Когда ребенок постепенно и скрупулезно исследует язык, все более точно выделяя его характерные черты и постигая принципы его строения, он, согласно Броновскому и Беллуджи, демонстрирует «логическую связь между развитием языка и эволюцией всех человеческих способностей». Ребенок не может даже выучить названия различных окружающих его предметов, пока кто-нибудь не научит его, как, согласно грамматическим правилам, из слов строить фразы. Скорее всего, ребенок будет располагать слова, которые слышит от родителей, руководствуясь набором уже сложившихся в его мозгу правил и представлений об отношениях между словами. «Мы имеем основания думать, – пишут Беллуджи и Броновский, – что маленькие дети, чьи познавательные способности во многих отношениях ограничены, обладают поразительным умением усваивать законы языка, который они слышат, подобно тому как их жизненный опыт формируется (воссоздавая структуру мира) под действием конкретных впечатлений от окружающего. Этот процесс и эта способность характерны не для одного языка, здесь проявляется свойственное всем людям умение выводить общие принципы путем индукции. Сюда относится не только способность запоминать названия, когда этому специально обучают. Гораздо более основополагающе и важно умение ребенка вычленять в языке разнородные структуры, разделять новые для него высказывания на составные части, имеющие отношение к различным аспектам окружающего, и понимать значения этих частей в их новых сочетаниях». Именно это и есть реконституция.

Стараясь глубже изучить способности ребенка, Беллуджи и Броновский сделали попытку проанализировать реконституцию в философском и эволюционном аспектах. Прежде всего они показали, насколько процессы анализа и синтеза необходимы ребенку для понимания даже такого простого предложения, как «стул сломался». Чтобы понять это предложение, ребенок должен знать, что такое «стул», а для этого ему необходимо из знания определенного слова, относящегося к совершенно конкретному стулу, постепенно извлекать представление о феноменологических свойствах, характерных для «стула вообще», что позволит ему понять возникшее в результате синтеза новое предложение. Точно так же ребенок должен проанализировать слово «сломать», отыскивая некоторые сходные ситуации, в которых встречается это слово, и затем определить, какое из значений слова «сломать», предложенных такими ситуациями, подходит к данному стулу. Слова не существуют иначе, чем будучи вовлеченными в определенные взаимоотношения, в которых они становятся понятными, считают авторы[9]. Ребенку, чтобы понять предложение, необходим столь же полный и тщательный индуктивный анализ, как и взрослым. В такой модели языка, по словам Беллуджи и Броновского, «проявляется в миниатюре глубоко заложенная в человеке способность к анализу и мысленным экспериментам с окружающим миром путем разложения его на блоки, которые сохраняются при их перенесении из одного контекста в другой».

Способность человека воспроизводить окружающее, используя символику языка – а фактически и орудия труда, – опирается на другое умение, умение овеществлять свой опыт, то есть «рассматривать отдельно слова, означающие предметы, свойства и действия, и манипулировать этими понятиями так, как если бы они были реальными вещами». Овеществление началось с того, что человек, чтобы выжить, вынужден был отвлечься от сиюминутных задач и начать приспосабливать свое поведение к колоссальным изменениям, вызванным развитием орудий труда.

Для того чтобы абстрагироваться от постоянно меняющихся условий жизни и нужным образом изменить свое поведение, человеку необходима модель реальности, с которой он мог бы экспериментировать. Овеществление – это процесс, с помощью которого человек создает такую модель; она позволяет воссоздавать реальность при помощи символов. Именно это дало человеку возможность приобрести власть над природой, вследствие чего, вероятно, он и распрощался со спокойным существованием в мире животных. «Можно лишь предполагать, – пишут Беллуджи и Броновский, отстаивая эту точку зрения, – что человеческий ум научился представлять реальные предметы по выполняемой ими функции лишь тогда, когда люди начали делать орудия труда, заранее придумав, как они будут ими пользоваться в дальнейшем».

