А печка ей говорит:
– Девочка-привередница, поешь моего ржаного хлеба, поешь, так скажу!
– Вот, стану я ржаной хлеб есть! Я у матушки да у батюшки и на пшеничный не гляжу!
– Эй, Малашечка, ешь хлеб, а пироги впереди! – сказала ей печь.
Малашечка рассердилась и побежала далее. Бежала, бежала, устала, села под дикую яблоню и спрашивает кудрявую:
– Не видала ли, куда братец Ивашечка делся?
А яблоня в ответ:
– Девочка-привередница, поешь моего дикого, кислого яблочка – может статься, тогда и скажу!
– Вот, стану я кислицу есть! У моих батюшки да матушки садовых много – и то ем по выбору!
Покачала на нее яблоня кудрявой вершиной да и говорит:
– Давали голодной Маланье оладьи, а она говорит: «Испечены неладно!»
Малаша побежала далее. Вот бежала она, бежала, набежала на молочную реку, на кисельные берега и стала речку спрашивать:
– Речка-река! Не видала ли ты братца моего Ивашечку?
А речка ей в ответ:
– А ну-ка, девочка-привередница, поешь наперед моего овсяного киселька с молочком, тогда, быть может, дам весточку о брате.
– Стану я есть твой кисель с молоком! У моих у батюшки и у матушки и сливочки не в диво!
– Эх, – погрозилась на нее река, – не брезгай пить из ковша!
Побежала привередница дальше. И долго бежала она, ища Ивашечку; наткнулась на ежа, хотела его оттолкнуть, да побоялась наколоться, вот и вздумала с ним заговорить:
– Ёжик, ежик, не видал ли ты моего братца?
А ежик в ответ:
– Видел я, девочка, стаю серых гусей, пронесли они в лес на себе малого ребенка в красной рубашечке.
– Ах, это-то и есть мой братец Ивашечка! – завопила девочка-привередница. – Ёжик, голубчик, скажи мне, куда они его понесли?
Вот и стал еж ей сказывать: что-де в этом дремучем лесу живет Яга-баба, в избушке на курьих ножках; в послугу наняла она себе серых гусей, и что она им прикажет, то гуси и делают.
И ну Малашечка ежа просить, ежа ласкать:
– Ёжик ты мой рябенький, ежик игольчатый! Доведи меня до избушки на курьих ножках!
– Ладно, – сказал он и повел Малашечку в самую чащу, а в чаще той все съедобные травы растут: кислица да борщовник, по деревьям седая ежевика вьется, переплетается, за кусты цепляется, крупные ягодки на солнышке дозревают.
«Вот бы поесть!» – думает Малашечка, да уж до еды ли ей! Махнула на сизые плетенницы и побежала за ежом. Он привел ее к старой избушке на курьих ножках.
Малашечка заглянула в отворенную дверь и видит – в углу на лавке Баба-яга спит, а на прилавке{Прила́вок – широкая скамья, приделанная к стене.} Ивашечка сидит, цветочками играет.
Схватила она брата на руки да и вон из избы!
А гуси-наемники чутки. Сторожевой гусь вытянул шею, гагакнул, взмахнул крыльями, взлетел выше дремучего леса, глянул вокруг и видит, что Малашечка с братом бежит. Закричал, загоготал серый гусь, поднял все стадо гусиное, а сам полетел к Бабе-яге докладывать. А Баба-яга – костяная нога так спит, что с нее пар валит, от храпа оконницы дрожат. Уж гусь ей в то ухо и в другое кричит – не слышит! Рассердился щипун, щипнул Ягу в самый нос. Вскочила Баба-яга, схватилась за нос, а серый гусь стал ей докладывать:
– Баба-яга – костяная нога! У нас дома неладно что-то сделалось – Ивашечку Малашечка домой несет!
Тут Баба-яга как расходилась!
– Ах, вы трутни, дармоеды, из чего я вас пою, кормлю! Вынь да положь, подайте мне брата с сестрой!
Полетели гуси вдогонку. Летят да друг с дружкою перекликаются. Заслышала Малашечка гусиный крик, подбежала к молочной реке, кисельным берегам, низенько ей поклонилась и говорит:
– Матушка-река! Скрой, схорони ты меня от диких гусей!
А река ей в ответ:
– Девочка-привередница, поешь наперед моего овсяного киселя с молоком.
Устала голодная Малашечка, в охотку поела мужицкого киселя, припала к реке и всласть напилась молока. Вот река и говорит ей:
– Так-то вас, привередниц, голодом учить надо! Ну, теперь садись под бережок, я закрою тебя.
Малашечка села, река прикрыла ее зеленым тростником; гуси налетели, покрутились над рекой, поискали брата с сестрой да с тем и домой полетели.
Рассердилась Яга пуще прежнего и прогнала их опять за детьми. Вот гуси летят вдогонку, летят да меж собой перекликаются, а Малашечка, заслыша их, прытче прежнего побежала. Вот подбежала к дикой яблоне и просит ее:
– Матушка, зеленая яблонька! Схорони, укрой меня от беды неминучей, от злых гусей!
А яблоня ей в ответ:
– А поешь моего самородного кислого яблочка, так, может статься, и спрячу тебя!
Нечего делать, принялась девочка-привередница дикое яблоко есть, и показался дичок голодной Малаше слаще наливного садового яблочка.
А кудрявая яблонька стоит да посмеивается:
– Вот так-то вас, причудниц, учить надо! Давеча не хотела и в рот взять, а теперь ешь над горсточкой!
Взяла яблонька, обняла ветвями брата с сестрой и посадила их в середочку, в самую густую листву.
Прилетели гуси, осмотрели яблоню – нет никого! Полетели еще туда, сюда да с тем к Бабе-яге и вернулись.
Как завидела она их порожнем, закричала, затопала, завопила на весь лес:
– Вот я вас, трутней! Вот я вас, дармоедов! Все перышки ощиплю, на ветер пущу, самих живьем проглочу!
Испугались гуси, полетели назад за Ивашечкой и Малашечкой. Летят да жалобно друг с дружкой, передний с задним, перекликаются:
– Ту-та, ту-та? Ту-та не-ту!
Стемнело в поле, ничего не видать, негде и спрятаться, а дикие гуси все ближе и ближе; а у девочки-привередницы ножки, ручки устали – еле плетется.
Вот видит она – в поле та печь стоит, что ее ржаным хлебом потчевала. Она к печи:
– Матушка печь, укрой меня с братом от Бабы-яги!
– То-то, девочка, слушаться бы тебе отца-матери, в лес не ходить, брата не брать, сидеть дома да есть, что отец с матерью едят! А то «вареного не ем, печного не хочу, а жареного и на дух не надо!»
Вот Малашечка стала печку упрашивать, умаливать: вперед-де таково не буду!
– Ну, посмотрю я. Пока поешь моего ржаного хлебца!
С радостью схватила его Малашечка и ну есть да братца кормить!
– Такого-то хлеба я отроду не видала – словно пряник-коврижка!
А печка, смеючись, говорит:
– Голодному и ржаной хлеб за пряник идет, а сытому и коврижка вяземская не сладка! Ну, полезай теперь в устье, – сказала печь, – да заслонись заслоном.
Вот Малашечка скоренько села в печь, затворилась заслоном, сидит и слушает, как гуси все ближе подлетают, жалобно друг дружку спрашивают:
– Ту-та, ту-та? Ту-та не-ту!
Вот полетали они вокруг печки. Не нашли Малашечки, опустились на землю и стали промеж себя говорить: что им теперь делать? Домой ворочаться нельзя: хозяйка их живьем съест. Здесь остаться тоже не можно: она велит их всех перестрелять.
– Разве вот что, братья, – сказал передовой вожак, – вернемся домой, в теплые земли, – туда Бабе-яге доступа нет!
Гуси согласились, снялись с земли и полетели далеко-далеко, за синие моря.
Отдохнувши, Малашечка схватила братца и побежала домой, а дома отец с матерью все село исходили, каждого встречного и поперечного о детях спрашивали; никто ничего не знает, лишь только пастух сказывал, что ребята в лесу играли.
Побрели отец с матерью в лес, да подле села на Малашечку с Ивашечкой и наткнулись.
Тут Малашечка во всем отцу с матерью повинилась, про все рассказала и обещала вперед слушаться, не перечить, не привередничать, а есть, что другие едят.
Как сказала, так и сделала, а затем и сказке конец.
Петр Павлович Ершов
(1815 – 1869)
Конек-горбунок
Часть первая
Начинается сказка сказываться
За горами, за лесами,За широкими морями,Против неба – на землеЖил старик в одном селе.У старинушки три сына:Старший умный был детина,Средний сын и так и сяк,Младший вовсе был дурак.Братья сеяли пшеницуДа возили в град-столицу:Знать, столица та былаНедалече от села.Там пшеницу продавали,Деньги счетом принималиИ с набитою сумойВозвращалися домой.В долгом времени аль вскореПриключилося им горе:Кто-то в поле стал ходитьИ пшеницу шевелить{Шевелить – здесь: топтать, мять, портить.}.Мужички такой печалиОтродяся не видали;Стали думать да гадать —Как бы вора соглядать{Согляда́ть – выследить, подкараулить, увидеть.};Наконец себе смекнули,Чтоб стоять на карауле,Хлеб ночами поберечь,Злого вора подстеречь.Вот, как стало лишь смеркаться,Начал старший брат сбираться:Вынул вилы и топорИ отправился в дозор.Ночь ненастная настала;На него боязнь напала,И со страхов наш мужикЗакопался под сенник.Ночь проходит, день приходит;С сенника дозорный сходитИ, облив себя водой,Стал стучаться под избой:«Эй вы, сонные тетери!Отпирайте брату двери,Под дождем я весь промокС головы до самых ног».Братья двери отворили,Караульщика впустили,Стали спрашивать его:Не видал ли он чего?Караульщик помолился,Вправо, влево поклонилсяИ, прокашлявшись, сказал:«Всю я ноченьку не спал;На мое ж притом несчастье,Было страшное ненастье:Дождь вот так ливмя и лил,Рубашонку всю смочил.Уж куда как было скучно!..Впрочем, все благополучно».Похвалил его отец:«Ты, Данило, молодец!Ты вот, так сказать, примерно,Сослужил мне службу верно,То есть, будучи при всем,Не ударил в грязь лицом».Стало сызнова смеркаться;Средний брат пошел сбираться.Взял и вилы и топорИ отправился в дозор.Ночь холодная настала,Дрожь на малого напала,Зубы начали плясать;Он ударился бежать —И всю ночь ходил дозоромУ соседки под забором.Жутко было молодцу!Но вот утро. Он к крыльцу:«Эй вы, сони! Что вы спите!Брату двери отоприте;Ночью страшный был мороз, —До животиков промерз».Братья двери отворили,Караульщика впустили,Стали спрашивать его:Не видал ли он чего?Караульщик помолился,Вправо, влево поклонилсяИ сквозь зубы отвечал:«Всю я ноченьку не спал,Да к моей судьбе несчастнойНочью холод был ужасный,До сердцов меня пробрал;Всю я ночку проскакал;Слишком было несподручно…Впрочем, все благополучно».И сказал ему отец:«Ты, Таврило, молодец!»Стало третий раз смеркаться,Надо младшему сбираться;Он и усом не ведет,На печи в углу поетИзо всей дурацкой мочи:«Распрекрасные вы очи!»Братья ну ему пенять{Пенять – упрекать, ругать.},Стали в поле погонять,Но, сколь долго ни кричали,Только голос потеряли:Он ни с места. НаконецПодошел к нему отец,Говорит ему: «Послушай,Побегай в дозор, Ванюша;Я куплю тебе лубков{Лубки – ярко раскрашенные картинки с изображениями героев сказок, былин.},Дам гороху и бобов».Тут Иван с печи слезает,Малахай{Малаха́й – здесь: длиннополая широкая одежда без пояса.} свой надевает,Хлеб за пазуху кладет,Караул держать идет.Ночь настала; месяц всходит;Поле все Иван обходит,Озираючись кругом,И садится под кустом;Звезды на́ небе считаетДа краюшку уплетает.Вдруг о полночь конь заржал…Караульщик наш привстал,Посмотрел под рукавицуИ увидел кобылицу.Кобылица та былаВся, как зимний снег, бела,Грива в землю, золотая,В мелки кольцы завитая.