О-ля-ля! Французские секреты великолепной внешности

Мы посмеялись над этим за ужином, к которому Марджи приготовила великолепного лосося с салатом. И мы предались воспоминаниям. Я познакомилась с Марджи в 1977 году, когда мы обе учились литературному мастерству в Нью-Йоркском университете. Она была настолько высокой и стройной, что вполне могла бы стать фотомоделью. Она носила прелестную, задорную прическу и обладала потрясающим талантом. Хотя Марджи на два года старше меня, мы подружились. В то время она писала роман о своем опыте выступлений в жанре «стэнд-ап». Она меня просто очаровала. Мы стали настоящими подругами. Я даже попросила ее быть подружкой невесты на моей свадьбе. Мы дружили всегда – и когда были замужем, и когда развелись, и когда я в 2005 году вновь вышла замуж. Нашу дружбу скрепило одно событие. 31 декабря 1983 года я была беременна, причем «глубоко» беременна: роды должны были состояться еще за две недели до этого. Моя акушерка сказала, что не сможет мне помочь, и, если роды не начнутся до 1 января, мне придется ехать в больницу. Она посоветовала попробовать принять касторку. И вот накануне Нового года я изо всех сил старалась родить и для этого купила бутылку касторки. Мой муж и Марджи пили шампанское и отмечали приход 1984 года, а я выпила несколько столовых ложек этой невероятной гадости.

И знаете что? Марджи тоже выпила ложку касторки за компанию! Как настоящая сестра! И она согласилась со мной – гадость ужасная! Мы безумно хохотали. Прошло уже тридцать лет, а мы все еще смеемся, вспоминая тот день.

Вечер продолжается. Мы сидим за роскошным ужином на кухне, а кошки крутятся вокруг наших ног. Становится все тише и тише. Мы чувствуем, что можем располагать всем временем мира. Меня всегда восхищает умение ценить самые обычные моменты. И я понимаю, что Марджи стала гораздо больше француженкой, чем ей кажется. Мы пьем чай, а потом Марджи показывает мне мою комнату наверху. Только прежде я должна увидеть ее новый плащ. Очень простой, очень элегантный черный плащ с большими черными пуговицами и мягким воротником. А потом Марджи показывает мне плащ, который она носила до этого, тоже очень красивый. Плащ от парижского бренда Et Dieu Crea la Femme – фирма получила название в честь фильма Брижит Бардо «И Бог создал женщину».

Марджи предлагает мне его примерить. А потом говорит, что ей хочется его мне подарить.

– Это очень хороший французский модельер, – говорит она.

Плащ сидит прекрасно. Он немного длинноват, но не слишком. У него такие красивые пряжки – настоящее чудо! А мягкий материал кажется очень теплым и удобным. Мне нравится плащ, и дело не только в ткани. Марджи носила его в дождливые дни, и плащ до сих пор сохраняет ее ауру. Если я возьму плащ с собой, то заберу частичку Марджи. И я соглашаюсь. Я возьму этот плащ. А потом я дарю ей мой маленький классический плащ, купленный в Target, который ей всегда нравился. Какой прекрасный модный обмен!

* * *

В экспатах есть нечто интересное. Они не так уж и очарованы французами. Они твердят: «Да, да, все прекрасно, они любят вино, еду, красивых женщин, но попробуйте-ка вызвать мастера, чтобы починил антенну!» Экспатом быть нелегко. И не только потому, что они видят трещинки в la vie en rose[26]. Приезжая в Америку, они не могут не сравнивать ее с Францией и обнаруживают, что Америка-то не выдерживает сравнения. И они возвращаются во Францию, чтобы снова начать скучать по Америке. «Удобство! Прямолинейность! Арахисовое масло!»

Ну да, и, конечно же, их американские друзья и родственники.

Они заблудились где-то посередине. Они нигде не чувствуют себя по-настоящему дома. Конечно, это относится не ко всем экспатам, но к некоторым из них наверняка.

Мне кажется, что должен существовать способ примирить разные культуры. Я знаю это по себе. Мне хочется сохранить в себе что-то французское и забрать это домой. Я хочу возвращаться сюда дважды в год и работать над своим французским. Я хочу учиться у французов и возвращаться к своим корням, но при этом я хочу быть американкой.

Я уверена, что если бы не была американкой, то все французское не показалось бы мне настолько привлекательным, как кажется сегодня. А если бы я была француженкой, то американцы наверняка казались бы мне страшно интересными.