Овеществление символов и процесс анализа, во время которого оперируют этими символами, образуют совместно единый блок. Одно не может существовать без другого. С этой точки зрения попытка определить, знаем ли мы уже название предмета, бессмысленна до тех пор, пока это название само по себе не обретет смысл в предложениях, описывающих определенные взаимоотношения, и в более глубоких процессах познания, нашедших отражение в этих предложениях. Беллуджи и Броновский так убедительно обосновывают взаимосвязь семантики и синтаксиса, что это, казалось бы, должно подрывать основы их критического отношения к Уошо: раз они допускают, что Уошо доступна семантика, то как она может обходиться без синтаксиса? Воистину испытываешь искушение простить им критическое отношение к Уошо во имя той яркой характеристики, которую они дали взаимоотношениям, связывающим язык с мышлением и с изготовлением орудий труда.

Язык и технология

Беллуджи и Броновский попытались пересмотреть данные по обучению Уошо, исходя из того, что способности, необходимые для овладения языком, присущи исключительно человеку и отсутствуют у шимпанзе. Для этого они в первую очередь сосредоточили внимание на фактах, которые, по их мнению, демонстрировали неспособность Уошо понять роль порядка слов в предложении; затем они приписали порядку слов роль не только самого важного проявления языковых способностей, но также и наиболее глубокого проявления индуктивного характера мыслительных процессов человека. Статья в основных чертах представляет собой рассуждение о взаимосвязи между языком и мышлением. Кроме того, уже во вторую очередь Беллуджи и Броновский исследуют характер порядка слов в процессе овладения языком у детей и Уошо, фактически опять же с целью изолировать и обосновать взаимосвязь между языком и мышлением. Они явно не поняли, что их соображения по поводу реконституции могли бы получить более веское подтверждение, если бы они исходили из того, что Уошо доступно понимание роли порядка слов.

Авторы используют понятие реконституции для описания связи между различными проявлениями человеческих возможностей в технологии производства и языке. Человек реконституирует (воссоздает) окружающий его мир двояко: используя орудия труда и символы. Мир овеществляется посредством подстановки соответствующих символических суррогатов для того, чтобы можно было использовать абстрактное мышление. Беллуджи и Броновский постулируют существование такой взаимосвязи между языком и технологией. Однако более полно эта концепция была развита одним антропологом, который относился к способностям Уошо совсем по-другому, нежели Беллуджи и Броновский.

Перемещаемость и реконституция в эволюционной перспективе

Взаимосвязь между языком и технологией часто констатировалась и ранее, но всякий раз при попытках конкретизировать ее оказывалась расплывчатой и ускользающей. Подтвердить существование такой взаимосвязи стало возможным благодаря Уошо. Антрополог Гордон Хьюз попытался использовать эту возможность для обоснования собственной точки зрения на происхождение языка. Он реализовал свое намерение в статье «Однозначное формулирование взаимосвязи между использованием орудий труда, их изготовлением и возникновением языка».

Гордон Хьюз посвятил значительную часть своей жизни проблемам происхождения языка. Кроме всего прочего, к числу его заслуг относится составление исчерпывающей библиографии по происхождению языка. Он очень внимательно отнесся к успехам Уошо в овладении амсленом, поскольку считал, что они свидетельствуют в пользу его теории развития языка у человека. По мнению Хьюза, прежде чем человек овладел устной речью, он пользовался языком жестов – отсюда понятен интерес ученого к Уошо, – и этот язык, вероятно, развивался в связи с использованием и изготовлением доисторическим человеком орудий труда[10]. До самого последнего времени мы довольствовались констатацией существования взаимосвязи между использованием орудий труда и языком на интуитивном уровне; усилий на то, чтобы сделать эту концепцию ясной и недвусмысленной, затрачивалось сравнительно мало. На первый взгляд взаимосвязь между языком и орудиями труда может показаться очевидной, однако мы попадаем в тупик, когда задаемся вопросом, в чем именно она проявляется. Важность установления такой связи станет ясной лишь после того, как удастся четко определить, в чем именно она состоит.