«Эхе-хе! так вот какойНаш воришко!.. Но, постой,Я шутить ведь не умею,Разом сяду те на шею.Вишь, какая саранча!»И, минуту улуча,К кобылице подбегает,За волнистый хвост хватаетИ прыгнул к ней на хребет —Только задом наперед.Кобылица молодая,Очью{О́чью – глазами.} бешено сверкая,Змеем голову свилаИ пустилась, как стрела.Вьется кругом над полями,Виснет пластью{Пла́стью – пластом, распластавшись.} надо рвами,Мчится скоком по горам,Ходит дыбом по лесам,Хочет силой аль обманом,Лишь бы справиться с Иваном;Но Иван и сам не прост —Крепко держится за хвост.Наконец она устала.«Ну, Иван, – ему сказала,Коль умел ты усидеть,Так тебе мной и владеть.Дай мне место для покоюДа ухаживай за мною,Сколько смыслишь. Да смотри:По три утренни зариВыпущай меня на волюПогулять по чисту полю.По исходе же трех днейДвух рожу тебе коней —Да таких, каких понынеНе бывало и в помине;Да еще рожу конькаРостом только в три вершка{В старину, когда обозначали рост человека или животного, указывали количество вершков (вершок – 4,4 сантиметра) сверх двух аршин (аршин – 71 сантиметр); следовательно, рост конька-горбунка чуть больше полутора метров.},На спине с двумя горбамиДа с аршинными ушами.Двух коней, коль хошь, продай,Но конька не отдавайНи за пояс, ни за шапку,Ни за черную, слышь, бабку{Бабка – игральная кость, бита.}.На земле и под землейОн товарищ будет твой:Он зимой тебя согреет,Летом холодом обвеет;В голод хлебом угостит,В жажду медом напоит.Я же снова выйду в полеСилы пробовать на воле».«Ладно», – думает ИванИ в пастуший балаган{Пастуший балаган – загон с навесом, шалаш.}Кобылицу загоняет,Дверь рогожей закрываетИ, лишь только рассвело,Отправляется в село,Напевая громко песню«Ходил молодец на Пресню».Вот он всходит на крыльцо,Вот хватает за кольцо,Что есть силы в дверь стучится,Чуть что кровля не валится,И кричит на весь базар,Словно сделался пожар.Братья с лавок поскакали,Заикаяся, вскричали:«Кто стучится сильно так?» —«Это я, Иван-дурак!»Братья двери отворили,Дурака в избу впустилиИ давай его ругать,Как он смел их так пугать!А Иван наш, не снимаяНи лаптей, ни малахая,Отправляется на печьИ ведет оттуда речьПро ночное похожденьеВсем ушам на удивленье:«Всю я ноченьку не спал,Звезды на́ небе считал;Месяц, ровно, тоже све́тил,Я порядком не приметил.Вдруг приходит дьявол сам,С бородою и с усам;Рожа словно как у кошки,А глаза-то – что те плошки{Пло́шка – блюдце.}!Вот и стал тот черт скакатьИ зерно хвостом сбиватьЯ шутить ведь не умею —И вскочи ему на шею.Уж таскал же он, таскал,Чуть башки мне не сломал.Но и я ведь сам не промах,Слышь, держал его, как в жомах{В жо́мах – в тисках.}.Бился, бился мой хитрецИ взмолился наконец:«Не губи меня со света!Целый год тебе за этоОбещаюсь смирно жить,Православных не мутить».Я, слышь, слов-то не померил{Поме́рить – обдумать как следует.},Да чертенку и поверил».Тут рассказчик замолчал,Позевнул и задремал.Братья, сколько ни серчали,Не смогли – захохотали,Ухватившись под бока,Над рассказом дурака.Сам старик не мог сдержаться,Чтоб до слез не посмеяться, —Хоть смеяться – так оноСтарикам уж и грешно.Много ль времени аль малоС этой ночи пробежало,Я про это ничегоНе слыхал ни от кого.Ну, да что нам в том за дело,Год ли, два ли пролетело,Ведь за ними не бежать…Станем сказку продолжать.Ну-с, так вот что! Раз Данило(В праздник, помнится, то было),Натянувшись зельно{Натянувшись зе́льно – сильно напившись зелена вина.} пьян,Затащился в балаган.Что ж он видит? – ПрекрасивыхДвух коней золотогривыхДа игрушечку-конькаРостом только в три вершка,На спине с двумя горбамиДа с аршинными ушами.«Хм! теперь-то я узнал,Для чего здесь дурень спал!» —Говорит себе Данило…Чудо разом хмель посбило;Вот Данило в дом бежитИ Гавриле говорит:«Посмотри, каких красивыхДвух коней золотогривыхНаш дурак себе достал:Ты и слыхом не слыхал».И Данило да Таврило,Что в ногах их мочи было,По крапиве прямикомТак и дуют босиком.Спотыкнувшися три раза,Починивши оба глаза,Потирая здесь и там.Входят братья к двум коням.Кони ржали и храпели,Очи яхонтом{Яхонт – старинное название драгоценных камней – рубина, сапфира.} горели;В мелки кольца завитой,Хвост струился золотой,И алмазные копытыКрупным жемчугом обиты.Любо-дорого смотреть!Лишь царю б на них сидеть.Братья так на них смотрели,Что чуть-чуть не окривели.«Где он это их достал? —Старший среднему сказал. —Но давно уж речь ведется,Что лишь дурням клад дается,Ты ж хоть лоб себе разбей,Так не выбьешь двух рублей.Ну, Таврило, в ту седмицу{Седми́ца – неделя; здесь: седьмой день недели – воскресенье.}Отведем-ка их в столицу;Там боярам продадим,Деньги ровно поделим.А с деньжонками, сам знаешь,И попьешь и погуляешь,Только хлопни по мешку.А благому дуракуНе достанет ведь догадки,Где гостят его лошадки;Пусть их ищет там и сям.Ну, приятель, по рукам!»Братья разом согласились,Обнялись, перекрестилисьИ вернулися домой,Говоря промеж собойПро коней, и про пирушку,И про чудную зверушку.Время катит чередом,Час за часом, день за днем, —И на первую седмицуБраться едут в град-столицу,Чтоб товар свой там продатьИ на пристани узнать,Не пришли ли с кораблямиНемцы в город за холстамиИ нейдет ли царь СалтанБасурманить христиан{Басурма́нить – обращать в чужую веру; басурма́н – человек чужой веры.}.Вот иконам помолились,У отца благословились,Взяли двух коней тайкомИ отправились тишком.Вечер к ночи пробирался;На ночлег Иван собрался;Вдоль по улице идет,Ест краюшку да поет.Вот он поля достигает,Руки в боки подпираетИ с прискочкой, словно пан,Боком входит в балаган.Все по-прежнему стояло,Но коней как не бывало;Лишь игрушка-горбунокУ его вертелся ног,Хлопал с радости ушамиДа приплясывал ногами.Как завоет тут Иван,Опершись о балаган:«Ой вы, кони буры-сивы,Добры кони златогривы!Я ль вас, други, не ласкал.Да какой вас черт украл?Чтоб пропасть ему, собаке!Чтоб издохнуть в буераке!Чтоб ему на том светуПровалиться на мосту!Ой вы, кони буры-сивы,Добры кони златогривы!»Тут конек ему заржал.«Не тужи, Иван, – сказал, —Велика беда, не спорю;Но могу помочь я горю,Ты на черта не клепли:Братья коников свели.Ну, да что болтать пустое,Будь, Иванушка, в покое.На меня скорей садись,Только знай себе держись;Я хоть росту небольшого,Да сменю коня другого:Как пущусь да побегу,Так и беса настигу».Тут конек пред ним ложится;На конька Иван садится,Уши в загреби{В за́греби – всей пятерней.} берет,Что есть мочушки ревет.Горбунок-конек встряхнулся,Встал на лапки, встрепенулся,Хлопнул гривкой, захрапелИ стрелою полетел;Только пыльными клубамиВихорь вился под ногами,И в два мига, коль не в мигНаш Иван воров настиг.Братья, то есть, испугались,Зачесались и замялись.А Иван им стал кричать:«Стыдно, братья, воровать!Хоть Ивана вы умнее,Да Иван-то вас честнее:Он у вас коней не крал».Старший, корчась, тут сказал:«Дорогой наш брат Иваша!Что переться, – дело наше!Но возьми же ты в расчетНекорыстный наш живот{Некоры́стный наш живот – наша бедная жизнь, честно заработанный достаток; живо́т – жизнь, имущество, добро.}.Сколь пшеницы мы ни сеем,Чуть насущный хлеб имеем.А коли неурожай,Так хоть в петлю полезай!Вот в такой большой печалиМы с Гаврилой толковалиВсю намеднишнюю ночь,Чем бы горюшку помочь?Так и этак мы решили,Наконец вот так вершили,Чтоб продать твоих коньковХоть за тысячу рублев.А в спасибо, молвить к слову,Привезти тебе обнову —Красну шапку с позвонкомДа сапожки с каблучком.Да к тому ж старик неможет,Работа́ть уже не может,А ведь надо ж мыкать век,Сам ты умный человек!» —«Ну, коль этак, так ступайте, —Говорит Иван, – продайтеЗлатогривых два коня,Да возьмите ж и меня».Братья больно покосились,Да нельзя же! согласились.Стало на́ небе темнеть;Воздух начал холодеть;Вот, чтоб им не заблудиться,Решено остановиться.Под навесами ветвейПривязали всех коней,Принесли с естным лукошко,Опохмелились немножкоИ пошли, что Боже даст,Кто во что из них горазд.Вот Данило вдруг приметил,Что огонь вдали засветил.На Гаврилу он взглянул,Левым глазом подмигнулИ прикашлянул легонько,Указав огонь тихонько;Тут в затылке почесал,«Эх, как темно! – он сказал. —Хоть бы месяц этак в шуткуК нам проглянул на минутку,Все бы легче. А теперь,Право, хуже мы тетерь…Да постой-ка… Мне сдается,Что дымок там светлый вьется.Видишь, эвон!.. Так и есть!..Вот бы курево развесть!Чудо было б!.. А послушай,Побегай-ка, брат Ванюша.А, признаться, у меняНи огнива, ни кремня».Сам же думает Данило:«Чтоб тебя там задавило!»А Таврило говорит:«Кто-петь знает, что горит!Коль станичники{Станичники – здесь: разбойники.} пристали —Поминай его, как звали!»Все пустяк для дурака,Он садится на конька,Бьет в круты бока ногами,Теребит его руками,Изо всех горланит сил…Конь взвился, и след простыл.«Буди с нами крестна сила! —Закричал тогда Таврило,Оградясь крестом святым.Что за бес такой под ним!»Огонек горит светлее,Горбунок бежит скорее,Вот уж он перед огнем.Светит поле, словно днем;Чудный свет кругом струится,Но не греет, не дымится,Диву дался тут Иван.«Что, – сказал он, – за шайтан{Шайта́н – черт, дьявол, сатана.}.Шапок с пять найдется свету,А тепла и дыма нету;Эко чудо огонек!»Говорит ему конек:«Вот уж есть чему дивиться!Тут лежит перо Жар-птицы,Но для счастья своегоНе бери себе его.Много, много непокоюПринесет оно с собою». —«Говори ты! как не так!» —Про себя ворчит дурак;И, подняв перо Жар-птицы,Завернул его в тряпицы,Тряпки в шапку положилИ конька поворотил.Вот он к братьям приезжаетИ на спрос их отвечает:«Как туда я доскакал,Пень горелый увидал;Уж над ним я бился, бился,Так что чуть не надсадился;Раздувал его я с час,Нет ведь, черт возьми, угас!»Братья целу ночь не спали,Над Иваном хохотали;А Иван под воз присел,Вплоть до утра прохрапел.Тут коней они впрягалиИ в столицу приезжали,Становились в конный ряд,Супротив больших палат.В той столице был обычай:Коль не скажет городничий —Ничего не покупать,Ничего не продавать.Вот обедня{Обе́дня – церковная служба утром или днем.} наступает;Городничий выезжаетВ туфлях, в шапке меховой,С сотней стражи городской.Рядом едет с ним глашатый{Глаша́тый – человек, объявляющий народу на улицах волю царя, воеводы, городничего.},Длинноусый, бородатый;Он в злату трубу трубит,Громким голосом кричит:«Гости!{Гости – торговцы, купцы.} Лавки отпирайте,Покупайте, продавайте;А надсмотрщикам сидетьВозле лавок и смотреть, —Чтобы не было содому{Содо́м – здесь: шум, беспорядок.},Ни давежа, ни погрому,И чтобы никой уродНе обманывал народ!»Гости лавки отпирают,Люд крещеный закликают:«Эй, честные господа,К нам пожалуйте сюда!Как у нас ли тары-бары,Всяки разные товары!»Покупальщики идут,У гостей товар берут;Гости денежки считаютДа надсмотрщикам мигают.Между тем градской отрядПриезжает в конный ряд;Смотрят – давка от народу,Нет ни выходу, ни входу;Так кишма вот и кишат,И смеются, и кричат.