Калки

В вестибюле под пальмой в горшке стояла светловолосая американка в пурпурном сари, державшая в руке белый лотос. Настоящий лотос. Без счастливых номеров внутри. Рядом находилась витрина с уродливыми медными ожерельями.

Едва я вышла из лифта, как женщина направилась ко мне. Когда я протянула руку, она сложила ладони и поклонилась. Таким оказалось мое первое знакомство с индийским «пранам», то есть приветствием. Я тоже поклонилась.

— Пранам, — сказала Лакшми.

— Привет, — ответила я.

— Присядьте, миссис Оттингер.

— Спасибо… Миссис Калки?

— Зовите меня Лакшми.

— А вы меня — Тедди.

Мы сели на диван. Большинство постояльцев ушло на ленч. Вестибюль выглядел весьма экзотично: медь из Бенареса, яркие мозаичные плитки, пальмы в горшках, ветки которых шелестели в потоках ледяного воздуха, источаемых плохо отлаженным кондициднером. За десять лет скоростных полетов из одной точки земного шара в другую я узнала большинство международных отелей и ненавидела их попытки поддерживать равновесие между типично американскими неудобствами, предписанными святым Конрадом Хилтоном, и ужасными местными требованиями к цвету. Нью-делийский «Оберой-Хилтон» был классическим примером такого сочетания.

Как ни странно, несмотря на то, что я облетела весь земной шар, до прошлого года я ни разу не была в Париже — единственном городе, по-настоящему возбуждавшем мое воображение. Я могла побывать в нем несколько раз — по пути в какое-нибудь другое место. Но я решила: нет. Подожду, пока не влюблюсь. И прошлым летом все-таки совершила это путешествие. Но я отвлекаюсь. Достаточно сказать, что я оказалась достаточно романтичной, чтобы смотреть на Париж не из окон отеля «Хилтон», а видеть его влюбленными глазами. Я уверена, что в предыдущей жизни была француженкой. Учась в Беркли, я получила премию за перевод первых двух глав «Человека, который смеется». Какой была бы моя жизнь, если бы я получила степень магистра не в области технических наук, а по французской литературе? Или не вышла бы замуж за Эрла-младшего? Если бы я… была кем-то совершенно другим? «Consoletoi, tu ne me chercherais pa si tu ne m’avais trouvé». Снова Паскаль: «Утешься; ты бы… никогда… не искала меня, если бы уже не нашла». Я бы никогда не стала этой ненавистной личностью (его слово, не мое), если бы эта личность не нашла меня сама.

Лакшми улыбалась. Она была застенчивой или казалась такой.

— Вы прихватили с собой, — неожиданно спросила она, — свое удостоверение летчика?

Я удивилась.

— Да. Но я здесь как журналист, а не…

— Вы умеете летать на «Лирджете»?

— Конечно. Но я здесь затем, чтобы получить интервью у вашего мужа.

— Конечно. — Лакшми была уменьшенной копией молодой Грейс Келли в «Последнем шоу». — Но Калки хотелось бы, чтобы вы помогли ему. Как летчик…

— Богу нужна помощь? — Эта реплика была явно заимствована у Арлен. — Извините. Надеюсь, вы не сочтете меня бестактной. — Лакшми с самого начала показалась мне привлекательной. Как женщина и как… Лакшми.

Она продолжала улыбаться.

— Тедди, бог требует от нас многого. Мы только что купили «Лирджет». Он стоит здесь, в аэропорту. Вчера я приехала из Катманду, чтобы забрать его. Но у летчика началась дизентерия. А второй пилот не умеет летать на таких самолетах. Так что вас мне сам бог послал. Вы поможете нам, правда? Сядьте за штурвал «Гаруды». Пожалуйста.

— Меня легко убедить. — Тем более такой красивой девушкеу мысленно добавила я. — А что такое «Гаруда»?