Поскольку восстановить ход предыстории культуры человечества с какой бы то ни было определенностью нельзя, то взаимосвязь между изготовлением орудий и языком может быть понята, во-первых, посредством исследования патологического поведения людей с мозговыми травмами и, во-вторых – в процессе сравнительного изучения поведения других высших млекопитающих. И, разумеется, для грубой проверки различных суждений о последовательности событий в процессе эволюции мы можем воспользоваться биогенетическим законом Геккеля.

При исследовании поведения человека Хьюз обратил особое внимание на ряд захватывающе интересных фактов, подтверждающих предположение о существовании взаимосвязи между языком и технологией: сходное повреждение определенных частей мозга может повлечь за собой неспособность пострадавшего как к последовательному совершению некоторых действий, так и к соблюдению правильного порядка слов в предложениях. Он пишет:

«Ни использование орудий труда, ни использование языка жестов или устной речи в норме не являются изолированными аспектами поведения. Напротив, они служат составными частями более сложных программ действий. Такие программы могут быть разрушены или повреждены при мозговых травмах, и нарушения во владении языком при этом поразительно сходны с дефектами в способности пользоваться инструментами и орудиями труда. Некоторые формы афазии (нарушения речи) носят синтаксический характер: пациент по-прежнему произносит слова или узнает их, но не может связывать их в осмысленные предложения. Точно так же при некоторых формах апраксии[11] у пациента сохраняется способность совершать изолированные двигательные акты, например брать и удерживать предметы в руках, но он испытывает затруднения, когда ему следует составить определенную программу осмысленных действий. Предполагается, что при таком состоянии, известном под названием идеомоторной апраксии, происходит повреждение глубинных мозговых структур, весьма сходных с теми, которые ответственны за планирующие функции языка. Во многих случаях одни и те же повреждения мозга влекут за собой нарушение одновременно и способности к формированию правильных последовательностей из отдельных двигательных актов, и возможности правильного построения предложений из отдельных слов. Можно думать, что эта фундаментальная способность к овладению и использованию сложных и структурированных последовательностей, проявляющаяся в операциях с орудиями труда, в языке жестов, а позднее – в речи, и есть „глубинная структура“ Хомского и что в длительном процессе гоминизации наиболее важным было именно эволюционное развитие такого рода синтаксических способностей, а не отдельные достижения в технологии и овладении языком (курсив мой. – Ю.Л.)»[12].

Эти данные явно свидетельствуют о существовании взаимосвязи между языком и использованием орудий труда, т.е. технологией. Действительно, если взглянуть на современную речь и технологию в целом через призму их тесной связи при организации движений как в жестовой речи, так и при использовании орудий труда, то идея о том, что грамматика обоих процессов заложена в одной и той же части мозга, становится более правдоподобной. Если человек овладел искусством общения с помощью языка жестов, ясно, что та же самая логика может быть использована для манипуляций и орудиями, и словами.

Замечания Хьюза дают не только модель родственности языка и технологии, но и сценарий возникновения языка, который может объяснить эволюционные основы грамматики. Как подчеркивают Беллуджи и Броновский, грамматика делает возможным упорядоченное оперирование символами и в результате обобщения – аналогичные манипуляции с предметами окружающего мира. Реконститутивные свойства грамматики позволяют людям с помощью языка и других символических систем оценить сравнительную важность различных способов поведения, оперируя прототипами или «планами» и не прибегая к непомерным затратам и риску, что было бы неизбежным, если бы такие прототипы испытывались в реальном мире. Ясно, что основная ценность упорядоченного оперирования символами должна состоять в том, что, владея правилами упорядочения таких операций, человек высвобождается в процессе эволюции от гнета своего личного жизненного опыта. Если бы это было не так, то описанные процедуры имели бы лишь небольшое значение для выживания. По сути дела то же самое утверждает и Роджер Браун, обсуждая природу перемещаемости, когда он предполагает, что грамматика развивалась как фундамент суперструктур мыслительных процессов – по мере того, как общение между людьми становилось все в большей степени «перемещаемым», – хотя он и не связывает свою точку зрения с какой-либо программой селективного давления, которая могла бы выдвинуть свойство перемещаемости на первый план. Работа Хьюза также помогает реконструировать такую программу и получить при этом более драматическое представление о значении как реконституции, так и перемещаемости.

