Подвиг. 1941—1945

Деревня была партизанской. Немцы здесь показывались редко. Парнишка попросил Григория подождать и убежал.

Спустя некоторое время разведчики были в партизанском отряде. Крепкие объятия, встреча вылилась в короткий митинг. Командир отряда, невысокий сутуловатый, в очках (он был школьным учителем), сказал:

— Мы должны помочь советским братьям выполнить боевую задачу.

Шесть суток разведчики передавали ценные сведения о передвижении вражеских войск. Чешские партизаны помогали выбирать очень выгодные позиции для наблюдения. Краснозвездные самолеты точно накрывали бомбовыми ударами танковые колонны, живую силу и технику гитлеровцев.

На восьмые сутки советские танки стояли на улицах Моравска-Остравы. Радостно встречали жители города своих освободителей — советских танкистов, выносили им молоко, хлеб.

А разведчики Григория Усиченко вместе с отрядом чешских партизан громили отступающих эсэсовцев. Григорий лежал за пулеметом. Вдруг какая-то страшная сила резко рванула его правую ногу. Оглянулся — нога цела. Только после заметил, что пулей, словно острым ножом, срезало подошву сапога. Товарищи шутили:

— Надо же, специально искала каблук Усиченко.

Задело и ногу. Выздоровел скоро. За смелую операцию разведчику вручили орден Славы 2-й степени.

Боевой путь Усиченко лежал дальше — в Германию. Вместе со своей частью дошел до Одера, форсировал его. Все ближе и ближе логово врага — Берлин. Чуть ли не каждую ночь водил группу в разведку, брали пленных.

Блокировано шоссе Берлин — Вена. Здесь Григорий находился неделю. И вот он торжественный миг — 9 мая — День Победы!

Но в лесах, чащобах полно эсэсовцев. Немало их выловили разведчики из «лисьих нор», болот и трясин.

В 1945 году Григорий Прохорович Усиченко стал полным кавалером высшей солдатской награды — ему вручили позолоченный орден Славы 1-й степени.

Впереди была мирная жизнь. С тех пор прошло более 25 лет. Сейчас Григорий Прохорович Усиченко — бригадир бетонщиков. Его коллектив — один из лучших не только в управлении «Коксохимстрой», но и в тресте «Челябметаллургстрой». За плечами десятки крупнейших строек.

Рассказ о бывшем фронтовом разведчике Григории Прохоровиче Усиченко хочется закончить словами его товарищей по труду.

— Сколько лет знаем Григория Прохоровича, — говорят они, — столько не перестаем восхищаться твердостью его характера, умением понять человека, подбодрить, поддержать в нужную минуту. А как прекрасно работает он — залюбуешься! Даже самое трудное задание, как говорится, выполняет с песней. Такова у него закалка.

А. Михеев

ЧЕЛОВЕК ИЗ ЛЕГЕНДЫ

В. В. Журавлев

Пожелтевший листок фронтовой газеты от 23 июля 1942 года. Скупые строчки рассказывают:

«Советский самолет был подожжен огнем зенитной артиллерии противника. Пламя все больше распространялось, обжигая лица отважных летчиков, машина теряла управление. Гибель была неизбежной. Тогда летчик Дивиченко принимает решение. С бреющего полета он направляет горящий самолет в проходившую по дороге колонну автоцистерн с горючим. Взрыв потряс воздух. Немцы дорого заплатили за жизнь четверых советских патриотов. Родина никогда не забудет имена героев-комсомольцев летчика Дивиченко, штурмана Журавлева, стрелка-радиста Мысикова, воздушного стрелка Ежова, отдавших свою светлую жизнь во имя победы над озверелыми гитлеровскими оккупантами».

А вот что сообщало Совинформбюро о боевых делах Дивиченко и его товарищей, повторивших подвиг Гастелло.

