку так и не удалось встроить в государственный организм, а потому она существовала изолированно от него.

К тому же для России всегда был характерен политический диктат экономике, экономика страны никогда не развивалась как открытая система, ей постоянно «указывали» и ее реформировали сверху. Даже когда в стране стали складываться рыночные отношения (вторая половина XIX века), народившийся капитализм стал не рыночным, а чиновно-бюрократическим. Бюрократия же в России была всевластной и практически бесконтрольной. “«Свобод» она отпускала ровно столько, за сколько удавалось заплатить” [219]. Так рыночные реформы в России породили особый, чисто российский тип капитализма – бюрократический, он не столько поднял уровень жизни, сколько явился основным катализатором неразрешимых социальных проблем.

Понятно, что в подобных условиях экономика не нуждалась в инновациях, а правительство, прекрасно сознавая, что повышение уровня общественной рефлексии является неизбежным следствием либеральных преобразований, в частности в области образования и науки, делало все от него зависящее, чтобы эти преобразования были чисто «бумажными» и не расшатывали государственный монолит.

По этим причинам не только Академия наук, но и вся российская наука на протяжении XVIII и XIX веков были в стране «чужеродным телом», связь ее с обществом практически нацело отсутствовала [220]. Ученые, которые в первые годы после организации Академии наук справедливо чувствовали себя гос-тями России, никак – даже во втором и третьем поколении – не могли избавиться от этого чувства, ибо не ощущали свою нужность стране, которой верно служили. Когда в 1862 г. понятие «ученый» обрело в российском законодательстве права гражданства, то долго не могли решить, какое же место указать ученым в привычной иерархии; наиболее подходящей нашли параллель с “комнатными надзирателями гимназий” и “сенатски-ми курьерами” [221].

Удивляться тут нечему. Представители власти, от которых напрямую зависело положение науки, науку совсем не ценили, не понимая, что может дать России ее развитие. Они отпускали жалкие крохи Академии наук только потому, что без них ученые (в большинстве иностранцы) просто протянут ноги и что тогда скажут в Европе? А живая повседневная работа ученых власть не заботила. Даже в просвещенный екатерининский век высшие государственные сановники относились к науке с нескрываемым пренебрежением, как к некоей безделице. Канцлер граф М.И. Воронцов с негодованием писал о своей образованной и любознательной племяннице княжне Е.Р. Дашковой, что она “имеет нрав развращенный и тщеславный, больше в науках и пустоте время свое проводит” [222].

Когда в 1883 г. открывалась Российская Академия наук, директором которой была назначена Е.Р. Дашкова, по крайней мере ей было ясно, что наука в России пока считается делом праздным, для страны ненужным; в своем приветственном слове она выразила уверенность, что наука будет процветать и “при-надлежать всей России”, а не останется монополией узкого круга лиц [223]. Сказала и – забыла, ибо казенными словами «нужность» науки обосновывать бесполезно.

Сами ученые, даже в конце XIX века, продолжали чувствовать себя в стране элементами чужеродными, зависимыми и подневольными. В 60-х годах физиолог И.М. Сеченов писал Д.И. Менделееву: “Россия производит на меня очень скверное впечатление. Если мое теперешнее настроение духа будет долго продолжаться, то я непременно удеру совсем за границу” [224]. О том же многократно писал А.О. Ковалевский И.И. Мечнико- ву [225], сходные мотивы содержатся в письмах И.И. Мечникова, Н.А. Головкинского, В.О. Ковалевского, С.В. Ковалевской и еще многих выдающихся русских ученых. Когда собирались Съезды русских естествоиспытателей и врачей или торжественно отмечался юбилей какого-либо учреждения, то произносились те же парадные слова á la Дашкова, в такие дни наука встречалась торжественно; но никак было не отделаться от мысли, – писал в 1889 г. В.И. Вернадский, – что “она должна заискивать перед си-лою, что власть не в ее руках и что она все-таки только терпи-ма” [226].

Ученый не ошибся в своих чувствах. Наука в России всегда была и остается нелюбимой падчерицей. Ее кормили, но чаще все же держали на голодном пайке и относились к ней с полным безразличием. Ее могли «наказать», а могли вообще выгнать из дома [227].

Несовместимость подобного отношения к науке с политическими претензиями России в развивающейся Европе стала заметной уже в начале XIX века. Техническая вооруженность промышленности западноевропейских стран переживала радикальное обновление: появились механические станки, паровые двигатели, стали строить железные дороги, на реках задымили пароходы. Понятно, что все эти технические новшества -ре-зультат научных проработок, они и стимулировали дальнейшее развитие науки в странах Западной Европы, чему способствовала и открытая рыночная экономика, требовавшая постоянного технологического обновления промышленности.

Что же Россия? У нее, как мы знаем, «собственная стать». Русскую науку именно в те годы практически прекратили финансировать и еще более перекрыли клапана свободного поиска.