Городничий удивился,Что народ развеселился,И приказ отряду дал,Чтоб дорогу прочищал.«Эй! вы, черти босоноги!Прочь с дороги! Прочь с дороги!»Закричали усачиИ ударили в бичи.Тут народ зашевелился,Шапки снял и расступился.Пред глазами конный ряд:Два коня в ряду стоят,Молодые, вороные,Вьются гривы золотые,В мелки кольца завитой,Хвост струится золотой…Наш старик, сколь ни был пылок,Долго тер себе затылок.«Чуден, – молвил, – Божий свет,Уж каких чудес в нем нет!»Весь отряд тут поклонился,Мудрой речи подивился.Городничий между темНаказал престрого всем,Чтоб коней не покупали,Не зевали, не кричали;Что он едет ко дворуДоложить о всем царю.И, оставив часть отряда,Он поехал для доклада.Приезжает во дворец.«Ты помилуй, царь-отец! —Городничий восклицаетИ всем телом упадает. —Не вели меня казнить, —Прикажи мне говорить!»Царь изволил молвить: «Ладно,Говори, да только складно». —«Как умею, расскажу:Городничим я служу;Верой-правдой исправляюЭту должность…» – «Знаю, знаю!» —«Вот сегодня, взяв отряд,Я поехал в конный ряд.Приезжаю – тьма народу!Ну, ни выходу, ни входу.Что тут делать?.. ПриказалГнать народ, чтоб не мешал.Так и сталось, царь-надежа!И поехал я, – и что же?..Предо мною конный ряд:Два коня в ряду стоят,Молодые, вороные,Вьются гривы золотые,В мелки кольца завитой,Хвост струится золотой,И алмазные копытыКрупным жемчугом обиты».Царь не мог тут усидеть.«Надо ко́ней поглядеть, —Говорит он, – да не худоИ завесть такое чудо.Гей, повозку мне!» И вотУж повозка у ворот.Царь умылся, нарядилсяИ на рынок покатился;За царем стрельцов{Стрельцы – старинное войско на Руси.} отряд.Вот он въехал в конный ряд.На колени все тут палиИ «ура» царю кричали.Царь раскланялся и вмигМолодцом с повозки прыг…Глаз своих с коней не сводит,Справа, слева к ним заходит,Словом ласковым зовет,По спине их тихо бьет,Треплет шею их крутую,Гладит гриву золотую,И, довольно насмотрясь,Он спросил, оборотясьК окружавшим: «Эй, ребята!Чьи такие жеребята?Кто хозяин?» Тут Иван,Руки в боки, словно пан,Из-за братьев выступаетИ, надувшись, отвечает.«Эта пара, царь, моя,И хозяин – тоже я». —«Ну, – я пару покупаю;Продаешь ты?» – «Нет, меняю».«Что в промен берешь добра?» —«Два-пять шапок серебра». —«То есть это будет десять».Царь тотчас велел отвеситьИ, по милости своей,Дал в прибавок пять рублей.Царь-то был великодушный!Повели коней в конюшниДесять конюхов седых,Все в нашивках золотых,Все с цветными кушакамиИ с сафьянными бичами.Но дорогой, как на смех,Кони с ног их сбили всех,Все уздечки разорвалиИ к Ивану прибежали.Царь отправился назад,Говорит ему: «Ну, брат,Пара нашим не дается;Делать нечего, придетсяВо дворце тебе служить;Будешь в золоте ходить,В красно платье наряжаться,Словно в масле сыр кататься,Всю конюшенну{Коню́шенна – Конюшенный приказ, завод – служба, ведающая царскими конюшнями, охотой.} моюЯ в приказ тебе даю,Царско слово в том порука.Что, согласен?» – «Эка штука!Во дворце я буду жить,Буду в золоте ходить,В красно платье наряжаться,Словно в масле сыр кататься,Весь конюшенный заводЦарь в приказ мне отдает;То есть я из огородаСтану царский воевода.Чудно дело! Так и быть,Стану, царь, тебе служить.Только, чур, со мной не дратьсяИ давать мне высыпаться,А не то я был таков!»Тут он кликнул скакуновИ пошел вдоль по столице,Сам махая рукавицей,И под песню дуракаКони пляшут трепака;А конек его – горбатко —Так и ломится вприсядку,К удивленью людям всем.Два же брата между темДеньги царски получили,В опояски их зашили,Постучали ендовой{Постучали ендово́й – выпили вина; ендова́ – глиняная или медная чаша с носиком-рыльцем для разлива питья.}И отправились домой.Дома дружно поделились,Оба враз они женились,Стали жить да поживать,Да Ивана поминать.Но теперь мы их оставим,Снова сказкой позабавимПравославных христиан,Что наделал наш Иван,Находясь на службе царскойПри конюшне государской;Как в суседки{Сусе́дко – домовой, покровитель дома, в особенности – лошадей.} он попал,Как перо свое проспал,Как хитро поймал Жар-птицу,Как похитил Царь-девицу,Как он ездил за кольцом,Как был на небе послом,Как он в Солнцевом селеньеКи́ту выпросил прощенье;Как, к числу других затей,Спас он тридцать кораблей;Как в котлах он не сварился,Как красавцем учинился;Словом, наша речь о том,Как он сделался царем.Часть вторая
Скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается
Зачинается рассказОт Ивановых проказ,И от сивка, и от бурка,И от вещего каурка{Кау́рка – лошадь рыжей (каурой) масти; в народных сказках – вещий конь-помощник.}.Козы на море ушли;Горы лесом поросли;Конь с златой узды срывался,Прямо к солнцу поднимался;Лес стоячий под ногой,Сбоку облак громовой;Ходит облак и сверкает,Гром по небу рассыпает.Это присказка: пожди,Сказка будет впереди.Как на море-окиянеИ на острове БуянеНовый гроб в лесу стоит,В гробе девица лежит;Соловей над гробом свищет;Черный зверь{Черный зверь – так в Сибири называли медведя.} в дубраве рыщет.Это присказка, а вот —Сказка че́редом пойдет.Ну, так видите ль, миряне,Православны христиане,Наш удалый молодецЗатесался во дворец;При конюшне царской служитИ нисколько не потужитОн о братьях, об отцеВ государевом дворце.Да и что ему до братьев?У Ивана красных платьев,Красных шапок, сапоговЧуть не десять коробов;Ест он сладко, спит он столько,Что раздолье, да и только!Вот неделей через пятьНачал спальник{Спа́льник – придворный чин в допетровское время.} примечать…Надо молвить, этот спальникДо Ивана был начальникНад конюшней надо всей,Из боярских слыл детей;Так не диво, что он злилсяНа Ивана и божился,Хоть пропасть, а пришлецаПотурить вон из дворца.Но, лукавство сокрывая,Он для всякого случаяПритворился, плут, глухим,Близоруким и немым;Сам же думает: «Постой-ка,Я те двину, неумойка!»Так, неделей через пять,Спальник начал примечать,Что Иван коней не холит,И не чистит, и не школит;Но при всем том два коняСловно лишь из-под гребня:Чисто-начисто обмыты,Гривы в косы перевиты,Челки собраны в пучок,Шерсть – ну, лоснится, как шелк;В стойлах – свежая пшеница,Словно тут же и родится,И в чана́х больших сыта{Сыта́ – вода, подслащенная медом.}Будто только налита.«Что за притча{При́тча – здесь: странный, непонятный случай.} тут такая? —Спальник думает, вздыхая. —Уж не ходит ли, постой,К нам проказник домовой?Дай-ка я подкараулю,А нешто, так я и пулю,Не смигнув, умею слить{Пулю слить – пустить ложный слух, налгать.},Лишь бы дурня уходить.Донесу я в думе царской,Что конюший государской —Басурманин, ворожей,Чернокнижник и злодей;Что он с бесом хлеб-соль водит,В церковь Божию не ходит,Католицкой держит крест{Католицкой крест – католический четырехконечный крест, без перекладин.}И постами мясо ест».В тот же вечер этот спальник,Прежний ко́нюших начальник,В стойлы спрятался тайкомИ обсыпался овсом.Вот и полночь наступила.У него в груди заныло:Он ни жив ни мертв лежит,Сам молитвы все творит,Ждет суседки… Ну! всам-деле,Двери глухо заскрыпели,Кони топнули, и вотВходит старый коновод.Дверь задвижкой запирает,Шапку бережно скидает,На окно ее кладетИ из шапки той беретВ три завернутый тряпицыЦарский клад – перо Жар-птицы{Царский клад – по закону любая найденная драгоценность принадлежала царю.}.Свет такой тут заблистал,Что чуть спальник не вскричал,И от страху так забился,Что овес с него свалился,Но суседке невдомек!Он кладет перо в сусек{Сусе́к – огороженное место, где хранилось зерно.},Чистить ко́ней начинает,Умывает, убирает,Гривы длинные плетет,Разны песенки поет.А меж тем, свернувшись клубом,Поколачивая зубом,Смотрит спальник, чуть живой,Что тут деет домовой.Что за бес! Нешто нарочноПрирядился плут полночный:Нет рогов, ни бороды,Ражий парень, хоть куды!Волос гладкий, сбоку ленты,На рубашке прозументы{Прозуме́нты (позументы) – золотая или серебряная тесьма, нашивалась на рукава, воротник, подол.},Сапоги как ал сафьян,Ну точнехонько Иван.Что за диво? Смотрит сноваНаш глазей на домового…«Э! так вот что! – наконецПроворчал себе хитрец.Ладно, завтра ж царь узнает,Что твой глупый ум скрывает.Подожди лишь только дня,Будешь помнить ты меня!»А Иван, совсем не зная,Что ему беда такаяУгрожает, все плететГривы в косы да поет;А убрав их, в оба чанаНацедил сыты медвянойИ насыпал дополнаБелоярова пшена{Белоя́рово пшено – отборное зерно, кукуруза; в сказках – конский корм.}.Тут, зевнув, перо Жар-птицыЗавернул опять в тряпицы,Шапку под ухо – и легУ коней близ задних ног.Только начало зориться,Спальник начал шевелиться,И, услыша, что ИванТак храпит, как Еруслан{Ерусла́н – Еруслан Лазаревич – богатырь, герой сказок.},Он тихонько вниз слезаетИ к Ивану подползает,Пальцы в шапку запустил,Хвать перо – и след простыл.Царь лишь только пробудился,Спальник наш к нему явился,Стукнул крепко об пол лбомИ запел царю потом:«Я с повинной головою,Царь, явился пред тобою,Не вели меня казнить,Прикажи мне говорить». —«Говори, не прибавляя, —Царь сказал ему, зевая, —Если ж ты да будешь врать,То кнута не миновать».Спальник наш, собравшись с силой,Говорит царю: «Помилуй!Вот те истинный Христос,Справедлив мой, царь, донос:Наш Иван, то всякий знает,От тебя, отец, скрывает,Но не злато, не сребро —Жароптицево перо…» —«Жароптицево?.. Проклятый!И он смел такой богатый…Погоди же ты, злодей!Не минуешь ты плетей!..» —«Да и то ль еще он знает! —Спальник тихо продолжает,Изогнувшися. – Добро!Пусть имел бы он перо;Да и самую Жар-птицуВо твою, отец, светлицу,Коль приказ изволишь дать,Похваляется достать».И доносчик с этим словом,Скрючась обручем таловым{Тало́вый – ивовый.},Ко кровати подошел,Подал клад – и снова в пол.Царь смотрел и дивовался,Гладил бороду, смеялсяИ скусил пера конец.Тут, уклав его в ларец,Закричал (от нетерпенья),Подтвердив свое веленьеБыстрым взмахом кулака:«Гей! Позвать мне дурака!»И посыльные дворянаПобежали по Ивана,Но, столкнувшись все в углу,Растянулись на полу.Царь тем долго любовалсяИ до ко́лотья смеялся.А дворяна, усмотря,Что смешно то для царя,Меж собой перемигнулисьИ вдруго́рядь растянулись.Царь тем так доволен был,Что их шапкой наградил.Тут посыльные дворянаВновь пустились звать ИванаИ на этот уже разОбошлися без проказ.Вот к конюшне прибегают,Двери настежь отворяютИ ногами дуракаНу толкать во все бока.С полчаса над ним возились,Но его не добудились,Наконец уж рядовой{Рядово́й – здесь: простой, нечиновный человек.}Разбудил его метлой.«Что за челядь тут такая? —Говорит Иван, вставая. —Как хвачу я вас бичом,Так не станете потомБез пути будить Ивана!»Говорят ему дворяна:«Царь изволил приказатьНам тебя к нему позвать». —«Царь?.. Ну ладно! Вот сряжусяИ тотчас к нему явлюся», —Говорит послам Иван.Тут надел он свой кафтан,Опояской подвязался,Приумылся, причесался,Кнут свой сбоку прицепил,Словно утица поплыл.