Короче говоря, взаимосвязь этих двух свойств может быть суммирована следующим образом: перемещаемость представляет собой временной каркас, позволяющий человеку выйти за рамки контекста и таким образом реконституировать окружающий мир символически и технологически. Этот акт реконституции требует словаря символических суррогатов процессов и свойств окружающего мира, относительно которых становятся смещенными сами мыслительные процессы. Термином «овеществление» (или отчуждение) описывается процесс, посредством которого создается этот суррогатный мир символов. Если мы пойдем дальше и начнем рассуждать о событиях, которые приводят к эволюции суррогатного, смещенного мира, то нам станут ясны причины этой взаимозависимости – именно она и послужила основой достижений Уошо.

Древний человек

Перемещаемость, вероятно, возникла в тот период, когда человек начал изготовлять предметы наподобие специальных палочек из ветки, с которой он перед тем обдирал листья и которую находил идеально приспособленной, например для добывания термитов. В наше время дикие шимпанзе, исследуя термитники, используют для этой цели подходящие палочки, и вполне возможно, что прутик для добывания термитов был вообще одним из первых орудий, применявшихся древним человеком. Первый такой прутик был использован, вероятно, чисто интуитивно. Затем, вместо того чтобы положиться на природу и довольствоваться лишь теми прутиками, которые попадались на пути, древний человек постепенно начинает сам их изготовлять по образцу тех, которые ему раньше попадались чисто случайно. Мы можем лишь строить умозрительные гипотезы относительно радикальных изменений, произошедших в жизни древнего человека в результате давления естественного отбора, который привел человека к решению узурпировать своими действиями прерогативы природы и закрепил это решение. Ясно, что давление отбора, вызвавшее этот акт узурпации, действовало в течение длительного времени; более того, его интенсивность, вероятно, увеличивалась, поскольку, совершенствуясь на протяжении веков и тысячелетий, человек развивал в себе способность контролировать движения своих рук и как следствие этого – изменять окружающий его мир. Как только действия по изготовлению орудий труда стали более сложными, тотчас давление отбора на человека побудило его абстрагироваться от тирании эмоций и обстоятельств текущего момента. Степень абстрагирования все увеличивалась, и в результате логика, уже обеспечившая успехи человека в контролировании собственных движений, равно как и абстрактные свойства объектов, с которыми он имел дело, стали постепенно отделяться как нечто самостоятельное от нерасчлененных впечатлений, доставляемых в мозг органами чувств. Аналогичным образом постепенно создались элементы органичной системы символов и логика, которые, развиваясь в результате отчуждения человека от текущих событий и сиюминутного положения в пространстве и стимулируя эту способность к перемещаемости далее, постепенно совершенствовали наше умение направлять свои желания на изменение окружающего мира.

Ключом для обретения способности создавать план действий стала перемещаемость, которая дала людям возможность отделять себя от потребностей, лишений и забав быстротечного момента – иными словами, возможность быть немного менее эмоциональными. Лишь освобожденный от необходимости немедленно утолять возникший аппетит или реагировать на чувство страха человек оказался в состоянии составлять план действий. Сначала одна и та же последовательность движений могла служить и целям изготовления орудий, и выполнению коммуникативных функций; в результате одна и та же грамматика могла связывать отдельные движения в последовательности – как «технологические», так и «лингвистические». Аналогичным образом первоначальные требования к перемещаемости могли быть минимальными, однако по мере того как человек продвигался от изготовления палочек для ловли термитов к более сложным и изощренным приспособлениям и орудиям труда, требования к перемещаемости возрастали. Наконец, необходимость культурной преемственности в использовании орудий труда породила давление в пользу разработки системы, специализированной именно для этого типа коммуникации.