… В 1811 г. Александр I заявил, что отныне и навсегда только Закон Божий является “главною и существенною целью образования” [228]. После победы над Наполеоном в 1812 году знания стали трактоваться как “источник заблуждения”, а деятели науки, как, впрочем, любые мыслящие люди, теперь “подтачива-ли” основы государственного строя. Как это не дико звучит, но в этих словах – большáя доля истины, ибо абсолютизм и свободомыслие – вещи несовместимые. Поэтому, чтобы продлить существование абсолютной монархии, власти и стремились вставить цензурный кляп литературе, стерилизовать высшее образование, перекрыть кислород науке. Это упреждающие меры самосохранения. Конкретно же, соединили веру и знание, сделав знания – функцией веры. Науку, как в средние века католической Европы, стали преподносить как «служанку Богословия», а фундаментом просвещения, уже как в российские средние века, стало «христианское благочестие».

Вот что, к примеру, писал в 1825 г. в статье «Успехи геогнозии» в начавшем издаваться «Горном журнале» профессор Петербургского Горного кадетского корпуса Д.И. Соколов: “До-гадки людей, даже и самые остроумные, коль скоро оные не согласны со Священным писанием, должны быть отвергаемы, как сущая ложь: ибо токмо свидетельство Господне верно” [229]. С 24 октября 1817 г. Министерство народного просвещения стало именоваться Министерством духовных дел и народного просвещения. Его идеологом стал товарищ министра М.Л. Магницкий. “Счастлива была бы Россия, – писал он, – если бы можно было так оградить ее от Европы, чтобы и слух происходящих там неистовств не достигал бы до нас… Благоразумная цензура, соединенная с утверждением народного воспитания на вере, есть един-ственный оплот бездне, затопляющей Европу неверием и развратом” [230]. В 1819 г. он инспектировал Казанский университет и доложил, что там “материалистические идеи”. Этого было достаточно, чтобы изгнать из университета профессоров Е.В. Врангеля, Ф.К. Броннера и др. В 1821 г. попечитель Петербургского учебного округа, гвардии сержант в отставке Д.П. Рунич, посетив столичный университет, нашел его рассадником крамолы. Тут же «удалили» из университета профессоров А.П. Куницына, А.И. Галича, К.И. Арсенева, К.Ф. Германа, Э.В. Раупаха и др. Причем их же коллеги, устроив профессорское судилище (вот где эмбрионы будущих судов чести, товарищеских судов и прочих публичных издевательств), запретили этим профессорам преподавание где бы то ни было, их труды изъяли из библиотек. По аналогичной схеме в 1820 г. разгромили Харьковский университет. Все это резко девальвировало и без того крайне низкий уровень подготовки студентов, не говоря уже о научных исследованиях университетской профессуры [231].

Начиная с этого времени Александр I правил вполне в духе будущего Николая I. Все было выхолощено, все благие начинания «раннего Александра» были напрочь забыты. В стране, к радости М.Л. Магницкого, поселился “страх Божий” [232].

Ничего не изменилось и к концу 40-х годов. 1 декабря 1848 г. Д.П. Бутурлин, военный историк, председатель тайного «Комитета для высшего надзора за духом и направлением печатаемых в России произведений» предложил, – видимо для простоты – закрыть все университеты. “Многие считали это несбыточным… – записал в своем дневнике А.В. Никитенко. – Они забыли, что того только нельзя закрыть, что никогда не было открыто” [233]. Еще одна выдержка из его дневника: 7 января 1849 г. прошла молва о закрытии Петербургского университета: “… но ведь закрыть Университет, значит, уничтожить науку, а уничтожить науку – это безумие в человеческом, гражданском и государственном смысле. Во всяком случае ненависть к науке очень сильна… Они забывают, что науке единственно Россия обязана, что она еще есть, и нельзя же в самом деле выбросить из ее истории целых полтораста лет!… В России много происходило и происходит такого, чего нет, не было и не будет нигде на свете. Почему же не быть и этому? ” [234].

Князь П.А. Ширинский-Шахматов, товарищ министра народного просвещения С.С. Уварова, писал Николаю I, что следует радикально изменить преподавание в университетах, чтобы “все положения и выводы науки были основываемы не на умствованиях, а на религиозных истинах” [235]. Все же, что шло вразрез с «генеральной линией» нещадно изгонялось и запрещалось. На профессора Московского университета К.Ф. Рулье завели целое дело за публикацию книги «Жизнь животных по отношению ко внешним условиям». Ее изъяли из продажи, вырезали заключительные страницы, где излагались выводы автора, заменили их новыми и в таком виде допустили до публики. Профессор безмолствовал. Да, люди думающие впали в прострацию, наступила интеллектуальная кома. Историк Т.Н. Грановский писал: “Сердце беднеет, верования и надежды уходят. Подчас глубоко завидую Белинскому, вовремя ушедшему отсюда… Если б не жена” [236].