Ведь только что продавщица в Sephora сказала мне:

– О, мне так нравится американский акцент! Он такой симпатичный!

* * *

На следующий день Марджи уходит на работу – она преподает в университете, – а я отправляюсь за покупками. Мне нравится делать покупки в Лилле. В Париже мне казалось, что мне ничего не подходит, и я не воспринимала себя шикарной женщиной. Но в Лилле я чувствую себя прекрасно. Здесь есть все большие парижские магазины – Galerie Lafayette, Printemps и C&A (хотя это немецкий магазин), и испанская Zara, и британский H&M. Надеюсь, вы поняли – я иду за покупками. В общем-то, покупаю я немного. Во-первых, я – женщина экономная. Во-вторых, мне нужно помнить о своем багаже. Нелегко затаскивать чемоданы в поезда, метро и самолеты, поэтому я себя сдерживаю. Чаще всего я просто фотографирую то, что мне нравится. Я хожу из магазина в магазин, делаю снимки и борюсь с соблазном купить все.

Но так продолжалось лишь до тех пор, пока мне не попалась пара красных ботинок. Я обожаю красные ботинки.

Я давным-давно влюблена в красные ботинки. В 1978 году я встречалась с парнем, который выступал в жанре «стэнд-ап». Потом он стал моим мужем, потом бывшим мужем. А тогда мы с ним отправились в Амстердам. Его приятель, американец, который вместе с ним учился в немецком университете в Киле, встретил нас в кафе-баре. Он сказал, что его девушка вот-вот подойдет. Мы заказали пиво, и мужчины заговорили по-немецки. Они вспоминали былые времена, о своем знакомстве в колледже Харпер, о 60‑х годах и о всякой всячине. Я как-то отвлеклась и просто смотрела в окно.

Я заметила эту девушку, когда она еще не открыла дверь. Я даже слегка влюбилась в нее – в девушку с длинными русыми волосами, в девушку в красных ботинках.

Она вошла в бар и наклонилась, чтобы поцеловать своего бойфренда. А потом мы познакомились. Она бегло говорила по-английски, порой переходя на немецкий, французский, а потом снова на английский. У нее был праздник – ее приняли на работу в газету! Девушка оказалась журналисткой. Я сказала, что тоже хотела быть журналистом. Она посмотрела на меня и сказала:

– Ты ведь знаешь, что они платят за всякое дерьмо? Merde!

А потом, отхлебнув пива у своего бойфренда, она продолжила:

– Извини, но я как-то не в себе… Я отвалила за эти ботинки чертову кучу денег – и посмотрите только! Merde!

Она наклонилась, сняла красный ботинок с правой ноги и показала нам треснувший каблук. Мужчины тут же заверили ее, что у нее есть все основания для огорчения. Она должна немедленно вернуть ботинки в магазин. И я тоже согласилась. Да, да, нужно тут же отнести их в магазин! Но, на самом деле, я была уверена в том, что эта девушка, ее акцент, темперамент, постоянное «merde» в речи и ее красные ботинки их просто загипнотизировали. Я-то уж точно была под гипнозом! Ей было двадцать семь, а мне двадцать четыре. Она была француженкой, а я – американкой. И я решила, что со временем буду такой же, как она.

Моя следующая встреча с красными ботинками состоялась в городе Уимберли, штат Техас. Я принимала участие в конференции писателей, происходившей в Остине, и мой друг, Джоэл, приехал в Остин за мной, чтобы я смогла встретиться со своей доброй подругой, наставницей и музой Полой Мартин. Но прежде чем направиться в их дом, расположенный в горах, мы с Джоэлом остановились пообедать у реки. Прямо перед рестораном я увидела винтажный магазин ковбойской обуви. Я примерила пару красных ковбойских ботинок. Сидели они прекрасно. И вообще – это были те же самые ботинки, что Мэг Райан носила на студии Paramount (много лет назад я была страстной поклонницей этой актрисы!). На ней было легкое платье в цветочек, и она была немного беременной. Мэг тогда ходила с длинными волосами, потому что только что закончила сниматься в фильме The Doors. Но зачаровали меня ее ковбойские ботинки. Их массивность делала Мэг особенно нежной, очень женственной, почти хрупкой. До этого дня я даже не думала, что кто-то может так носить ковбойские ботинки. Я всегда считала, что надевать их нужно с джинсами и ковбойской шляпой, танцевать в них в стиле «кантри», отправляться на родео – ну, полагаю, ход моих мыслей вам ясен. Для меня ковбойские ботинки не существовали!