Представить себе, чтобы человек вначале овладел языком, а затем в результате этого научился изготовлять орудия труда, невозможно; скорее, язык развивался для того, чтобы совершенствовать и наилучшим образом использовать возможности, заложенные в употреблении орудий труда. Естественно предположить, что, подобно тому как ограничен был набор использовавшихся человеком орудий, точно так же ограничен был и словарь его древнего языка. Хьюз заметил, что шесть слов или шесть орудий должны были применяться не в шести, а в гораздо большем числе ситуаций; возможно, что самые первые орудия труда, так же как и самые первые слова, отражают некоторый промежуточный этап в эволюции познавательных способностей человека, что-то вроде сенсомоторной стадии развития интеллекта, на которой дети упрощенно-грубо воспринимают окружающий их мир (первый уровень, по терминологии Брауна). Подобно тому как древний человек сначала выделял полезные для своей деятельности, а затем уже абстрактные свойства предметов, с которыми он сталкивался в природе, маленький ребенок, очевидно, постепенно абстрагирует, отчуждает и уточняет смысл слов или жестов, используемых для обозначения этих предметов.

Мы вправе предположить, что наименование орудий труда отражает тот уровень аналитической утонченности, который потребовался для создания самого орудия, когда события сложились таким образом, что древний человек оказался перед необходимостью присвоить данному орудию определенное наименование. Так, например, если губка используется исключительно для того, чтобы подтирать капли пролитой крови, то следует ожидать, что ее наименование будет отражать лишь это конкретное ее применение, а не такое общее свойство, как способность всасывать жидкость; однако если с развитием культуры внимание будет обращено на это общее ее свойство, то вполне возможно, что язык окажется в состоянии отразить результат такого анализа. Можно предположить, что в процессе развития аналитических способностей современный ребенок также проходит в сжатой форме подобные промежуточные стадии, и концепция, согласно которой первые его предложения отражают сенсомоторный, а не планирующий интеллект, подразумевает именно эту идею.

Наконец, необходимо заметить, что обретение человеком способности изготовлять орудия труда, использовать нечто, называемое нами «языком», а также анализировать реальность – все это потребовало не нескольких быстротечных поколений, а развивалось постепенно, хотя, вероятно, и в нарастающем темпе. Возраст древнейших каменных орудий датируется 2,6 миллиона лет. Хьюз подчеркивает, что если к 100 000-ному году до нашей эры язык развился до такой степени, что используемый человеком словарь составлял тысячу слов, и развитие шло по экспоненте, то это означает, что в начальный период каждое слово добавлялось к словарю раз в 10 000 лет. Такой темп, по словам Хьюза, трудно назвать «головокружительным».

На основе представления о взаимозависимости языка и технологии понятия перемещаемости и реконституции могут быть осмыслены в терминах их физических, а не абстрактных свойств. Реконституция описывает акт манипуляций с предметами окружающего мира; перемещаемость означает обособление от непрерывного потока стимулов и реакций на них, делающее возможными такие манипуляции. (Беллуджи и Броновский правильно описывают перемещаемость как свойство поведения, видя в реконституции лишь логический процесс. Представив себе древнего человека, изготавливающего орудия труда, мы можем заметить, что реконституцию тоже можно рассматривать как поведение). С этой точки зрения, позволяющей считать и логику языка, и логику поведения проистекающими из общих корней, из способности упорядоченно программировать последовательности двигательных актов, достижения Уошо уже не представляются столь поразительными.