Вот Иван к царю явился,Поклонился, подбодрился,Крякнул дважды и спросил:«А пошто меня будил?»Царь, прищурясь глазом левым,Закричал к нему со гневом,Приподнявшися: «Молчать!Ты мне должен отвечать:В силу коего указаСкрыл от нашего ты глазаНаше царское добро —Жароптицево перо?Что я – царь али боярин?Отвечай сейчас, татарин!»Тут Иван, махнув рукой,Говорит царю: «Постой!Я те шапки, ровно, не́ дал,Как же ты о том проведал?Что ты – ажио ты пророк?Ну, да что, сади в острог,Прикажи сейчас хоть в палки, —Нет пера, да и шабалки{Шаба́лки – шабаш, конец.}!..» —«Отвечай же! Запорю!..» —«Я те толком говорю:Нет пера! Да, слышь, откудаМне достать такое чудо?»Царь с кровати тут вскочилИ ларец с пером открыл.«Что? Ты смел еще переться?Да уж нет, не отвертеться!Это что? А?» Тут ИванЗадрожал, как лист в буран,Шапку выронил с испуга.«Что, приятель, видно, туго? —Молвил царь. – Постой-ка, брат!..» —«Ох, помилуй, виноват!Отпусти вину Ивану,Я вперед уж врать не стану».И, закутавшись в полу,Растянулся на полу.«Ну, для первого случаюЯ вину тебе прощаю, —Царь Ивану говорит. —Я, помилуй Бог, сердит!И с сердцов иной пороюЧуб сниму и с головою.Так вот, видишь, я каков!Но, сказать без дальних слов,Я узнал, что ты Жар-птицуВ нашу царскую светлицу,Если б вздумал приказать,Похваляешься достать.Ну, смотри ж, не отпирайсяИ достать ее старайся».Тут Иван волчком вскочил.«Я того не говорил! —Закричал он, утираясь. —О пере не запираюсь,Но о птице, как ты хошь,Ты напраслину ведешь».Царь, затрясши бородою:«Что? Рядиться{Рядиться – спорить, препираться, договариваться (ряда – уговор).} мне с тобою! —Закричал он. – Но смотри!Если ты недели в триНе достанешь мне Жар-птицуВ нашу царскую светлицу,То, клянуся бородой,Ты поплатишься со мной:На правеж – в решетку – на́ кол!{Правеж – битье батогами, палками; решетка – тюрьма, клетка; посадить на кол – предать казни.}Вон, холоп!» Иван заплакалИ пошел на сеновал,Где конек его лежал.Горбунок, его почуя,Дрягнул было плясовую;Но, как слезы увидал,Сам чуть-чуть не зарыдал.«Что, Иванушка, невесел?Что головушку повесил? —Говорит ему конек,У его вертяся ног. —Не утайся предо мною,Все скажи, что за душою;Я помочь тебе готов.Аль, мой милый, нездоров?Аль попался к лиходею?»Пал Иван к коньку на шею,Обнимал и целовал.«Ох, беда, конек, – сказал. —Царь велит достать Жар-птицуВ государскую светлицу.Что мне делать, горбунок?»Говорит ему конек:«Велика беда, не спорю;Но могу помочь я горю.Оттого беда твоя,Что не слушался меня:Помнишь, ехав в град-столицу,Ты нашел перо Жар-птицы;Я сказал тебе тогда:«Не бери, Иван, – беда!Много, много непокоюПринесет оно с собою».Вот теперя ты узнал,Правду ль я тебе сказал.Но, сказать тебе по дружбе,Это – службишка, не служба;Служба все, брат, впереди.Ты к царю теперь подиИ скажи ему открыто:«Надо, царь, мне два корытаБелоярова пшенаДа заморского вина.Да вели поторопиться:Завтра, только зазорится,Мы отправимся в поход».Тут Иван к царю идет,Говорит ему открыто:«Надо, царь, мне два корытаБелоярова пшенаДа заморского вина.Да вели поторопиться:Завтра, только зазорится,Мы отправимся в поход».Царь тотчас приказ дает,Чтоб посыльные дворянаВсе сыскали для Ивана,Молодцом его назвалИ «счастливый путь!» сказал.На другой день, утром рано,Разбудил конек Ивана:«Гей! Хозяин! Полно спать!Время дело исправлять!»Вот Иванушка поднялся,В путь-дорожку собирался,Взял корыта и пшено,И заморское вино;Потеплее приоделся,На коньке своем уселся,Вынул хлеба ломотокИ поехал на восток —Доставать тое Жар-птицу.Едут целую седмицу,Напоследок, в день осьмой,Приезжают в лес густой,Тут сказал конек Ивану:«Ты увидишь здесь поляну;На поляне той гора,Вся из чистого сребра;Вот сюда-то до зарницыПрилетают жары-птицыИз ручья воды испить;Тут и будем их ловить».И, окончив речь к Ивану,Выбегает на поляну.Что за поле! Зелень тут,Словно камень изумруд;Ветерок над нею веет,Так вот искорки и сеет;А по зелени цветыНесказанной красоты.А на той ли на поляне,Словно вал на окияне,Возвышается гораВся из чистого сребра.Солнце летними лучамиКрасит всю ее зарями,В сгибах золотом бежит,На верхах свечой горит.Вот конек по косогоруПоднялся на эту гору,Версту, другу пробежал,Устоялся и сказал:«Скоро ночь, Иван, начнется,И тебе стеречь придется.Ну, в корыто лей виноИ с вином мешай пшено.А чтоб быть тебе закрыту,Ты под то подлезь корыто,Втихомолку примечай,Да смотри же, не зевай.До восхода, слышь, зарницыПрилетят сюда жар-птицыИ начнут пшено клеватьДа по-своему кричать.Ты, которая поближе,И схвати ее, смотри же!А поймаешь Птицу-жар —И кричи на весь базар;Я тотчас к тебе явлюся». —«Ну, а если обожгуся? —Говорит коньку Иван,Расстилая свой кафтан. —Рукавички взять придется,Чай, плутовка больно жгется».Тут конек из глаз исчез,А Иван, кряхтя, подлезПод дубовое корытоИ лежит там как убитый.Вот полночною поройСвет разлился над горой,Будто полдни наступают:Жары-птицы налетают;Стали бегать и кричатьИ пшено с вином клевать.Наш Иван, от них закрытый,Смотрит птиц из-под корытаИ толкует сам с собой,Разводя вот так рукой:«Тьфу ты, дьявольская сила!Эк их, дряни, привалило!Чай, их тут десятков с пять.Кабы всех переимать —То-то было бы поживы!Неча молвить, страх красивы!Ножки красные у всех;А хвосты-то – сущий смех!Чай, таких у куриц нету;А уж сколько, парень, свету —Словно батюшкина печь!»И, скончав такую речьСам с собою под лазейкой,Наш Иван ужом да змейкойКо пшену с вином подполз —Хвать одну из птиц за хвост.«Ой! Конечек-горбуночек!Прибегай скорей, дружочек!Я ведь птицу-то поймал!» —Так Иван-дурак кричал.Горбунок тотчас явился.«Ай, хозяин, отличился! —Говорит ему конек. —Ну, скорей ее в мешок!Да завязывай тужее;А мешок привесь на шею,Надо нам в обратный путь». —«Нет, дай птиц-то мне пугнуть! —Говорит Иван. – Смотри-ка,Вишь, надселися от крика!»И, схвативши свой мешок,Хлещет вдоль и поперек.Ярким пламенем сверкая,Встрепенулася вся стая,Кругом огненным свиласьИ за тучи понеслась.А Иван наш вслед за нимиРукавицами своимиТак и машет и кричит,Словно щелоком облит.Птицы в тучах потерялись;Наши путники собрались,Уложили царский кладИ вернулися назад.Вот приехали в столицу.«Что, достал ли ты Жар-птицу?» —Царь Ивану говорит,Сам на спальника глядит.А уж тот, нешто от скуки,Искусал себе все руки.«Разумеется, достал», —Наш Иван царю сказал.«Где ж она?» – «Постой немножко,Прикажи сперва окошкоВ почивальне затворить,Знашь, чтоб темень сотворить».Тут дворяна побежалиИ окошко затворяли.Вот Иван мешок на стол:«Ну-ка, бабушка, пошел!»Свет такой тут вдруг разлился,Что весь люд рукой закрылся.Царь кричит на весь базар:«Ахти, батюшки, пожар!Эй, решеточных{Решеточные – тюремные сторожа, они же – пожарные.} сзывайте!Заливайте! Заливайте!» —«Это, слышь ты, не пожар,Это свет от Птицы-жар, —Молвил ловчий, сам со смехуНадрывался. – ПотехуЯ привез те, государь!»Говорит Ивану царь:«Вот люблю дружка Ванюшу!Взвеселил мою ты душу,И на радости такой —Будь же царский стремянной{Стремянно́й – придворный, который ухаживал за верховой лошадью царя и должен был находиться у стремени при царском выезде.}!»Это видя, хитрый спальник,Прежний ко́нюших начальник,Говорит себе под нос:«Нет, постой, молокосос!Не всегда тебе случитсяТак канальски отличиться,Я те снова подведу,Мой дружочек, под беду!»Через три потом неделиВечерком одним сиделиВ царской кухне повараИ служители двора;Попивали мед из жбанаДа читали Еруслана.«Эх, – один слуга сказал, —Как севодни я досталОт соседа чудо-книжку!В ней страниц не так чтоб слишком,Да и сказок только пять,А уж сказки – вам сказать,Так не можно надивиться;Надо ж этак умудриться!»Тут все в голос: «Удружи!Расскажи, брат, расскажи!» —«Ну, какую ж вы хотите?Пять ведь сказок; вот смотрите:Перва сказка о бобре,А вторая о царе,Третья… дай Бог память… точно!О боярыне восточной;Вот в четвертой: князь Бобыл;В пятой… в пятой… эх, забыл!В пятой сказке говорится…Так в уме вот и вертится…» —«Ну, да брось ее!» – «Постой!..» —«О красотке, что ль, какой?» —«Точно! В пятой говоритсяО прекрасной Царь-девице.Ну, которую ж, друзья,Расскажу сегодня я?» —«Царь-девицу! – все кричали. —О царях мы уж слыхали,Нам красоток-то скорей!Их и слушать веселей!»И слуга, усевшись важно,Стал рассказывать протяжно:«У далеких немских{Не́мские – иноземные (от слова «немец» – так на Руси называли всех иностранцев).} странЕсть, ребята, окиян.По тому ли окиянуЕздят только басурманы;С православной же землиНе бывали николиНи дворяне, ни мирянеНа поганом окияне.От гостей же слух идет,Что девица там живет;Но девица не простая,Дочь, вишь, Месяцу родная,Да и Солнышко ей брат.Та девица, говорят,Ездит в красном полушубке,В золотой, ребята, шлюпкеИ серебряным весломСамолично правит в нем;Разны песни попеваетИ на гусельках играет…»Спальник тут с полатей скок —И со всех обеих ногВо дворец к царю пустилсяИ как раз к нему явился;Стукнул крепко об пол лбомИ запел царю потом:«Я с повинной головою,Царь, явился пред тобою,Не вели меня казнить,Прикажи мне говорить». —«Говори, да правду только,И не ври, смотри, нисколько!» —Царь с кровати закричал.Хитрый спальник отвечал:«Мы сегодня в кухне были,За твое здоровье пили,А один из дворских слугНас забавил сказкой вслух;В этой сказке говоритсяО прекрасной Царь-девице.Вот твой царский стремяннойПоклялся твоей брадой,Что он знает эту птицу —Так он на́звал Царь-девицу,И ее, изволишь знать,Похваляется достать».Спальник стукнул об пол снова.«Гей, позвать мне стремяннова!» —Царь посыльным закричал.Спальник тут за печку стал;А посыльные дворянаПобежали по Ивана;В крепком сне его нашлиИ в рубашке привели.Царь так начал речь: «Послушай,На тебя донос, Ванюша.Говорят, что вот сейчасПохвалялся ты для насОтыскать другую птицу,Сиречь молвить{Сиречь молвить – иначе сказать, то есть.}, Царь-девицу…» —«Что ты, что ты, Бог с тобой! —Начал царский стремянной. —Чай, спросонков, я толкую,Штуку выкинул такую.Да хитри себе как хошь,А меня не проведешь».Царь, затрясши бородою:«Что, рядиться мне с тобою? —Закричал он. – Но смотри,Если ты недели в триНе достанешь Царь-девицуВ нашу царскую светлицу,То, клянуся бородой,Ты поплатишься со мной:На правеж – в решетку – на́ кол!Вон, холоп!» Иван заплакалИ пошел на сеновал,Где конек его лежал.«Что, Иванушка, невесел?Что головушку повесил? —Говорит ему конек, —Аль, мой милый, занемог?Аль попался к лиходею?»Пал Иван к коньку на шею,Обнимал и целовал.«Ох, беда, конек, – сказал. —Царь велит в свою светлицуМне достать, слышь, Царь-девицу.Что мне делать, горбунок?»Говорит ему конек:«Велика беда, не спорю;Но могу помочь я горю.Оттого беда твоя,Что не слушался меня.Но, сказать тебе по дружбе,Это – службишка, не служба;Служба все, брат, впереди.