И вдруг все изменилось.

Что я хочу сказать? В нас всех и в каждом из нас есть что-то от Мэг Райан. В нас всех есть что-то от той французской девушки, у которой в Амстердаме треснул каблук. Потому что,

замечаете вы это или нет, но вы постоянно кого-то вдохновляете. Вы меняете жизнь другого человека навсегда.

И вот я в Лилле – и примеряю красные ботинки. Конечно, это не ковбойские ботинки, а нечто среднее между ботильонами и ковбойскими сапогами. У них такие очаровательные маленькие ушки! Я спрашиваю у продавщицы, есть ли мой размер. К счастью, на коробках были указаны не только европейские размеры, но еще и английские, итальянские и американские. Она уходит в подсобку и возвращается с коробкой. Продавщица не помогает мне надеть ботинки, и я ей за это благодарна. Такая чрезмерная любезность меня всегда смущает. Сама не знаю почему, но я чувствую себя ужасно неловко.

Ботинки мне в самый раз! Они созданы для прогулок! Я уже люблю эти ботинки. Я прохаживаюсь по магазину, и все продавщицы согласны со мной. Я отлично выгляжу в этих ботинках. Я любуюсь отражением своих ног в зеркале и понимаю, что эти ботинки куда лучше ботинок Мэг Райан. Они очень стильные, современные, богатого, глубокого клюквенного оттенка. Вы уже знаете, что я неравнодушна к красному.

Я несу ботинки на кассу и говорю, что хочу купить их. Женщина за кассой одобряет мой выбор, но говорит, что этим ботинкам нужна protección[27]. На французском это слово звучит очаровательно, не так, как по-английски.

– О чем это вы? – спрашиваю я.

И женщина объясняет, что эти ботинки категорически нельзя носить в дождь, иначе они потеряют цвет.

– Вы хотите сказать, что они не будут красными?!

– Oui[28], – печально произносит продавщица и достает из-под стойки большую канистру. Это средство по уходу за обувью. Надпись на канистре английская, потому что выбранные мной ботинки изготовлены в Нидерландах, а не во Франции. Так что мои ботинки снова напоминают мне ту француженку, которая поразила мое воображение в Амстердаме. Я спрашиваю, нельзя ли обработать мои ботинки прямо здесь. Продавщица отвечает, что это невозможно. Нужно сначала купить это средство. Я объясняю, что не могу купить целую канистру, потому что не смогу взять ее с собой в самолет. Да и вообще мне не хочется таскать ее по всей Франции – я ведь собираюсь в Париж, потом в Нормандию, Руан и на юг. Впрочем, всего этого я не говорю. Я говорю:

– Ca va bien![29]

Я обойдусь без этого средства. Пусть будет, что будет. Я хочу эти красные ботинки.

Продавщица передает мне пакет с коробкой. Она встревожена:

– Vous comprenez? Sans protección![30]

Я забираю пакет и успокаиваю ее:

– Je comprends. Sans protección.[31]

И вот я выхожу из обувного магазина с красными ботинками, но без защиты.

Красота – в контексте. Подумайте об этом – шерстяной берет в Америке выглядит шикарно и забавно. Когда же вы наденете свой обожаемый берет в Париже, подруги-француженки начнут умолять, чтобы вы его немедленно сняли. Это не стильно. И напоминает фильм Чеви Чейза «Отпуск в Европе». Во Франции в берете нет иронии. Вы притворяетесь француженкой. А в Америке? А вот в Америке это просто фантастика!

То же самое происходит с одеждой. Может быть, ваш плащ давно утратил в ваших глазах всю красоту, но попробуйте поменяться с подругой. Так вы не только вдохнете в старую одежду новую жизнь, но еще и сможете переосмыслить весь свой гардероб.

У вас есть какие-то культовые предметы? Для меня это полосатая матроска, а для вас, может быть, пара двухцветных туфель или браслет с подвесками, который принадлежал вашей любимой тетушке. А может быть, это свитер, который ваш бойфренд носил в колледже – и иногда одалживал вам. Будем честными – это тот свитер, который вы периодически у него крали, потому что вам безумно нравился его запах.

У одежды есть свой язык и свои желания. Когда вы в следующий раз выйдете из дома в составленном самостоятельно ансамбле, вспомните, что вы вступили в разговор, который начался много, много месяцев назад – и все еще продолжается.