«При налете на аэродром противника самолет был подбит вогнем артиллерии и одновременно атакован истребителями. Десять самолетов было уничтожено нашими летчиками при налете на этот аэродром».

Армейские газеты пестрели заголовками: «Бессмертный подвиг летчиков Дивиченко, Журавлева, Мысикова и Ежова», «Их имена Родина никогда не забудет», «Огненный таран четырех смелых», «Подвиг четырех комсомольцев».

Вскоре стало известно, что во время тарана погиб лишь стрелок Ежов, а остальные члены мужественного экипажа остались в живых. Об этом легендарном подвиге летчиков-комсомольцев рассказала в передовой статье «Комсомольская правда» от 7 августа 1942 года. В ней есть такие строки:

«Когда-нибудь об этом подвиге народ сложит легенды, и они будут жить долгие века, как живут в народе былины о русских богатырях. Словно символ великой стойкости предстанет этот подвиг перед нашими внуками и будет вечно напоминать потомкам: учитесь у них».

Это им тогда Демьян Бедный посвятил свое стихотворение[3].

В бензиновый бак вогнал снаряд фашист проклятый, Бомбардировщик наш, весь пламенем объятый, Его геройский экипаж Направил, совершив предсмертный свой вираж, На вражий эшелон автоцистерн с горючим. Взрыв. Вопли. Бомбовой обрушен метко груз. Фашистским гадинам очковым, злогремучим, Утехой было бы: погиб и страшный «рус»! Но вихревым толчком могучим — Фашистской сволочи назло — Горящий самолет в тыл вражий отнесли. Из четырех бойцов в живых осталось трое. Со скорбью о своем товарище-герое Они сквозь вражий фронт пробились в свой отряд. Глаза их молодой отвагою горят.

Узнали об этом подвиге и в Златоусте. Ведь штурман Владимир Журавлев жил и учился в Златоусте, здесь, как в шутку говорит он, более сорока лет назад началась его «летная карьера».

— До 1932 года я с родителями жил в Златоусте, — рассказывает Владимир Журавлев, ныне заслуженный штурман-испытатель СССР. — Мне было одиннадцать лет, когда энтузиасты «летного дела» восстанавливали где-то раздобытый старинный биплан «Авро», и я, горевший желанием полетать, решил помочь им. Достал крылья и хвостовое оперение дореволюционного «Фармана», которые валялись на чердаке бани. После продолжительных наших трудов и стараний «Авро» был готов. Мне разрешили участвовать в рулежке на пруду (это было зимой), во второй кабине. Летать нам, конечно, категорически запретили, но позже мы все же полетели и… наш самолет разбился. Высота была небольшая и «летчики» (в том числе и я) отделались испугом и легкими травмами. Вот таков был финал моей первой попытки летать.

* * *

Началась Великая Отечественная война. Журавлева направили на тыловой аэродром, где летчики обучались управлению авиационной техникой. Николай Дивиченко, командир экипажа, оказался хорошим боевым товарищем.

— Мы должны так владеть техникой, чтобы в любой обстановке выходить победителями из боя, — часто повторял он.

…Наконец, пришел долгожданный приказ. С аэродрома тяжело поднимаются бомбардировщики. В воздухе и экипаж Дивиченко. Штурман Журавлев прокладывает боевой курс к цели.

— Пересекли линию фронта! — доложил он.

— Открыть люки! Приготовиться! — послышалось в наушниках.

Это командует штурман группы лейтенант Дымо. От ведущего самолета отрывается бомба и стремительно несется вниз. Преодолев волнение, Владимир тоже открывает люки, сбрасывает бомбы.

— Прямое попадание!

На следующий день получено новое задание.

— Обнаружен аэродром «мессершмиттов» — сказал командир дивизии Антошкин. — Аэродром хорошо охраняется зенитной артиллерией и самолетами. Первым к аэродрому пойдет звено младшего лейтенанта Минеева. Чтобы отвлечь внимание гитлеровцев, машины пойдут до цели на малой высоте.