— Согласно легенде, так звали огромную птицу, на спине которой обычно летал Вишну. Я подумала, что это имя подойдет «Лирджету». Надеюсь, мы вам понравимся.

Не успела я пылко согласиться, как нас прервал доктор Ашок. Он шел к нам и мерзко улыбался. Парик косо сидел на его голове.

— Мадам Оттингер! Вы проснулись! И уже нашли друг друга! — Доктор Ашок метал в нас восклицательные предложения; видимо, он тоже прошел школу Вейса. Теперь я была как никогда уверена, что он — агент правительства. Прежде всего, он узнал Лакшми. Но я не встречала в прессе ни единого упоминания о ней. Тем более фотографии.

К моему удивлению и досаде Лакшми, доктор Ашок закряхтел и начал медленно опускаться на колени.

— Прекратите! — Голос Лакшми был негромким, но очень решительным; похоже, что и она не избежала влияния Г. В. Вейса.

Раздался треск пораженных артритом суставов, и доктор Ашок начал медленно выпрямляться. Судя по всему, подъем был болезненным, однако это не помешало ему промолвить:

— Пранам, ох… царица небесная. Ох…

— Для этого будет достаточно времени в Вайкунте.

Согласно бесценной «Индуистской мифологии», Вайкунтой называлось небо, на котором жили бог Вишну и его жена Лакшми.

Воспринимала ли я тогда это всерьез? Нет. Во-первых, я страдала от разницы во времени и непривычки к чужой культуре. Во-вторых, я никогда не испытывала ни малейшего интереса к Христу (ученому или чудотворцу), Магомету, Моисею и всякому из любимых идолов человеческой расы. Я выиграла диспут у руководителя отделения французского языка и литературы Университета Беркли. Я утверждала, что Декарт потерпел неудачу, пытаясь доказать существование бога. «Je pense, done je suis»[10] — это не истинное утверждение, а всего лишь слова, произнесенные актером в сторону. Декарт хотел найти реальное доказательство существования бога. Он делает это, утверждая, что человек конечен, а господь бесконечен. Как может кто-то конечный представить бесконечное, если бесконечное (бог) здесь не присутствует? Очень просто. У нас нет опыта вечности, но мы без труда можем ее себе представить, пусть очень приблизительно. Мне нравится только то, что доказуемо. Например, если бы Амелии Эрхарт не существовало, я бы осталась на земле и изучала философию.

— Я поеду в Катманду, ох, рожденная океаном, ох, мать мира… Там я предстану перед твоим непогрешимым супругом, бесконечным, спящим на водах…

Несмотря на наше нетерпение, доктор Ашок сумел процитировать еще несколько из многих тысяч постоянных эпитетов богини Лакшми и бога Вишну, последняя инкарнация которого (как думали многие, но не я) произошла тридцать пять лет назад, когда в ирландском квартале городка Индастриал-Кэнал у озера Понтшатриан близ Нового Орлеана родился мистер Дж. Дж. Келли.

— У нас рады всем, доктор Ашок, — коротко кивнула Лакшми, давая знать, что беседа в индуистском стиле окончена. Изображая глубочайшее почтение, доктор Ашок попятился и склонил голову. Помню, в тот момент я подумала, что он вызывает у меня омерзение.

— Он ваш враг, — небрежно сказала Лакшми.

— Насколько я понимаю, ваш тоже.

Вместо ответа Лакшми смерила меня долгим взглядом. У меня порозовели щеки. Должно быть, я вспыхнула, что случается со мной довольно редко. Потом она сказала:

— Давайте посмотрим на людей. — Странная замена выражению «давайте прогуляемся», подумала я. Но, в конце концов, она была божеством. Или считала себя таковым. Никакой разницы? «Я мыслю…»

Тот час-другой, когда мы с Лакшми гуляли по старому кварталу Нью-Дели, определили мое будущее. Я влюбилась в нее. Я влюбчива. Арлен считает меня неразборчивой в связях, но это не так. Я могу быть фригидной. Видимо, содержание нравится мне больше, чем форма.