И, наконец, признайте, что, когда речь заходит о красных ботинках или о людях, никакой «защиты» нет. Мы полагаемся на судьбу. Мы выходим в дождь. Мы отправляемся в далекий путь и должны быть смелыми и надеяться на лучшее. Но, в конце концов, нам не дано предвидеть будущее.

Que sera, sera[32].

Глава 9

Француженки не делают пластику

Я в доме у Нэнси – точнее, на ее кухне. Нэнси собирает свою дочь Лекси на вечерние занятия в школу. Она дает няне список и одновременно напоминает мне, что я не должна расслабляться.

– Когда же, наконец, ты закончишь свою книгу?!

– Скоро, скоро, – отмахиваюсь я.

– Верю, верю, – широко улыбаясь, подмигивает мне Нэнси и наливает чашку кофе.

Нэнси – высокая блондинка с самыми голубыми глазами на свете. Должна сказать, что она – американка, но живет во Франции вот уже тридцать лет – с того самого дня, когда вышла замуж за доктора-француза. Всякий раз, когда мы встречаемся, я поражаюсь, насколько она не похожа на основную массу француженок. В Париже вам сказали бы, что Нэнси приехала из Норвегии или Швеции, но уж никак не из Нью-Йорка. Она блондинка. Высокая, стройная блондинка.

Мы с Нэнси познакомились в 80‑е годы, когда работали в компании Estee Lauder, поэтому наша дружба проверена годами. Она на десять лет моложе меня, но очень практичная и часто напоминает мне, чтобы я не расслаблялась и не отклонялась от решения поставленной задачи. Мы обе работали в отделе международных продаж, но потом пути наши разошлись. Я стала художником и писателем, а Нэнси осталась в косметической индустрии и добилась очень, очень большого успеха. И теперь она вице-президент по маркетингу одной из крупнейших и очень престижных косметических компаний мира StriVectin. Сегодня я пришла, чтобы поговорить с ней о красоте, уходе за кожей, духах, ooh la la и обо всем, о чем она сама захочет. И в данный момент она хочет разъяснить мне, как нужно развивать писательскую карьеру.

– Ты должна писать по книге в год. И не останавливаться на этом! – говорит она, одновременно проверяя, положила ли ее младшая дочь в рюкзак футболку.

Должна признаться, вся эта сцена кажется мне немного забавной. Я помню, какой сумасбродной была Нэнси в свои двадцать, как она допоздна веселилась в клубах, танцевала до упаду, пила «белый русский» и порой приходила на работу, даже не заходя домой. Я тогда была молодой матерью и в пять вечера торопилась домой, чтобы успеть забрать свою малышку и что-нибудь купить на ужин.

Но прошло тридцать лет – и вот мы уже идем по улице Пасси, а между нами шагает младшая дочь Нэнси. На светофоре мы останавливаемся. Нэнси поворачивается ко мне и говорит, чтобы я обязательно рассказала американским женщинам, что им нужно перестать стараться выглядеть молоденькими девушками.

– Послушай, ты должна сказать им, что мужчины не поворачиваются вслед девушкам, по которым видно, какая огромная работа над собой ими проделана.

– А вслед кому они поворачиваются? – спрашиваю я.

Честно говоря, я уже знаю ответ, но мне хочется, чтобы об этом сказала Нэнси.

И она говорит.

– Вслед молоденьким девушкам!

Но я не унимаюсь:

– А разве американские женщины не пытаются выглядеть молоденькими?

Зрелые француженки не лезут из кожи вон, чтобы казаться на 10 лет моложе. Их стратегия красоты: заботиться о коже и вести себя соответственно возрасту.

Загорается зеленый свет, и Нэнси, подхватив Лекси, устремляется вперед.

– Это просто ужасно – и это не работает! – восклицает она.

– А как же им поступать? Что им делать, если они хотят, чтобы им вслед оборачивались?

И я действительно хочу получить ответ – не столько для читательниц, сколько для себя.

И Нэнси, как всегда, отвечает прямо в лоб:

– Заботиться о своей коже и вести себя соответственно возрасту.

Вау! Очень прямолинейно.

Мы оставляем Лекси в школе и возвращаемся обратно на улицу Пасси. Нэнси ведет меня в Marionnaud. Это знаменитая французская сеть парфюмерных магазинов, где торгуют духами, косметикой и товарами для ухода за телом и кожей. Нэнси спрашивает у консультанта, как продается какой-то продукт ее компании – она всегда на посту. А потом она объясняет мне, как француженки относятся к красоте.