К взлету все готово. Экипажи воздушных кораблей выстроены возле машин.

— Вы получили очень ответственное задание, — обратился к летчикам комиссар полка Черноусов. — Прорваться к аэродрому и уничтожить его, показать пример всему полку, что для комсомольцев нет преград, когда дело идет о свободе нашего народа, нашей Родины!

Бомбардировщики поднялись в воздух. Наступило утро 21 июля 1942 года.

— Под нами Ольховка! — послышался в наушниках голос младшего лейтенанта Минеева.

— Скоро будет Марьевка, — определил Владимир Журавлев, делая пометку на карте. — Остались считанные километры.

В условленное время звено лейтенанта Минеева появилось над целью. Немцы, видимо, поняли замысел наших летчиков. Несколько истребителей погнались за советскими самолетами, а остальные остались охранять аэродром.

— Подходим к Марьевке! — известил Журавлев.

Рядом, за бортом, послышался хлопок взрыва зенитного снаряда. Потом еще и еще… Вспыхнул самолет Минеева: прямое попадание.

— Прорвемся, хлопцы! — услышал Журавлев в наушниках шлемофона голос своего командира.

— Нас атакуют истребители! — сообщил радист Мысиков.

Два «мессершмитта» неслись на советский бомбардировщик. Забил пулемет. Это радист Мысиков открыл огонь по немецким истребителям. И вдруг левое крыло краснозвездного самолета вспыхнуло ярким пламенем.

— Сколько до цели? — спросил Дивиченко у Журавлева.

— Восемь километров.

— Выводи точно на стоянки! — голос Дивиченко был спокойным. — Погибать — так и врагам не жить! — решительно сказал он.

Журавлев сбросил верхний аварийный люк и переложил карту из планшета за ворот гимнастерки. Потом стал освобождаться от подвесной системы парашюта.

— Выходим на цель, — крикнул он и открыл бомболюки.

Смертоносный груз оторвался от самолета и стремительно полетел вниз. Немецкий аэродром был забит самолетами. Сверху они казались игрушечными. «Мессершмитты» стояли плотно друг к другу, в несколько рядов.

Мысиков и Ежов не отрывались от пулеметов. А пламя уже охватило всю машину…

— Ребята! — крикнул Мысиков — Ежов убит. Я горю! Продолжаю огонь!

Судорожно хватая воздух, Журавлев продолжал бомбить аэродром. Сжимая штурвал, Дивиченко пристально всматривался в какую-то точку на земле.

— Хлопцы! — голос его сорвался. — Тараню-ю…

Машина резко теряла высоту. Метались в угаре гитлеровцы: прямо на них летела огненная лава.

— Коля! — крикнул Журавлев. — Бросаю последние две бомбы. Прощай, дружище!

Дивиченко не слышал его слов. Он видел стремительно приближающиеся верхушки деревьев. Видел дорогу, по которой только что подошли к аэродрому бензовозы.

У самой земли от горящего самолета отрываются еще две бомбы. Страшный взрыв потряс землю. Это рвались машины с горючим. Мощная взрывная волна подбросила горящий бомбардировщик и, словно щепку, выбросила за аэродром. Самолет пробороздил по вершинам деревьев и, ломая крылья, свалился в овраг.

Сильный треск горящего металла привел Журавлева в чувство. С большим трудом он открыл глаза. Долго не мог сообразить, что с ним произошло. Попробовал пошевелиться — страшная боль резанула поясницу. Превозмогая ее, отстегнул привязные ремни и вывалился из самолета. «Земля! Неужели жив? Что с командиром?»

Кабина Дивиченко была открыта. Журавлев подполе к ней и увидел командира. Дивиченко неподвижно висел на привязных ремнях. Руки по-прежнему сжимали штурвал самолета. Лицо было залито кровью.