Ты к царю теперь подиИ скажи: «Ведь для поимкиНадо, царь, мне две ширинки{Шири́нка – широкое, во всю ширину полотна полотенце.},Шитый золотом шатерДа обеденный прибор —Весь заморского варенья{Литая металлическая посуда, привезенная из-за моря.}И сластей для прохлажденья».Вот Иван к царю идетИ такую речь ведет:«Для царевниной поимкиНадо, царь, мне две ширинки,Шитый золотом шатерДа обеденный прибор —Весь заморского варенья —И сластей для прохлажденья».«Вот давно бы так, чем нет», —Царь с кровати дал ответИ велел, чтобы дворянаВсе сыскали для Ивана,Молодцом его назвалИ «счастливый путь!» сказал.На другой день, утром рано,Разбудил конек Ивана:«Гей! Хозяин! полно спать!Время дело исправлять!»Вот Иванушка поднялся,В путь-дорожку собирался,Взял ширинки и шатерДа обеденный прибор —Весь заморского варенья —И сластей для прохлажденья;Все в мешок дорожный склалИ веревкой завязал,Потеплее приоделся,На коньке своем уселся,Вынул хлеба ломотокИ поехал на востокПо тое ли Царь-девицу.Едут целую седмицу,Напоследок, в день осьмой,Приезжают в лес густой.Тут сказал конек Ивану:«Вот дорога к окияну,И на нем-то круглый годТа красавица живет;Два раза она лишь сходитС окияна и приводитДолгий день на землю к нам. —Вот увидишь завтра сам».И, окончив речь к Ивану,Выбегает к окияну,На котором белый валОдинешенек гулял.Тут Иван с конька слезает,А конек ему вещает:«Ну, раскидывай шатер,На ширинку ставь приборИз заморского вареньяИ сластей для прохлажденья.Сам ложися за шатромДа смекай себе умом.Видишь, шлюпка вон мелькает.То царевна подплывает.Пусть в шатер она войдет,Пусть покушает, попьет;Вот, как в гусли заиграет —Знай, уж время наступает.Ты тотчас в шатер вбегай,Ту царевну сохватай,И держи ее сильнее,Да зови меня скорее.Я на первый твой приказПрибегу к тебе как раз,И поедем… Да смотри же,Ты гляди за ней поближе,Если ж ты ее проспишь,Так беды не избежишь».Тут конек из глаз сокрылся,За шатер Иван забилсяИ давай диру вертеть,Чтоб царевну подсмотреть.Ясный полдень наступает;Царь-девица подплывает,Входит с гуслями в шатерИ садится за прибор.«Хм! Так вот та Царь-девица!Как же в сказках говорится, —Рассуждает стремянной, —Что куда красна собойЦарь-девица, так что диво!Эта вовсе не красива:И бледна-то и тонка;Чай, в обхват-то три вершка;А ножонка-то, ножонка!Тьфу ты! Словно у цыпленка!Пусть полюбится кому,Я и даром не возьму».Тут царевна заигралаИ столь сладко припевала,Что Иван, не зная как,Прикорнулся на кулак;И под голос тихий, стройныйЗасыпает преспокойно.Запад тихо догорал.Вдруг конек над ним заржалИ, толкнув его копытом,Крикнул голосом сердитым:«Спи, любезный, до звезды!Высыпай себе беды!Не меня ведь вздернут на́ кол!»Тут Иванушка заплакалИ, рыдаючи, просил,Чтоб конек его простил.«Отпусти вину Ивану,Я вперед уж спать не стану». —«Ну, уж Бог тебя простит! —Горбунок ему кричит. —Все поправим, может статься,Только, чур, не засыпаться;Завтра, рано поутру,К златошвейному шатруПриплывет опять девица —Меду сладкого напиться.Если ж снова ты заснешь,Головы уж не снесешь».Тут конек опять сокрылся;А Иван сбирать пустилсяОстрых ка́мней и гвоздейОт разбитых кораблейДля того, чтоб уколоться,Если вновь ему вздремнется.На другой день, поутру,К златошвейному шатруЦарь-девица подплывает,Шлюпку на берег бросает,Входит с гуслями в шатерИ садится за прибор…Вот царевна заигралаИ столь сладко припевала,Что Иванушке опятьЗахотелося поспать.«Нет, постой же ты, дрянная! —Говорит Иван, вставая. —Ты вдруго́рядь не уйдешьИ меня не проведешь».Тут в шатер Иван вбегает,Косу длинную хватает…«Ой, беги, конек, беги!Горбунок мой, помоги!»Вмиг конек к нему явился.«Ай, хозяин, отличился!Ну, садись же поскорей,Да держи ее плотней!»Вот столицы достигает.Царь к царевне выбегает.За белы руки берет,Во дворец ее ведетИ садит за стол дубовыйИ под занавес шелковый,В глазки с нежностью глядит,Сладки речи говорит:«Бесподобная девица!Согласися быть царица!Я тебя едва узрел —Сильной страстью воскипел.Соколины твои очиНе дадут мне спать средь ночиИ во время бела дня,Ох! измучают меня.Молви ласковое слово!Все для свадьбы уж готово;Завтра ж утром, светик мой,Обвенчаемся с тобойИ начнем жить, припевая».А царевна молодая,Ничего не говоря,Отвернулась от царя.Царь нисколько не сердился,Но сильней еще влюбился;На колен пред нею стал,Ручки нежно пожималИ балясы{Баля́сы – пустые речи, болтовня.} начал снова:«Молви ласковое слово!Чем тебя я огорчил?Али тем, что полюбил?О, судьба моя плачевна!»Говорит ему царевна:«Если хочешь взять меня,То доставь ты мне в три дняПерстень мой из окияна!» —«Гей! Позвать ко мне Ивана!» —Царь поспешно закричалИ чуть сам не побежал.Вот Иван к царю явился,Царь к нему оборотилсяИ сказал ему: «Иван!Поезжай на окиян;В окияне том хранитсяПерстень, слышь ты, Царь-девицы.Коль достанешь мне его,Задарю тебя всего». —«Я и с первой-то дорогиВолочу насилу ноги —Ты опять на окиян!» —Говорит царю Иван.«Как же, плут, не торопиться:Видишь, я хочу жениться! —Царь со гневом закричалИ ногами застучал. —У меня не отпирайся,А скорее отправляйся!»Тут Иван хотел идти.«Эй, послушай! По пути, —Говорит ему царица, —Заезжай ты поклонитьсяВ изумрудный терем мойДа скажи моей родной:Дочь ее узнать желает,Для чего она скрываетПо три ночи, по три дняЛик свой ясный от меня?И зачем мой братец красныйЗавернулся в мрак ненастныйИ в туманной вышинеНе пошлет луча ко мне?Не забудь же!» – «Помнить буду,Если только не забуду;Да ведь надо же узнать,Кто те братец, кто те мать,Чтоб в родне-то нам не сбиться».Говорит ему царица:«Месяц – мать мне, Солнце – брат». —«Да смотри, в три дня назад!» —Царь-жених к тому прибавил.Тут Иван царя оставилИ пошел на сеновал,Где конек его лежал.«Что, Иванушка, невесел?Что головушку повесил? —Говорит ему конек.«Помоги мне, горбунок!Видишь, вздумал царь жениться,Знашь, на тоненькой царице,Так и шлет на окиян, —Говорит коньку Иван, —Дал мне сроку три дня только;Тут попробовать изволь-каПерстень дьявольский достать!Да велела заезжатьЭта тонкая царицаГде-то в терем поклонитьсяСолнцу, Месяцу, притомИ спрошать кое об чем…»Тут конек: «Сказать по дружбе,Это – службишка, не служба;Служба все, брат, впереди.Ты теперя спать поди;А назавтра, утром рано,Мы поедем к окияну».На другой день наш Иван,Взяв три луковки в карман,Потеплее приоделся,На коньке своем уселсяИ поехал в дальний путь…Дайте, братцы, отдохнуть!Часть третья
Доселева Макар огороды копал, а нынече Макар в воеводы попал
Та-ра-ра-ли, та-ра-ра!Вышли кони со двора;Вот крестьяне их поймалиДа покрепче привязали.Сидит ворон на дубу,Он играет во трубу;Как во трубушку играет,Православных потешает:«Эй! Послушай, люд честной!Жили-были муж с женой;Муж-то примется за шутки,А жена за прибаутки,И пойдет у них тут пир,Что на весь крещеный мир!»Это присказка ведется,Сказка послее начнется.Как у наших у воротМуха песенку поет:«Что дадите мне за вестку?Бьет свекровь свою невестку:Посадила на шесток{Шесто́к – предпечье, место перед печной топкой.},Привязала за шнурок,Ручки к ножкам притянула,Ножку правую разула:«Не ходи ты по зарям!Не кажися молодцам!»Это присказка велася,Вот и сказка началася.Ну-с, так едет наш ИванЗа кольцом на окиян.Горбунок летит, как ветер,И в почин{В почи́н – для начала.} на первый вечерВерст сто тысяч отмахалИ нигде не отдыхал.Подъезжая к окияну,Говорит конек Ивану:«Ну, Иванушка, смотри,Вот минутки через триМы приедем на поляну —Прямо к морю-окияну;Поперек его лежитЧудо-юдо Рыба-кит;Десять лет уж он страдает,А доселева не знает,Чем прощенье получить;Он учнет тебя просить,Чтоб ты в Солнцевом селеньеПопросил ему прощенье;Ты исполнить обещай,Да, смотри ж, не забывай!»Вот въезжает на полянуПрямо к морю-окияну;Поперек его лежитЧудо-юдо Рыба-кит.Все бока его изрыты,Частоколы в ребра вбиты,На хвосте сыр-бор шумит,На спине село стоит;Мужички на гу́бе пашут,Между глаз мальчишки пляшут,А в дубраве, меж усов,Ищут девушки грибов.Вот конек бежит по ки́ту,По костям стучит копытом.Чудо-юдо Рыба-китТак проезжим говорит,Рот широкий отворяя,Тяжко, горько воздыхая:«Путь-дорога, господа!Вы откуда и куда?» —«Мы послы от Царь-девицы,Едем оба из столицы, —Говорит киту конек, —К Солнцу прямо на восток,Во хоромы золотые». —«Так нельзя ль, отцы родные,Вам у Солнышка спросить:Долго ль мне в опале быть,И за кои прегрешеньяЯ терплю беды-мученья?» —«Ладно, ладно, Рыба-кит!» —Наш Иван ему кричит.«Будь отец мне милосердный!Вишь, как мучуся я, бедный!Десять лет уж тут лежу…Я и сам те услужу!..» —Кит Ивана умоляет,Сам же горько воздыхает.«Ладно, ладно, Рыба-кит!» —Наш Иван ему кричит.Тут конек под ним забился,Прыг на берег – и пустился;Только видно, как песокВьется вихорем у ног.Едут близко ли, далеко,Едут низко ли, высокоИ увидели ль кого —Я не знаю ничего.Скоро сказка говорится,Дело мешкотно{Ме́шкотно – медленно, долго.} творится.Только, братцы, я узнал,Что конек туда вбежал,Где (я слышал стороною)Небо сходится с землею,Где крестьянки лен прядут,Прялки на небо кладут.Тут Иван с землей простилсяИ на небе очутился,И поехал, будто князь,Шапка набок, подбодрясь.«Эко диво! Эко диво!Наше царство хоть красиво, —Говорит коньку ИванСредь лазоревых полян, —А как с небом-то сравнится,Так под стельку не годится.Что земля-то!.. Ведь онаИ черна-то и грязна;Здесь земля-то голубая,А уж светлая какая!..Посмотри-ка, горбунок,Видишь, вон где, на восток,Словно светится зарница…Чай, небесная светлица…Что-то больно высока!» —Так спросил Иван конька.«Это терем Царь-девицы,Нашей будущей царицы, —Горбунок ему кричит, —По ночам здесь Солнце спит,А полуденной пороюМесяц входит для покою».Подъезжают; у воротИз столбов хрустальный свод;Все столбы те завитыеХитро в змейки золотые;На верхушках три звезды,Вокруг терема сады;На серебряных там ветках,В раззолоченных во клеткахПтицы райские живут,Песни царские поют.А ведь терем с теремамиБудто город с деревнями;А на тереме из звезд —Православный русский крест.Вот конек во двор въезжает;Наш Иван с него слезает,В терем к Месяцу идетИ такую речь ведет:«Здравствуй, Месяц Месяцович,Я – Иванушка Петрович,Из далеких я сторонИ привез тебе поклон». —«Сядь, Иванушка Петрович! —Молвил Месяц Месяцович. —И поведай мне вину{Вина – здесь: причина.}В нашу светлую странуТвоего с земли прихода;Из какого ты народа,Как попал ты в этот край, —Все скажи мне, не утай». —«Я с земли пришел Землянской,Из страны ведь христианской, —Говорит, садясь, Иван, —Переехал окиянС порученьем от царицы —В светлый терем поклонитьсяИ сказать вот так, постой:«Ты скажи моей родной:Дочь ее узнать желает,Для чего она скрываетПо три ночи, по три дняЛик какой-то от меня;И зачем мой братец красныйЗавернулся в мрак ненастныйИ в туманной вышинеНе пошлет луча ко мне?»