Разве возможно было в таких условиях обеспечить научную проработку технических проблем развивающегося производства? Нет, конечно. Причины подобной аномалии мы уже знаем. И все же – еще одна.

При всем при том, что наука в России всегда была государственной, но само занятие наукой не считалось делом государственного и общественного значения (еще одна «особость»). Это было личным делом тех, кто посвятил свою жизнь служению Истине. К тому же на полное общественное равнодушие к науке накладывался сильный административный гнет, что и определяло «научный климат». “На каждом шагу, – писал В.И. Вернад-ский, – мы чувствуем тот вред, какой наносится дальнейшему научному развитию в нашей стране… отсутствием в этой области исторической перспективы” [237].

Аукнулось это довольно быстро. Уже к середине XIX века стала вырисовываться резкая диспропорция между научным потенциалом и наличной материально-технической базой. Наука все же развивалась, но результаты научного поиска оставались только достоянием ученых трудов Академии наук, более они никому были не нужны. Промышленники же предпочитали покупать готовую технику в Европе, чем раскручивать бюрократический маховик в собственной стране. Одним словом, между чисто академической деятельностью и запросами промышленности начинала вырастать непробиваемая стена. Этот тезис мы проиллюстрируем одним, зато наиболее выразительным, примером.

Речь пойдет об истории организации в России государственной геологической службы.

… Существуют два вида зависимости науки от государ-ства: идеологическая и финансовая. Наиболее идеологически зависимыми всегда были науки гуманитарные: философия, история, психология. Что касается финансовой зависимости, то здесь в полной государственной кабале оказывается геология, вне государства она вообще существовать не может.

Объясняется это достаточно просто. Каждое государство, заинтересованное в нормальном экономическом развитии, долж-но знать: на какие полезные ископаемые оно может рассчитывать. Чтобы получать исчерпывающую информацию по этому вопросу, оно содержит на средства бюджета так называемую геологическую службу, т.е. систему геологических учреждений разного профиля, ведущих планомерное изучение недр и составляющих государственные геологические карты. Эти карты – глаза геолога. Глядя на них, он может с определенной вероятностью сказать, в каком районе какие полезные ископаемые могут встретиться. Затем туда выезжает разведочная экспедиция и уже ведет поиск того, что было предсказано по карте. Если найдут, то за дело берутся геолого-разведчики: они бурят скважины, пробивают горные выработки и в итоге дают заключение – стоит или нет начинать здесь добычу найденного сырья, либо его следует поискать в другом месте, где оно будет лучшего качества, в большем количестве да еще поближе к морскому порту или железной дороге.

Казалось бы, вопрос ясен. Уж кто-кто, а геологи такой громадной державе как Россия крайне необходимы. С ними государство должно считаться, к их голосу уважительно прислушиваться. Казалось бы…

В.И. Вернадский писал по этому поводу: “… естественные производительные силы страны, с одной стороны, недостаточно исследованы. Они настойчиво требуют энергичной и организованной творческой исследовательской научной работы. А с другой стороны, то, что известно, не проникло в достаточной степени в мыслящую среду русского народа и общества. Свобода от науки в этой области не только народа, но и русской интеллигенции поразительная. Ее, конечно, и надо было ждать, раз история показала, что при колоссальных естественных богатствах Россия… нищенски бедна” [238].

Да… «умом Россию не понять». Чтобы читатель убедился в правоте Тютчева, расскажем о всех перепитиях борьбы русских геологов, пытавшихся в течение долгих лет вдолбить в головы правительственных чиновников очевидную пользу для России государственной геологической службы [239].

Россия и в этом деле дала обойти себя многим странам Европы на несколько десятилетий. Так, в Великобритании геологическая служба была создана в 1832 г., в Австрии – в 1849 г., во Франции – в 1855 г., в Швеции – в 1858 г., в Финляндии – в 1865г., в Италии – в 1868 г., в Венгрии – в 1872 г., в Германии – в 1873 г., в Бельгии – в 1877 г.

У России были объективные причины и, прежде всего, социально – экономического характера, задержавшие создание государственной геологичес-кой службы. Ведь организация такой службы – прямое следствие перехода страны на рыночный путь развития, сопровождающийся бурным ростом промышленности, которая в свою очередь требует постоянного прироста сырьевых ресурсов, что обеспечить усилиями добровольных научных обществ, Академии наук, а тем более отдельных ученых-энтузиастов невозможно. Неслучайно, именно в Англии – первой стране, где сложились новые экономические отношения, была создана и первая в мире государственная геологическая служба. Россия в этом отношении явно отставала, а когда к 60-м годам XIX века дотянулась до нужного уровня, новое прогрессивное начинание натолкнулось на глухую стену непонимания и неприятия бюрократического аппарата, образумить который луч-шим геологическим силам того времени не удавалось долгие годы.