Лакшми говорила очень мало. В ее словах не было ничего особенно интересного, но мне не было до этого дела. Я ощущала эйфорию. Мне больше нравилось ее молчание. Были моменты, когда казалось, что мы действительно стали одним целым. Отец говорил, что Амелия тоже могла подолгу молчать.

Мы посетили индуистский храм, в котором жили одни обезьяны. Обезьяны были чрезвычайно умными и очень злобными. Сторож, стоявший у главного входа, дал нам по палке.

— Это плохие обезьяны. Кусачие. Бейте их, миссис. — Он улыбнулся, обнажив зубы, выглядевшие не менее грозными, чем обезьяньи клыки.

Через маленький дворик Лакшми провела меня в каменную часовню без крыши. Каждый дюйм часовни был покрыт прихотливой резьбой. Обезьяны были всюду. Они сидели кучками. Прыгали с разрушенных подоконников и обратно. Внимательно следили за нами. Некоторые протягивали руки, выпрашивая еду. Другие тянули нас за одежду и отставали только тогда, когда им грозили палкой. Они разговаривали — нет, не с нами, а друг с другом. Обстановка была тревожная. Они были настроены враждебно и все сильнее взвинчивали себя.

— Это я. — Лакшми дотронулась лотосом до резного изображения смеющейся девушки, которая тоже держала в руке лотос. — Я рождена морем. — Остальную резьбу, покрытую экскрементами летучих мышей и обросшую мхом, разобрать было трудно.

— Как Венера. Вы похожи на Венеру Боттичелли.

— Возможно, я тоже вдохновляла его. — Лакшми подарила мне боттичеллиевскую улыбку. Она что, шутит? Понять было невозможно. Она прикоснулась настоящим лотосом к вырезанному из камня. Когда лотосы соприкоснулись, я наполовину ожидала увидеть луч света, вспышку молнии или то, что нашептали на ушко Деве Марии в некоей интересной ситуации. Несмотря на мой скептицизм, настроение для этого было самое подходящее.

Внезапно с потолка спрыгнула большая обезьяна-самка. В руках она держала болезненного розово-серого младенца. Что-то хрипло бормоча, она протянула детеныша Лакшми, и та нежно коснулась младенца лотосом. Обезьяна молчала. Детеныш заворочался. Затем мать взвилась вверх, и оба исчезли.

Потрясенная, я задала вопрос, который мог задать только человек, находящийся в состоянии шока от любви, столкновения с чуждой культурой и перепада во времени:

— Вы действительно богиня?

— Вы удивлены?

— Я не религиозна. Мне нравится собирать доказательства существования богов. Это бывает забавно. — Я начала цитировать Декарта, но передумала. Малейшего упоминания о моих любимых французах было достаточно, чтобы Арлен отправилась смотреть телевизор в семейную комнату, как называют ее риэлторы, «в расстроенных чувствах».

— Не думаю, что мы мастера убеждать. — Лакшми попыталась очистить кончиком палки фигуру четырехрукого бога. — И не думаю, что мы забавны.

— Так кто же вы?

— Царица небесная. — Ну что ж, день был вполне подходящим для того, чтобы подобные заявления не казались полным бредом. Обстановка этому способствовала. — И если вы примете нас… — Лакшми сделала паузу и улыбнулась. Ее глаза были такими же светло-дымчатыми, как глаза боттичеллиевской Венеры.

— То что будет?

— Когда век Кали кончится, мы примем вас в Вайкунте. — Лакшми произнесла это так же, как сделала бы Арлен, обещающая добыть пару билетов на модный спектакль «Кварталы Голливуда».

— А когда кончится век Кали? — Я вспомнила о своей миссии репортера. Впрочем, это дело вызывало у меня искренний интерес. Как и у любого другого, оказавшегося на моем месте.