Так, кажися? МастерицаГоворить красно царица;Не припомнишь все сполна,Что сказала мне она». —«А какая то царица?» —«Это, знаешь, Царь-девица». —«Царь-девица?.. Так она,Что ль, тобой увезена?» —Вскрикнул Месяц Месяцович.А Иванушка ПетровичГоворит: «Известно, мной!Вишь, я царский стремянной;Ну, так царь меня отправил,Чтобы я ее доставилВ три недели во дворец;А не то меня отецПосадить грозился на́ кол».Месяц с радости заплакал,Ну Ивана обнимать,Целовать и миловать.«Ах, Иванушка Петрович! —Молвил Месяц Месяцович. —Ты принес такую весть,Что не знаю, чем и счесть!А уж мы как горевали,Что царевну потеряли!..Оттого-то, видишь, яПо три ночи, по три дняВ темном облаке ходила,Все грустила да грустила,Трое суток не спала,Крошки хлеба не брала,Оттого-то сын мой красныйЗавернулся в мрак ненастный,Луч свой жаркий погасил,Миру Божью не светил:Все грустил, вишь, по сестрице,Той ли красной Царь-девице.Что, здорова ли она?Не грустна ли? Не больна?» —«Всем бы, кажется, красотка,Да у ней, кажись, сухотка{Сухотка – сухота, болезненная худоба.}:Ну, как спичка{Спичка – спица, вязальная игла, лучина.}, слышь, тонка,Чай, в обхват-то три вершка;Вот как замуж-то поспеет,Так небось и потолстеет.Царь, слышь, женится на ней».Месяц вскрикнул: «Ах, злодей!Вздумал в семьдесят женитьсяНа молоденькой девице!Да стою я крепко в том —Просидит он женихом!Вишь, что старый хрен затеял:Хочет жать там, где не сеял!Полно, лаком больно стал!»Тут Иван опять сказал:«Есть еще к тебе прошенье.То о ки́товом прощенье…Есть, вишь, море; чудо-китПоперек его лежит:Все бока его изрыты,Частоколы в ребра вбиты…Он, бедняк, меня прошал,Чтобы я тебя спрошал:Скоро ль кончится мученье?Чем сыскать ему прощенье?И на что он тут лежит?»Месяц ясный говорит:«Он за то несет мученье,Что без Божия веленьяПроглотил среди морейТри десятка кораблей.Если даст он им свободу,Снимет Бог с него невзгоду.Вмиг все раны заживит,Долгим веком наградит».Тут Иванушка поднялся,С светлым Месяцем прощался,Крепко шею обнимал,Трижды в щеки целовал.«Ну, Иванушка Петрович! —Молвил Месяц Месяцович. —Благодарствую тебяЗа сынка и за себя.Отнеси благословеньеНашей дочке в утешеньеИ скажи моей родной:«Мать твоя всегда с тобой;Полно плакать и крутиться:Скоро грусть твоя решится, —И не старый, с бородой,А красавец молодойПоведет тебя к налою{Нало́й (аналой) – столик в церкви с покатым верхом, во время венчания вокруг него обводят жениха и невесту; повести к налою – обвенчаться, жениться.}».Ну, прощай же! Бог с тобою!»Поклонившись, как умел,На конька Иван тут сел,Свистнул, словно витязь знатный,И пустился в путь обратный.На другой день наш ИванВновь пришел на окиян.Вот конек бежит по ки́ту,По костям стучит копытом.Чудо-юдо Рыба-китТак, вздохнувши, говорит:«Что, отцы, мое прошенье?Получу ль когда прощенье?» —«Погоди ты, Рыба-кит!» —Тут конек ему кричит.Вот в село он прибегает,Мужиков к себе сзывает,Черной гривкою трясетИ такую речь ведет:«Эй, послушайте, миряне,Православны христиане!Коль не хочет кто из васК водяному сесть в приказ{То есть утонуть, пойти ко дну.},Убирайся вмиг отсюда.Здесь тотчас случится чудо:Море сильно закипит,Повернется Рыба-кит…»Тут крестьяне и миряне,Православны христиане,Закричали: «Быть бедам!»И пустились по домам.Все телеги собирали;В них, не мешкая, поклалиВсе, что было живота{Живот – здесь: нажитое добро, имущество.},И оставили кита.Утро с полднем повстречалось,А в селе уж не осталосьНи одной души живой,Словно шел Мамай{Мама́й – ордынский хан, жестокий завоеватель, был разбит Дмитрием Донским на Куликовом поле.} войной!Тут конек на хвост вбегает,К перьям близко прилегаетИ что мочи есть кричит:«Чудо-юдо Рыба-кит!Оттого твои мученья,Что без Божия веленьяПроглотил ты средь морейТри десятка кораблей.Если дашь ты им свободу,Снимет Бог с тебя невзгоду,Вмиг все раны заживит,Долгим веком наградит».И, окончив речь такую,Закусил узду стальную,Понатужился – и вмигНа далекий берег прыг.Чудо-кит зашевелился,Словно холм поворотился,Начал море волноватьИ из челюстей бросатьКорабли за кораблямиС парусами и гребцами.Тут поднялся шум такой,Что проснулся царь морской:В пушки медные палили,В трубы кованы трубили;Белый парус поднялся,Флаг на мачте развился;Поп с причетом всем служебным{Причет – священник и дьякон с псаломщиком, состоящие при одной церкви.}Пел на палубе молебны;А гребцов веселый рядГрянул песню наподхват:«Как по моречку, по морю,По широкому раздолью,Что на самый край земли,Выбегают корабли…»Волны моря заклубились,Корабли из глаз сокрылись.Чудо-юдо Рыба-китГромким голосом кричит,Рот широкий отворяя,Плесом{Плес – рыбий хвост.} волны разбивая:«Чем вам, друга, услужить?Чем за службу наградить?Надо ль раковин цветистых?Надо ль рыбок золотистых?Надо ль крупных жемчугов?Все достать для вас готов!» —«Нет, кит-рыба, нам в наградуНичего того не надо, —Говорит ему Иван, —Лучше перстень нам достань —Перстень, знаешь, Царь-девицы,Нашей будущей царицы». —«Ладно, ладно! Для дружкаИ сережку из ушка!Отыщу я до зарницыПерстень красной Царь-девицы»,Кит Ивану отвечалИ, как ключ, на дно упал.Вот он плесом ударяет,Громким голосом сзываетОсетриный весь народИ такую речь ведет:«Вы достаньте до зарницыПерстень красной Царь-девицы,Скрытый в ящичке на дне.Кто его доставит мне,Награжу того я чином:Будет думным дворянином{Ду́мный дворянин – младший член царской думы.}.Если ж строгий мой приказНе исполните… я вас!..»Осетры тут поклонилисьИ в порядке удалились.Через несколько часовДвое белых осетровК ки́ту медленно подплылиИ смиренно говорили:«Царь великий! Не гневись!Мы все море уж, кажись,Исходили и изрыли,Но и знаку не открыли.Только Ёрш один из насСовершил бы твой приказ:Он по всем морям гуляет,Так уж, верно, перстень знает;Но его, как бы назло,Уж куда-то унесло». —«Отыскать его в минутуИ послать в мою каюту!» —Кит сердито закричалИ усами закачал.Осетры тут поклонились,В земский суд бежать пустилисьИ велели в тот же часОт кита писать указ,Чтоб гонцов скорей послалиИ Ерша того поймали.Лещ, услыша сей приказ,Именной писал указ;Сом (советником он звался)Под указом подписался;Черный рак указ сложилИ печати приложил.Двух дельфинов тут призвалиИ, отдав указ, сказали,Чтоб, от имени царя,Обежали все моряИ того Ерша-гуляку,Крикуна и забияку,Где бы ни было нашли,К государю привели.Тут дельфины поклонилисьИ Ерша искать пустились.Ищут час они в морях,Ищут час они в реках,Все озера исходили,Все проливы переплыли,Не могли Ерша сыскатьИ вернулися назад,Чуть не плача от печали…Вдруг дельфины услыхали,Где-то в маленьком прудеКрик неслыханный в воде.В пруд дельфины завернулиИ на дно его нырнули,Глядь: в пруде, под камышом,Ёрш дерется с Карасем.«Смирно! Черти б вас побрали!Вишь, какой содом подняли,Словно важные бойцы!» —Закричали, им гонцы.«Ну, а вам какое дело? —Ёрш кричит дельфинам смело. —Я шутить ведь не люблю,Разом всех переколю!» —«Ох ты, вечная гуляка,И крикун, и забияка!Все бы, дрянь, тебе гулять,Все бы драться да кричать.Дома – нет ведь, не сидится!..Ну, да что с тобой рядиться, —Вот тебе царев указ,Чтоб ты плыл к нему тотчас».Тут проказника дельфиныПодхватили за щетиныИ отправились назад.Ёрш ну рваться и кричать:«Будьте милостивы, братцы!Дайте чуточку подраться.Распроклятый тот КарасьПоносил меня вчерасьПри честном при всем собраньеНеподобной разной бранью…»Долго Ёрш еще кричал,Наконец и замолчал;А проказника дельфиныВсе тащили за щетины,Ничего не говоря,И явились пред царя.«Что ты долго не являлся?Где ты, вражий сын, шатался?» —Кит со гневом закричал.На колени Ёрш упал,И, признавшись в преступленье,Он молился о прощенье.«Ну, уж Бог тебя простит! —Кит державный говорит. —Но за то твое прощеньеТы исполни повеленье». —«Рад стараться, Чудо-кит!» —На коленях Ёрш пищит.«Ты по всем морям гуляешь,Так уж, верно, перстень знаешьЦарь-девицы?» – «Как не знать!Можем разом отыскать». —«Так ступай же поскорееДа сыщи его живее!»Тут, отдав царю поклон,Ёрш пошел, согнувшись, вон.С царской дворней побранился,За плотвой поволочилсяИ салакушкам шестиНос разбил он по пути.Совершив такое дело,В омут кинулся он смелоИ в подводной глубинеВырыл ящичек на дне —Пуд по крайней мере во́ сто.«О, здесь дело-то не просто!»И давай из всех морейЁрш скликать к себе сельдей.Сельди духом собралися,Сундучок тащить взялися,Только слышно и всего —«У-у-у!» да «О-о-о!».Но сколь сильно ни кричали,Животы лишь надорвали,А проклятый сундучокНе дался и на вершок.«Настоящие селедки!Вам кнута бы вместо водки!» —Крикнул Ёрш со всех сердцовИ нырнул по осетров.Осетры тут приплываютИ без крика подымаютКрепко ввязнувший в песокС перстнем красный сундучок.«Ну, ребятушки, смотрите,Вы к царю теперь плывите,Я ж пойду теперь ко днуДа немножко отдохну:Что-то сон одолевает,Так глаза вот и смыкает…»Осетры к царю плывут,Ёрш-гуляка прямо в пруд(Из которого дельфиныУтащили за щетины),Чай, додраться с Карасем, —Я не ведаю о том.Но теперь мы с ним простимсяИ к Ивану возвратимся.Тихо море-окиян.На песке сидит Иван,Ждет кита из синя моряИ мурлыкает от горя;Повалившись на песок,Дремлет верный горбунок.Время к вечеру клонилось;Вот уж солнышко спустилось;Тихим пламенем горя,Развернулася заря.А кита не тут-то было.«Чтоб те, вора, задавило!Вишь, какой морской шайтан! —Говорит себе Иван. —Обещался до зарницыВынесть перстень Царь-девицы,А доселе не сыскал,Окаянный зубоскал!А уж солнышко-то село,И…» Тут море закипело:Появился Чудо-китИ к Ивану говорит:«За твое благодеяньеЯ исполнил обещанье».С этим словом сундучокБрякнул плотно на песок,Только берег закачался.«Ну, теперь я расквитался.Если ж вновь принужусь{Прину́жусь – пригожусь, понадоблюсь.} я,Позови опять меня;Твоего благодеяньяНе забыть мне… До свиданья!»Тут Кит-чудо замолчалИ, всплеснув, на дно упал.Горбунок-конек проснулся,Встал на лапки, отряхнулся,На Иванушку взглянулИ четырежды прыгну́л.«Ай да Кит Китович! Славно!Долг свой выплатил исправно!Ну, спасибо, Рыба-кит! —Горбунок-конек кричит. —Что ж, хозяин, одевайся,В путь-дорожку отправляйся;Три денька ведь уж прошло:Завтра срочное число.Чай, старик уж умирает».Тут Ванюша отвечает:«Рад бы с радостью поднять,Да ведь силы не занять!Сундучишко больно плотен,Чай, чертей в него пять сотенКит проклятый насажал.Я уж трижды подымал:Тяжесть страшная такая!»Тут конек, не отвечая,Поднял ящичек ногой,Будто камушек какой,И взмахнул к себе на шею.«Ну, Иван, садись скорее!Помни, завтра минет срок,А обратный путь далек».Стал четвертый день зориться,Наш Иван уже в столице.Царь с крыльца к нему бежит,«Что кольцо мое?» – кричит.Тут Иван с конька слезаетИ преважно отвечает:«Вот тебе и сундучок!Да вели-ка скликать полк:Сундучишко мал хоть на́ вид,Да и дьявола задавит».Царь тотчас стрельцов позвалИ немедля приказалСундучок отнесть в светлицу.