— Жив, Коля! — обрадовался Журавлев. Он ножом перерезал ремни и помог командиру выбраться на землю.

Из поврежденного ударом фюзеляжа сквозь дым показался радист Мысиков. Он бросился на траву и стал кататься, чтобы погасить пламя на одежде.

— Братцы! Победа! — Мысиков стал обнимать Журавлева, потом Дивиченко. За деревьями на аэродроме пылало зарево пожарища.

— Уходить надо. Понимаете, уходить, — торопился Журавлев. — Каждую минуту здесь могут появиться немцы. Они обязательно будут искать наш самолет.

Едва успели летчики скрыться в кустарнике, как прыгая на ухабах, к советскому бомбардировщику уже мчался немецкий мотоцикл.

— Без команды не стрелять, — предупредил Дивиченко, — патроны беречь!

Мотоцикл остановился. С автоматами в руках немцы бросились к самолету. Они увидели погибшего Ежова.

— Теперь нас бросятся разыскивать, — произнес Мысиков.

Но немцы повернули обратно.

Летчики осторожно спустились в овраг и заползли под мост через речушку, Владимир Журавлев развернул карту, достал маленький компас.

— До линии фронта километров сто двадцать…

— Ничего, пробьемся, — с надеждой в голосе сказал Дивиченко. — Мы должны жить, чтобы умирали фашисты.

Когда летчики выбрались из оврага, они увидели неподалеку деревушку с единственной улицей. На краю деревни стояла зеленая немецкая автомашина и гусеничный тягач.

— Если деревушка занята противником, то где же он? Улица пустынна, — рассуждал вслух Журавлев. — Выход один: надо пробраться в деревню и переодеться. Пусть даже в деревне немцы. Но там есть наши, советские люди. Они помогут.

— Рискованно…

— И все же надо идти, — настойчиво заключил штурман. — Разрешите мне. Запомните: если в деревне немцы, я махну левой рукой, если их нет — правой.

До деревни Журавлев добирался осторожно, до боли в глазах всматривался в улицу, вслушивался в каждый шорох. Вот и огороды. Журавлев перелез через прясло и пошел к хате. На крыльце, спиной к нему, стояла женщина. Услышав шаги, она обернулась и присела от неожиданности.

— Не бойтесь, мама! Я — русский. Летчик. Немцы в деревне есть?

— Нет, сейчас нет, — ответила она, оправившись от испуга.

Владимир пошел следом за женщиной в хату.

— Гостя вот привела, — сказала женщина мужу. — Наш летчик.

— Милости просим! — поздоровался хозяин. — Откуда бог послал?

— Чуть ли не с того света, отец, — отшутился Журавлев.

— Это ваша работа? — спросил хозяин, кивнув на окно, где не утихало зарево пожарища.

— Наша, — тихо ответил Журавлев.

— Молодцы, доброе дело сделали! А тебя, видно, сбили?

— Не один я. Трое нас.

И вот уже все трое сидят за столом.

— Придется вам крестьянскую одежду примерять, — говорит хозяин. — Сейчас отдыхайте, а я схожу к дружкам. Что-нибудь раздобудем!

— Отдыхать некогда, отец, — запротивился Дивиченко. — Спасибо за помощь.

— Жена! Приготовь ребятам на дорогу хлеба да картошки. Собери все, что есть. А это, — обратился он к летчикам, — надевайте, — и протянул пару брюк и рубах. — Мало? — И он стал снимать с себя одежду.

— Спасибо, папаша! — сказал Журавлев, крепко сжимая руку хозяина. — Живы останемся, напишем. Как звать-то?

— Иван, — ответил тот, — Иван Гус. А деревня наша Копани. Кончится война, так и пиши: Копани, Ивану Гусу.

…Рассвет застал летчиков в мелколесье. Они лежали в зарослях шиповника. Справа, по лесной дороге, то и дело проносились машины и мотоциклы с гитлеровцами. Слева доносился лай собак.