— Когда придет время.

Все обезьяны, находившиеся поблизости, уставились на нас. Неужели они сознавали, что в храме находится богиня? Они неестественно притихли. Я почувствовала неловкость.

Лакшми наконец очистила палкой резное изображение.

— Вот он — Вишну. — Я увидела фигуру молодого человека с четырьмя руками. На нем была корона. — У него в руке ракушка. Видите?

Я тоже поработала палкой.

— Действительно ракушка. Но почему?

— Когда Вишну появился на Земле в восьмой раз, его звали Кришна. Тогда в море жил демон, прятавшийся внутри этой ракушки. Кришна убил его. — Лакшми указала на круглый предмет в другой руке бога. — Это метательное кольцо, оружие. В третьей руке дубинка. А в последней — видите? — такой же лотос, как у меня.

— Почему лотос?

— Когда Вишну спал на водах — из которых родилась не только я, но сама Земля и все живое, — из его пупка вырос лотос. Из лотоса родился Брахма. А Брахма создал мир.

Все это было чересчур даже для человека, немного знакомого не только с довольно путаными религиозными воззрениями Мэри Бейкер-Эдди, но и со взглядами философов семнадцатого-восемнадцатого века, считавших бога продолжением математики. В Беркли я отдала дань проблеме, над которой бились Галилей, Декарт и Паскаль. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что та же самая чистая математика, которая привела Декарта к идее божества, привлекла меня к технике.

— Я думала, что богом-создателем был Вишну.

— Бог — это все. И ничто тоже.

Влюбившись в нее, я была вынуждена сдерживать нетерпение. На это я была мастер.

— С чего, — готовно спросила я, — началась Вселенная?

— До ее создания существовал верховный бог, которого звали Праджапати. Он имел — и имеет — три ипостаси. Брахма — создатель. Вишну — хранитель…

— Где теперь находится Брахма? — Я знала ответ. Но хотела слышать, что скажет Лакшми. Любой вариант индуизма мог стать намеком.

— Он спит. И не пробудится, пока не настанет время заново воссоздать мир.

— А третий бог?

— Третья ипостась единого бога — это Шива, разрушитель. — Лакшми нахмурилась. — Некоторые ставят его выше Вишну.

— А где теперь Шива?

— Здесь… там… всюду. Всегда ждет.

— Чего? — Жаль, что я не успела вымыть голову перед выходом…

Но Лакшми не ответила. Мы снова пересекли разрушенный внутренний дворик. Обезьяны молча следили за нами; среди них была мать с младенцем. Когда мы проходили мимо, она уставилась на Лакшми агатовыми глазами. Глаза детеныша были закрыты. Я не могла сказать, умер он или уснул.

Лакшми протянула руку и коснулась головы большой обезьяны. Я физически ощущала близость длинных клыков к этой белой руке. Но, к моему удивлению, ничего не произошло.

— Это наши друзья, — сказала Лакшми. — Когда Вишну появился на Земле в образе Рамы, он женился на Сите… моей предыдущей инкарнации. Когда царь демонов Равана похитил Ситу, между Рамой и Раваной началась большая война. В этой войне обезьяны бились бок о бок с Рамой, и царь демонов, как всегда, был повержен. С тех пор обезьяны любят нас, а мы любим их. — М-да… А вот Мэри Бейкер-Эдди считала боль, болезни, старость и смерть «ошибками».

Мы вышли из храма. Все вокруг казалось настолько нереальным, что я сначала приняла очень злую обезьяну с желтыми клыками и глазами доктора Ашока за нищего. Затем, поняв свою ошибку, я едва успела избежать укуса в ногу. Когда я ударила злобную обезьяну палкой, то с опозданием поняла, что это действительно безногий нищий.

Мы с Лакшми сели в такси до того, как нас успела линчевать разгневанная группа людей и обезьян. Точнее, две разгневанные группы, потому что обезьянам столпившиеся вокруг люди нравились ничуть не больше, чем людям обезьяны.