– Главное – хорошо чувствовать себя в собственном теле и быть сексуальной, – начинает она. – Вот почему француженки следят за фигурой, делают очень естественные прически, носят высокие каблуки и покупают красивое белье.

Сама-то Нэнси в очаровательных балетках!

Она встряхивает головой и шепчет мне:

– Женщины здесь стараются оставаться сексуальными до тех пор, пока им не подадут катафалк!

– Значит, они делают подтяжки, – говорю я.

В этом Нэнси непреклонна.

– Нет! – восклицает она, а потом добавляет, что я обязательно должна написать о том, что женщины просто обязаны поддерживать друг друга, когда их лица с возрастом начинают меняться. – Мы должны перестать твердить женщинам, что от ботокса они становятся красивыми, потому что, честно говоря, сами в это не верим. И мы должны перестать подчеркивать, что только молодость – единственный рецепт красоты. И, в конце концов, кто-то должен им сказать, что мужчины оборачиваются вслед очаровательным молоденьким девушкам, а вовсе не вслед натянутым, накачанным ботоксом и силиконом зрелым дамам.

Вау! Сильно сказано! Но Нэнси занимается уходом за кожей. Она живет в Париже вот уже тридцать лет и знает, о чем говорит.

Мы продолжаем наш разговор, переходя в отдел духов. Нэнси объясняет мне, что француженки каждые три недели ходят к косметологу на эпиляцию.

– Они не ходят на маникюр или педикюр, предпочитая самостоятельно ухаживать за ногтями. Они не делают пластических операций, а просто стараются хорошо выглядеть. Нет, они никогда не перегибают палку!

С этими словами она берет пробник духов White Linen фирмы Estee Lauder, брызгает ими на белую картонку, протягивает картонку мне и спрашивает:

– Помнишь, как здорово было?

Я делаю вдох и улыбаюсь.

– Но «в духе ли это Эсте Лаудер»? – спрашиваю я с серьезным видом.

Француженки не ходят на маникюр или педикюр, предпочитая самостоятельно ухаживать за ногтями. Они не делают пластических операций, а просто стараются хорошо выглядеть. Они никогда не перегибают палку!

Нэнси хохочет. Только тот, кто работал на фирме в 80‑е годы, поймет смысл моих слов. В те времена на каждой стойке стояло восемь-десять зеркалец в золотой оправе, на которой было написано: «В духе ли это Эсте Лаудер?». Это должно было стимулировать девушек Лаудер (а мы все были девушками Лаудер, а никак не женщинами) к тому, чтобы постоянно задавать себе этот вопрос во время телефонных разговоров, заполнения модных бюллетеней или написания рекламы для новинок фирмы: «А одобрила ли бы это миссис Лаудер? Стала ли бы она жевать резинку? Никогда! Стала ли бы она расчесывать волосы за столом? Ни за что на свете!»

Мысленно возвращаясь в те дни, я понимаю, что мы принадлежали к особому братству, а миссис Лаудер правила нами безраздельно. И под ее любящим руководством мы вывели на международный рынок культовые духи Beautiful.

Нэнси ставит флакон на полку и говорит мне:

– Знаешь, французские женщины – настоящие мастера соблазнения. Они хотят быть естественными и живыми. Вот почему они никогда не делают ничего экстремального – идет ли речь о духах, макияже или ярких украшениях. Они хотят чувствовать себя красивыми, а это не связано с возрастом.

Красивыми. Beautiful.

Всего одно слово, но как много оно значит. Мы постоянно говорим это слово, не вдумываясь в его смысл. Вот вы сидите за столом с бокалом хорошего вина и любуетесь летним закатом. Или впервые смотрите в лицо своего новорожденного ребенка. Или с почтением держите за руку умирающую мать. Она привела вас в мир, а сейчас ее лицо такое спокойное, умиротворенное… Наконец она не чувствует боли… И вы думаете: «Как же она красива!»

Во Франции у красоты нет срока годности.