Сам пошел по Царь-девицу.«Перстень твой, душа, найден, —Сладкогласно молвил он, —И теперь, примолвить снова,Нет препятства никакогоЗавтра утром, светик мой,Обвенчаться мне с тобой.Но не хочешь ли, дружочек,Свой увидеть перстенечек?Он в дворце моем лежит».Царь-девица говорит:«Знаю, знаю! Но, признаться,Нам нельзя еще венчаться». —«Отчего же, светик мой?Я люблю тебя душой,Мне, прости мою ты смелость,Страх жениться захотелось.Если ж ты… то я умруЗавтра ж с горя поутру.Сжалься, матушка царица!»Говорит ему девица:«Но взгляни-ка, ты ведь сед;Мне пятнадцать только лет:Как же можно нам венчаться?Все цари начнут смеяться,Дед-то, скажут, внуку взял!»Царь со гневом закричал:«Пусть-ка только засмеются —У меня как раз свернутся:Все их царства полоню!Весь их род искореню!» —«Пусть не станут и смеяться,Все не можно нам венчаться, —Не растут зимой цветы:Я красавица, а ты?..Чем ты можешь похвалиться?»Говорит ему девица.«Я хоть стар, да я удал! —Царь царице отвечал. —Как немножко приберуся,Хоть кому так покажусяРазудалым молодцом.Ну, да что нам нужды в том?Лишь бы только нам жениться».Говорит ему девица:«А такая в том нужда, —Что не выйду никогдаЗа дурного, за седого,За беззубого такого!»Царь в затылке почесалИ, нахмуряся, сказал:«Что ж мне делать-то, царица?Страх как хочется жениться;Ты же ровно на беду:Не пойду да не пойду!» —«Не пойду я за седого, —Царь-девица молвит снова. —Стань, как прежде, молодец,Я тотчас же под венец». —«Вспомни, матушка царица,Ведь нельзя переродиться;Чудо Бог один творит».Царь-девица говорит:«Коль себя не пожалеешь,Ты опять помолодеешь.Слушай, завтра на зареНа широком на двореДолжен челядь ты заставитьТри котла больших поставитьИ костры под них сложить.Первый надобно налитьДо краев водой студеной,А второй – водой вареной,А последний – молоком,Вскипятя его ключом.Вот, коль хочешь ты женитьсяИ красавцем учиниться, —Ты, без платья, налегке,Искупайся в молоке;Тут побудь в воде вареной,А потом еще в студеной.И скажу тебе, отец,Будешь знатный молодец!»Царь не вымолвил ни слова,Кликнул тотчас стремяннова.«Что, опять на окиян? —Говорит царю Иван. —Нет, уж дудки, ваша милость!Уж и то во мне все сбилось.Не поеду ни за что!» —«Нет, Иванушка, не то,Завтра я хочу заставитьВо дворе котлы поставитьИ костры под них сложить.Первый думаю налитьДо краев водой студеной,А второй – водой вареной,А последний – молоком,Вскипятя его ключом.Ты же должен постараться,Пробы ради, искупатьсяВ этих трех больших котлах,В молоке и в двух водах». —«Вишь, откуда подъезжает! —Речь Иван тут начинает. —Шпарят только поросят,Да индюшек, да цыплят;Я ведь, глянь, не поросенок,Не индюшка, не цыпленок.Вот в холодной, так оноИскупаться бы можно́,А подваривать как станешь,Так меня и не заманишь.Полно, царь, хитрить-мудритьДа Ивана проводить!»Царь, затрясши бородою:«Что? Рядиться мне с тобою? —Закричал он. – Но смотри!Если ты в рассвет зариНе исполнишь повеленье,Я отдам тебя в мученье,Прикажу тебя пытать,По кусочкам разрывать.Вон отсюда, болесть{Бо́лесть – падучая болезнь; здесь используется как бранное слово.} злая!»Тут Иванушка, рыдая,Поплелся на сеновал,Где конек его лежал.«Что, Иванушка, невесел?Что головушку повесил? —Говорит ему конёк. —Чай, наш старый женишокСнова выкинул затею?»Пал Иван к коньку на шею,Обнимал и целовал.«Ох, беда, конёк! – сказал. —Царь вконец меня сбывает;Сам подумай, заставляетИскупаться мне в котлах,В молоке и в двух водах:Как в одной воде студёной,А в другой воде варёной,Молоко, слышь, кипяток».Говорит ему конёк:«Вот уж служба, так уж служба!Тут нужна моя вся дружба.Как же к слову не сказать:Лучше б нам пера не брать;От него-то, от злодея,Столько бед тебе на шею…Ну, не плачь же, Бог с тобой!Сладим как-нибудь с бедой.И скорее сам я сгину,Чем тебя, Иван, покину.Слушай, завтра на зареВ те поры, как на двореТы разденешься, как должно,Ты скажи царю: «Не можно ль,Ваша милость, приказатьГорбунка ко мне послать,Чтоб впоследни с ним проститься».Царь на это согласится.Вот как я хвостом махну,В те котлы мордой макну,На тебя два раза прысну,Громким посвистом присвистну,Ты, смотри же, не зевайВ молоко сперва ныряй,Тут в котел с водой вареной,А оттудова в студеной.А теперича молисьДа спокойно спать ложись».На другой день, утром рано,Разбудил конек Ивана:«Эй, хозяин, полно спать!Время службу исполнять».Тут Ванюша почесался,Потянулся и поднялся,Помолился на заборИ пошел к царю во двор.Там котлы уже кипели;Подле них рядком сиделиКучера и повараИ служители двора;Дров усердно прибавляли,Об Иване толковалиВтихомолку меж собойИ смеялися порой.Вот и двери растворились,Царь с царицей появилисьИ готовились с крыльцаПосмотреть на удальца.«Ну, Ванюша, раздевайсяИ в котлах, брат, покупайся!» —Царь Ивану закричал.Тут Иван одежду снял,Ничего не отвечая,А царица молодая,Чтоб не видеть наготу,Завернулася в фату.Вот Иван к котлам поднялся,Глянул в них – и зачесался.«Что же ты, Ванюша, стал? —Царь опять ему вскричал. —Исполняй-ка, брат, что должно!»Говорит Иван: «Не можно ль,Ваша милость, приказатьГорбунка ко мне послать?Я впоследни б с ним простился».Царь, подумав, согласилсяИ изволил приказатьГорбунка к нему послать,Тут слуга конька приводитИ к сторонке сам отходит.Вот конек хвостом махнул,В те котлы мордой макнул,На Ивана дважды прыснул,Громким посвистом присвистнул.На конька Иван взглянулИ в котел тотчас нырнул,Тут в другой, там в третий тоже,И такой он стал пригожий,Что ни в сказке не сказать,Ни пером не написать!Вот он в платье нарядился,Царь-девице поклонился,Осмотрелся, подбодрясь,С важным видом, будто князь.«Эко диво! – все кричали. —Мы и слыхом не слыхали,Чтобы льзя{Льзя – можно.} похорошеть!»Царь велел себя раздеть,Два раза перекрестился,Бух в котел – и там сварился!Царь-девица тут встает,Знак к молчанью подает,Покрывало поднимаетИ к прислужникам вещает:«Царь велел вам долго жить!Я хочу царицей быть.Люба ль я вам? Отвечайте!Если люба, то признайтеВолодетелем всего —И супруга моего!»Тут царица замолчала,На Ивана показала.«Люба, люба! – все кричат —За тебя хоть в самый ад!Твоего ради талана{Тала́н – здесь: счастье, удача.}Признаем царя Ивана!»Царь царицу тут берет,В церковь Божию ведет,И с невестой молодоюОн обходит вкруг налою.Пушки с крепости палят;В трубы кованы трубят;Все подвалы отворяют,Бочки с фряжским{Фря́жское – заморское вино.} выставляют,И, напившися, народЧто есть мочушки дерет:«Здравствуй, царь наш со царицей!С распрекрасной Царь-девицей!»Во дворце же пир горой:Вина льются там рекой;За дубовыми столамиПьют бояре со князьями,Сердцу любо! Я там был,Мед, вино и пиво пил;По усам хоть и бежало,В рот ни капли не попало.Василий Андреевич Жуковский
(1773 – 1852)
Кот в сапогах
Жил мельник. Жил он, жил и умер,Оставивши своим трем сыновьямВ наследство мельницу, осла, котаИ… только. Мельницу взял старший сын,Осла взял средний, а меньшому далиКота. И был он крепко недоволенСвоим участком. «Братья, – рассуждал он,Сложившись, будут без нужды, а я,Изжаривши кота, и съев, и сделавИз шкурки муфту, чем потом начнуХлеб добывать насущный?» Так он вслух,С самим собою рассуждая, думал.А Кот, тогда лежавший на печурке,Разумное подслушав рассужденье,Сказал ему: «Хозяин, не печалься;Дай мне мешок да сапоги, чтоб мог яХодить за дичью по болоту. СамТогда увидишь, что не так-то беденУчасток твой». Хотя и не совсемБыл убежден Котом своим хозяин,Но уж не раз случалось замечатьЕму, как этот Кот искусно велВойну против мышей и крыс, какиеВыдумывал он хитрости и какТо, мертвым притворись, висел на лапахВниз головой, то пудрился мукой,То прятался в трубу, то под кадушкойЛежал, свернувшись в ком, а потомуИ слов Кота не пропустил он мимоУшей. И подлинно, когда он далКоту мешок и нарядил егоВ большие сапоги, на шею КотМешок надел и вышел на охотуВ такое место, где, он ведал, многоВодилось кроликов. В мешок насыпавТрухи, его на землю положил он,А сам вблизи как мертвый растянулсяИ терпеливо ждал, чтобы какой невинный,Неопытный в науке жизни кроликПожаловал к мешку покушать сладкойТрухи. И он не долго ждал: как разПеред мешком его явился глупый,Вертлявый, долгоухий кролик; онМешок понюхал, поморгал ноздрями,Потом и влез в мешок, а Кот проворноМешок стянул шнурком и без дальнейшихПриветствий гостя угостил по-свойски.Победою довольный, во дворецПошел он к королю и приказал,Чтобы о нем немедля доложили.Велел ввести Кота в свой кабинетКороль. Вошед, он поклонился в пояс,Потом сказал, потупив морду в землю:«Я кролика, великий государь,От моего принес вам господина,Маркиза Карабаса (так он вздумалНазвать хозяина). Имеет честьОн вашему величеству своеГлубокое почтенье изъявитьИ просит вас принять его гостинец». —– «Скажи маркизу, – отвечал король, —Что я его благодарю и чтоЯ очень им доволен». КоролюОткланявшися, Кот пошел домой;Когда ж он шел через дворец, то всеВставали перед ним и жали лапуЕму с улыбкой, потому что онБыл в кабинете принят королемИ с ним наедине (и уж, конечно,О государственных делах) так долгоБеседовал, а Кот был так учтив,Так обходителен, что все дивилисьИ думали, что жизнь свою провелОн в лучшем обществе. Спустя немногоОтправился опять на ловлю Кот:В густую рожь засел с своим мешкомИ там поймал двух жирных перепелок.И их немедленно он к королю,Как прежде кролика, отнес в гостинецОт своего маркиза Карабаса.Охотник был король до перепелок;Опять позвать велел он в кабинетКота и, перепелок сам принявши,Благодарить маркиза КарабасаВелел особенно. И так наш КотНедели три-четыре к королюОт имени маркиза КарабасаНосил и кроликов и перепелок.Вот он однажды сведал, что корольСбирается прогуливаться в полеС своею дочерью (а дочь былаКрасавицей, какой другой на светеНикто не видывал) и что ониПоедут берегом реки. И он,К хозяину поспешно прибежав,Ему сказал: «Когда теперь меняПослушаешься ты, то будешь разомИ счастлив и богат; вся хитрость в том,Чтоб ты сейчас пошел купаться в реку;Что будет после, знаю я, а тыСиди себе в воде, да полоскайся,Да ни о чем не хлопочи». ТакойСовет принять маркизу КарабасуНетрудно было – день был жаркий; онС охотою отправился к реке,Влез в воду и сидел в воде по горло.А в это время был король уж близко.Вдруг начал Кот кричать: «Разбой! Разбой!Сюда, народ!» – «Что сделалось?» – подъехав,Спросил король. «Маркиза КарабасаОграбили и бросили в реку;Он тонет». Тут, по слову короля,С ним бывшие придворные чиныВсе кинулись ловить в воде маркиза.А королю Кот на́ ухо шепнул:«Я должен вашему величеству донесть,Что бедный мой маркиз совсем раздет:Разбойники все платье унесли».(А платье сам, мошенник, спрятал в куст.)Король велел, чтобы один из бывшихС ним государственных министров снялС себя мундир и дал его маркизу.