В тот странный день меня не любили ни те ни другие.

3

На следующее утро мы с Лакшми поехали в аэропорт Нью-Дели, где она непонятным образом сумела договориться обо мне с властями за какой-нибудь час.

— Я пользуюсь влиянием, — сказала Лакшми. Так оно и было. Джип по разбитой колее отвез нас туда, где хранились и обслуживались частные самолеты.

Там нас ждала дюжина мандали. Большинство составляли белые американцы. Они выглядели очень обычно. Ни одной пары безумных глаз. Но они низко поклонились Лакшми. Хотя она старательно представила меня каждому из мандали, я не запомнила ни одного имени. Меня интересовали только аэропорт, бригада обслуживания и коровы, которые как-то пробрались через изгородь и бродили по полю.

Будучи пилотом, я подняла шум из-за коров на взлетно-посадочной полосе. Но меня никто не слушал. Несколько тысяч лет назад Индия тоже страдала от перенаселения. Перед ее правителями встал вопрос: есть коров или использовать их в сельском хозяйстве? Сельское хозяйство победило. Коров сделали священными животными. Никто не имел права причинять им вред, тем более есть. Корова была первым трактором. Результат? Слишком много людей плюс слишком много коров. Индия стала беднейшей из стран третьего мира и превратилась в макрокосм худших черт, свойственных человеческой расе в прошлом феврале.

Пока дерзкая и невероятно грязная обслуживающая бригада шныряла вокруг, я обшарила «Гаруду» с зубной щеткой (как выразился бы Г. В. Вейс) и обнаружила под брезентом в багажном отделении то, что сначала показалось мне набором батареек, а в действительности представляло собой бомбу с часовым механизмом.

Меня всегда привлекали электрические приборы любого вида, включая те, с помощью которых можно было что-нибудь взорвать. Эта штука имела весьма мудреное устройство и была никак не индийского производства. Я повернулась к бригадиру — маленькому толстенькому человечку с лицом убийцы. Да, есть такое понятие, как лицо убийцы. Достаточно посмотреть в любое зеркало. Направила на него фонарик. Заставила заморгать.

— Что это? — Я протянула ему бомбу. К счастью, я была слишком испугана, чтобы бояться. Иногда такое случается в воздухе, при чрезвычайных обстоятельствах.

— Батарейка, — сказал он. — Запасная батарейка. Очень полезная. В Катманду нет запасных частей. Очень дорогая.

— Не думаю, что она нам понадобится, — улыбнулась я. — Можешь взять ее. — И сунула ему бомбу.

— Нет, нет! — Он был испуган. Это до некоторой степени доказывало, что он был участником заговора. — Нужна батарейка, — сказал он, пятясь.

— Батарейка делает бум-бум, — сказала я и сделала вид, что хочу бросить в него бомбу. Он с воплем вылетел из багажного отделения, и больше мы его не видели.

Я принялась за работу. Зная, что малейшей ошибки будет достаточно, чтобы превратить нас в грязное облако над Нью-Дели, я отключила взрывной механизм. Как видите, ошибки не произошло. Когда я работаю, то думаю только о работе… и Амелии. Когда мне приходится тяжело, я вспоминаю о том, как Амелия летела из Порт-Морсби. Думаю о ее штурмане, Фреде Нунане, который валялся пьяный в задней части самолета. Представляю себе их диалоги. Катастрофа или вынужденная посадка произошла всего несколько часов спустя. Иногда мне кажется, будто я действительно знаю, что именно она сказала, а Фред ответил. Думаю, она разбилась нарочно. У нее было больше силы воли, чем у меня.

Когда я вынесла бомбу из самолета, Лакшми сказала:

— Мы опаздываем. — Я вздрогнула, когда поняла, что на отсоединение и разрядку взрывного устройства ушло больше часа. Наверно, время умеет останавливаться.