Американские женщины каждый день видят перед собой снимки молодых красоток, и смысл этой пропаганды абсолютно ясен. Красота свойственна молодости. Об этом можно даже не говорить – это очевидно. Но правда ли это? Недавно мне попался номер французского журнала Vogue. Главная статья была посвящена американскому модельеру Тому Форду. Статью сопровождали его фотографии ослепительных femmes d’un certain âge[33] в его платьях и костюмах. Женщины эти были не молоды, но прекрасны. И большинство из них даже не были француженками. Мы все знаем роскошных французских femmes d’un certain age – Изабель Аджани, Катрин Денев, Изабель Юппер. Но во французском журнале мы увидели американку Лорен Хаттон в белом жакете и белой шляпе с непременным перышком за лентой. Наша американская актриса Мариза Беренсон позировала с распущенными по плечам кудрями в расшитом блестками синем платье до пола. Американская художница, муза модельера Рэчел Фейнстейн тоже приняла участие в этой фотосессии. Ее рыжие волосы в сочетании с малиновой помадой, лаком для ногтей и болеро из органзы напоминали экзотический десерт. А дальше следовали фотографии Эли Макгроу в белом плаще и Дафны Гиннесс в леопарде. Я спросила себя, почему мы никогда не встречаем фотографии этих роскошных женщин в американских модных журналах – ну или крайне редко? Почему увидеть их можно только в рекламе кремов для увядающей кожи, а не на глянцевых разворотах?

В этом французском выпуске была напечатана серия совершенно шокирующих фотографий Тома Форда. Точнее, шокирующих с точки зрения типичных американцев. Да, да, это было нечто такое, чего никогда не увидишь в американских выпусках Vogue, или Elle, или Glamour, или Allure или, господи прости, Self (все эти журналы я люблю и читаю). Во французском журнале Vogue Томом Фордом восемь страниц были отведены фотографиям пожилых супругов, которые страстно целуются, прикасаются и даже ласкают друг друга! Камера словно нарочно ловила самые сексуальные моменты в жизни этих пар. На снимке были запечатлены седые мужчина и женщина, на лицах которых видны морщины и даже возрастные пигментные пятна на руках. Им явно было за семьдесят, а то и больше.

С годами женщина становится только красивее.

Одри Хепберн

Там были приведены слова Тома Форда: «Je suis fatigué par le culte de la jeunesse»[34].

И не только он один. Во Франции вы повсюду встретите красивых, стильных зрелых женщин – не только в Париже и крупных городах, но и в небольших деревнях. Они сексуальны, и все это признают. Их считают сексуальными, потому что они стали старше, мудрее и более опытны. А опыт – это очень мощная сила и очень привлекательная.

Вопрос в другом, почему в Америке не так? Почему мы считаем, что красота – это исключительно молодость, неопытность и отсутствие знаний? Мне кажется, что нам просто нужно изменить свой взгляд на жизнь.

Мы часто видим фотографии зрелых, даже пожилых мужчин с морщинистыми лицами, седыми волосами и узловатыми руками. Но их мы воспринимаем как воплощение мужской красоты. Вспомните Клинта Иствуда, Шона Коннери, Гарри Дина Стэнтона, Криса Купера и Харви Кейтеля. Этих мужчин нельзя назвать красавцами, но они привлекательны, интересны, сильны. Их снимки можно часто видеть на страницах модных журналов. Поговорите с молодыми девушками и женщинами двадцати-тридцати лет, и они скажут вам, что эти мужчины привлекательны. Удивительно, но двадцатилетние девушки реагируют не на физическую красоту. Их привлекает харизма опыта и достижений.

И остается только гадать, почему мы не столь же великодушны по отношению к женщинам? Это не тривиальная проблема. Если бы мы жили у источника молодости, мы погибли бы из-за него. Задумайтесь: идет борьба за молодость любой ценой, вне зависимости от биологического возраста. Не говорит ли это молодым женщинам о том, что взрослеть и выглядеть старше – это ужасно? Не лишаем ли мы себя тем самым одного из величайших даров взросления – уважения? Зрелые мужчины, достигшие успеха, не скрывают свой возраст, но при этом занимают достойное место в национальном самосознании. Такой мужчина говорит: «Да, я стар, у меня есть морщины и шрамы, и я не боюсь показать их!» Женщинам же, независимо от возраста, никогда не заслужить подобного уважения. Они никогда не становятся своего рода «старейшинами» для представителей молодого поколения. И мы, женщины, очень многое теряем, как теряют и наши дочери и внучки, которым нравится видеть нас, но которые приходят в недоумение, если мы пытаемся вести себя, как их ровесницы.

Мне очень нравятся фотографии художницы Джорджии О’Киф – особенно те, где ей уже за восемьдесят. На ее лице морщины, но при этом она прекрасна, потому что осталась самой собой. Она – источник вдохновения, и я знаю многих женщин, которые со мной согласны. Так почему мы не можем быть такими же?