Министр тотчас разделся за кустом,Маркиза же в его мундир одели,И Кот его представил королю,И королем он ласково был принят.А так как он красавец был собою,То и совсем немудрено, что скороИ дочери прекрасной королевскойПонравился; богатый же мундир(Хотя на нем и не совсем в обтяжкуСидел он, потому что брюхо былоУ королевского министра) видЕму отличный придавал – короче,Маркиз понравился; и сесть с собойВ коляску пригласил его король,А сметливый наш Кот во все лопаткиВперед бежать пустился. Вот увиделОн на лугу широком косарей,Сбиравших сено. Кот им закричал:«Король проедет здесь, и если выЕму не скажете, что этот лугПринадлежит маркизу Карабасу,То он всех вас прикажет изрубитьНа мелкие куски». Король, проехав,Спросил: «Кому такой прекрасный лугПринадлежит?» – «Маркизу Карабасу», —Все закричали разом косари(В такой их страх привел проворный Кот).«Богатые луга у вас, маркиз», —Король заметил. А маркиз, смиренныйПринявши вид, ответствовал: «ЛугаИзрядные». Тем временем поспешноВперед ушедший Кот увидел в полеЖнецов – они в снопы вязали рожь.«Жнецы, – сказал он, – едет близко нашКороль. Он спросит вас: чья рожь? И еслиНе скажете ему вы, что онаПринадлежит маркизу Карабасу,То он вас всех прикажет изрубитьНа мелкие куски». Король проехал.«Кому принадлежит здесь поле?» – онСпросил жнецов. «Маркизу Карабасу», —Жнецы ему с поклоном отвечали.Король опять сказал: «Маркиз, у васБогатые поля». Маркиз на тоПо-прежнему ответствовал смиренно:«Изрядные». А Кот бежал впередИ встречных всех учил, как королюИм отвечать. Король был пораженБогатствами маркиза Карабаса.Вот наконец в великолепный за́мокКот прибежал. В том за́мке людоед-Волшебник жил, и Кот о нем уж зналВсю подноготную; в минуту онСмекнул, что делать. В за́мок смелоВошед, он попросил у людоедаАудиенции{Аудие́нция – прием посетителей у высокопоставленного лица.}, и людоед,Приняв его, спросил: «Какую ну́ждуВы, Кот, во мне имеете?» На этоКот отвечал: «Почтенный людоед,Давно слух носится, что будто выУмеете во всякий превращаться,Какой задумаете, вид; хотел быУзнать я, подлинно ль такая мудростьДана вам?» – «Это правда, сами, Кот,Увидите». И мигом он явилсяУжасным львом с густой, косматой гривойИ острыми зубами. Кот при этомТак струсил, что (хоть был и в сапогах)В один прыжок под кровлей очутился.А людоед, захохотавши, принялСвой прежний вид и попросил КотаК нему сойти. Спустившись с кровли, КотСказал: «Хотелось бы, однако, знать мне,Вы можете ль и в маленького зверя,Вот, например, в мышонка, превратиться?»«Могу, – сказал с усмешкой людоед. —Что ж тут мудреного?» И он явилсяВдруг маленьким мышонком. Кот тогоИ ждал; он разом – цап! – и съел мышонка.Король тем временем подъехал к замку,Остановился и хотел узнать,Чей был он. Кот же, рассчитавшисьС его владельцем, ждал уж у ворот,И в пояс кланялся, и говорил:«Не будет ли угодно, государь,Пожаловать на перепутье в за́мокК маркизу Карабасу?» «Как, маркиз, —Спросил король, – и этот за́мок вам жеПринадлежит? Признаться, удивляюсь;И будет мне приятно побывать в нем».И приказал король своей коляскеК крыльцу подъехать, вышел из коляски;Принцессе ж руку предложил маркиз;И все пошли по лестнице высокойВ покои. Там в пространной галерееБыл стол накрыт и полдник приготовлен(На этот полдник людоед позвалПриятелей, но те, узнав, что в за́мкеКороль был, не вошли и все домойОтправились). И, сев за стол роскошный,Король велел маркизу сесть меж нимИ дочерью, и стали пировать.Когда же в голове у короляВино позашумело, он маркизуСказал: «Хотите ли, маркиз, чтоб дочьМою за вас я выдал?» Честь такуюС неимоверной радостию принялМаркиз. И свадьбу вмиг сыграли. КотОстался при дворе, и был в чиныПроизведен, и в бархатных являлсяВ дни табельные{Та́бельные – праздничные.} сапогах. Он бросилЛовить мышей, а если и ловил,То это для того, чтобы немногоСебя развлечь и сплин{Сплин – тоска, уныние.}, который нажилПод старость при дворе, воспоминаньемО светлых днях минувшего рассеять.Михаил Юрьевич Лермонтов
(1814 – 1841)
Утес
Ночевала тучка золотаяНа груди утеса-великана;Утром в путь она умчалась рано,По лазури весело играя;Но остался влажный след в морщинеСтарого утеса. ОдинокоОн стоит, задумался глубоко,И тихонько плачет он в пустыне.Николай Алексеевич Некрасов
(1821 – 1877)
Дедушка Мазай и зайцы
1
В августе, около «Малых Вежей»,С старым Мазаем я бил дупелей.Как-то особенно тихо вдруг стало,На́ небе солнце сквозь тучу играло.Тучка была небольшая на нем,А разразилась жестоким дождем!Прямы и светлы, как прутья стальные,В землю вонзились струй дождевыеС силой стремительной… Я и Мазай,Мокрые, скрылись в какой-то сарай.Дети, я вам расскажу про Мазая.Каждое лето домой приезжая,Я по неделе гощу у него.Нравится мне деревенька его:Летом ее убирая красиво,Исстари хмель в ней родится на диво,Вся она тонет в зеленых садах;Домики в ней на высоких столбах(Всю эту местность вода поднимает,Так что деревня весною всплывает,Словно Венеция{Вене́ция – город в Италии, построенный в морском заливе, с каналами вместо улиц.}). Старый МазайЛюбит до страсти свой низменный край.Вдов он, бездетен, имеет лишь внука,Торной дорогой ходить ему – скука!За сорок верст в Кострому прямикомСбегать лесами ему – нипочем.«Лес не дорога: по птице, по зверюВыпалить можно». – А леший? – «Не верю!Раз в кураже{Кура́ж – веселое, бодрое настроение.} я их звал-поджидалЦелую ночь, – никого не видал!За день грибов насбираешь корзину,Ешь мимоходом бруснику, малину;Вечером пеночка нежно поет,Словно как в бочку пустую удодУхает; сыч разлетается к ночи,Рожки точены, рисованы очи.Ночью… ну, ночью робел я и сам:Очень уж тихо в лесу по ночам.Тихо, как в церкви, когда отслужилиСлужбу и накрепко дверь затворили,Разве какая сосна заскрипит,Словно старуха во сне проворчит…»Дня не проводит Мазай без охоты.Жил бы он славно, не знал бы заботы,Кабы не стали глаза изменять:Начал частенько Мазай пуделять{Пуделять – делать промахи в стрельбе.}.Впрочем, в отчаянье он не приходит:Выпалит дедушка – заяц уходит,Дедушка пальцем косому грозит:«Врешь – упадешь!» – добродушно кричит.Знает он много рассказов забавныхПро деревенских охотников славных:Кузя сломал у ружьишка курок,Спичек таскает с собой коробок,Сядет за ку́стом – тетерю подманит,Спичку к затравке приложит – и грянет!Ходит с ружьишком другой зверолов,Носит с собою горшок угольков.«Что ты таскаешь горшок с угольками?»– Больно, родимый, я зябок руками;Ежели зайца теперь сослежу,Прежде я сяду, ружье положу,Над уголечками руки погрею,Да уж потом и палю по злодею!«Вот так охотник!» – Мазай прибавлял.Я, признаюсь, от души хохотал.Впрочем, милей анекдотов крестьянских(Чем они хуже, однако, дворянских?)Я от Мазая рассказы слыхал.Дети, для вас я один записал…2
Старый Мазай разболтался в сарае:«В нашем болотистом, низменном краеВпятеро больше бы дичи велось,Кабы сетями ее не ловили,Кабы силками ее не давили;Зайцы вот тоже, – их жалко до слез!Только весенние воды нахлынут,И без того они сотнями гинут, —Нет! еще мало! бегут мужики,Ловят, и топят, и бьют их баграми.Где у них совесть?.. Я раз за дровамиВ лодке поехал – их много с рекиК нам в половодье весной нагоняет, —Еду, ловлю их. Вода прибывает.Вижу один островок небольшой —Зайцы на нем собралися гурьбой.С каждой минутой вода подбираласьК бедным зверькам; уж под ними осталосьМеньше аршина земли в ширину,Меньше сажени{Арши́н – старинная мера длины, равная 71 сантиметру; са́же́нь равен трем аршинам, то есть 2 метра и 13 сантиметров.} в длину.Тут я подъехал: лопочут ушами,Сами ни с места; я взял одного,Прочим скомандовал: прыгайте сами!Прыгнули зайцы мои, – ничего!Только уселась команда косая,Весь островочек пропал под водой.«То-то! – сказал я, – не спорьте со мной!Слушайте, зайчики, деда Мазая!»Этак гуторя, плывем в тишине.Столбик не столбик, зайчишка на пне,Лапки скрестивши, стоит, горемыка,Взял и его – тягота невелика!Только что начал работать веслом,Глядь, у куста копошится зайчиха —Еле жива, а толста, как купчиха!Я ее, дуру, накрыл зипуном —Сильно дрожала… Не рано уж было.Мимо бревно суковатое плыло.Сидя, и стоя, и лежа пластом,Зайцев с десяток спасалось на нем.«Взял бы я вас – да потопите лодку!»Жаль их, однако, да жаль и находку —Я зацепился багром за сучокИ за собою бревно поволок…Было потехи у баб, ребятишек,Как прокатил я деревней зайчишек:«Глянь-ко: что делает старый Мазай!»Ладно! Любуйся, а нам не мешай!Мы за деревней в реке очутились.Тут мои зайчики точно сбесились.Смотрят, на задние лапы встают,Лодку качают, грести не дают:Берег завидели плуты косые,Озимь, и рощу, и кусты густые!..К берегу плотно бревно я пригнал,Лодку причалил – и «С Богом!» сказал.И во весь духПошли зайчишки.А я им: «У-х!Живей, зверишки!Смотри, косой,Теперь спасайся,А чур зимойНе попадайся!Прицелюсь – бух!И ляжешь… Ууу-х!..»Мигом команда моя разбежалась,Только на лодке две пары осталось —Сильно измокли, ослабли; в мешокЯ их поклал – и домой приволок.За ночь больные мои отогрелись,Высохли, выспались, плотно наелись;Вынес я их на лужок; из мешкаВытряхнул, ухнул – и дали стречка!Я проводил их все тем же советом:«Не попадайтесь зимой!»Я их не бью ни весною, ни летом,Шкура плохая – линяет косой…»Владимир Федорович Одоевский
(1803 – 1869)
Городок в табакерке
Папенька поставил на стол табакерку.
– Поди-ка сюда, Миша, посмотри-ка, – сказал он.
Миша был послушный мальчик: тотчас оставил игрушки и подошел к папеньке. Да уж и было чего посмотреть! Какая прекрасная табакерка! Пестренькая, из черепахи. А что на крышке-то! Ворота, башенки, домик, другой, третий, четвертый, – и счесть нельзя, и все мал мала меньше, и все золотые, а деревья-то также золотые, и листики на них серебряные; а за деревьями встает солнышко, и от него розовые лучи расходятся по всему небу.
– Что это за городок? – спросил Миша.
– Это городок Динь-Динь, – отвечал папенька и тронул пружинку…
И что же? Вдруг, невидимо где, заиграла музыка, Миша не мог понять: он ходил и к дверям – не из другой ли комнаты? и к часам – не в часах ли? и к бюро, и к горке; прислушивался то в том, то в другом месте; смотрел и под стол… Наконец Миша уверился, что музыка точно играла в табакерке. Он подошел к ней, смотрит, а из-за деревьев солнышко выходит, крадется тихонько по небу, а небо и городок все светлее и светлее; окошки горят ярким огнем, и от башенок будто сияние. Вот солнышко перешло через небо на другую сторону, все ниже да ниже, и наконец за пригорком совсем скрылось; и городок потемнел, ставни закрылись, и башенки померкли, только ненадолго. Вот затеплилась звездочка, вот другая, вот месяц рогатый выглянул из-за деревьев, и в городке стало опять светлее, окошки засеребрились, и от башенок потянулись синеватые лучи.