Известно, что живущие на воле шимпанзе используют найденные ими предметы в качестве орудий и даже изготовляют примитивные инструменты. Джейн Гудолл заметила, например, что шимпанзе, обитающие в заповеднике Гомбе-Стрим, прежде чем просовывать ветку в отверстия термитников, очищали ее от листьев. Она наблюдала также, как шимпанзе используют листья в качестве своеобразной тряпки. В одном из таких случаев шимпанзе комком пережеванных листьев собирал остатки мозга с внутренней поверхности черепа павианьего детеныша, пойманного и убитого шимпанзе во время их коллективной охоты. В неволе программы тренировок могут развить познавательные и двигательные способности обезьян до гораздо более высокой степени, чем это известно сейчас из ограниченного числа наблюдений в природных условиях. Это обстоятельство продемонстрировала Вики, хотя она и не смогла научиться разговаривать.

Для Вики, шимпанзе, которая относила себя к людям, а своего отца – к животным, развитие способности различать всевозможные предметы стало составной частью общего развития ее познавательных способностей. Хотя Кейту Хейзу и Кэтрин Ниссэн с трудом удалось обучить Вики всего лишь семи словам, она в то же время в умении открывать всевозможные запоры проявила способности, сравнимые со способностями детей ее возраста, и могла различать такие «абстрактные» категории, как цвет, форму, возраст и завершенность. Кроме того, она могла рассортировать набор картинок, руководствуясь одновременно несколькими различными критериями, и, не поддаваясь отчаянию после серии неудач, научилась манипулировать последовательностями из шести действий, в которых для того, чтобы получить мяч, следовало потянуть за три разные веревки. Еще в двадцатых годах исследователи наблюдали, как содержавшиеся в неволе шимпанзе, чтобы достать высоко подвешенный или спрятанный фрукт, ставили ящики один на другой, использовали палки, открывали щеколды и т.п.

Задачи по использованию различных инструментов, пишут Хейз и Ниссан, позволяют увидеть у шимпанзе процесс накопления опыта в развитии способности к рассуждениям, а также умение понимать ситуацию в целом (инсайт, или прозрение) и способность освободиться от стереотипа. Подводя итог описанию таких способностей, они цитируют пионеров зоопсихологии Майера и Шнейрла: «Накапливаемый опыт перестает пополнять набор возможных реакций, но вместо этого пополняет набор данных, на базе которого могут формироваться качественно новые реакции. Такая способность возникает у животных после определенного курса обучения и делает возможным почти неограниченное усложнение реакции на внешние стимулы».

Теперь должно быть ясно, что отношение животного к предшествующему опыту зависит от свойства перемещаемости, поскольку целенаправленно изменить свое поведение животное может лишь в том случае, если оно способно отстраниться от реакции, провоцируемой сиюминутным стимулом. Кроме того, когда животное привлекает предшествующий опыт для пополнения запаса данных, на базе которых складываются новые структуры поведения, оно обнаруживает свойство реконституции. Цитата из Шнейрла и Майера призвана подчеркнуть, что, по мнению этих авторов, животное расчленяет свой предшествующий опыт на единицы типа отдельных фактов, в результате чего предшествующий опыт как бы перестает быть самим собой и обретает форму, пригодную для дальнейшего использования.

Вики действительно испытывала определенные трудности в различении чисел после некоторого порогового значения (пять, шесть и далее) и в конце концов отказалась работать с задачами, включавшими последовательные дергания за несколько веревочек. Поскольку она сталкивалась также с огромными трудностями при изучении языка, Хейз и Ниссэн не устояли против искушения заключить, что понимание и чисел, и последовательностей оказалось для Вики одинаково трудным в силу того, что обе эти процедуры связаны со способностью (или базируются на способности), необходимой и для овладения языком. Пример Уошо должен опровергнуть эту точку зрения. Однако в свете достигнутых Уошо результатов, а также вышеизложенного критического обсуждения способностей, общих для использования орудий и для овладения языком, можно было бы задним числом ожидать, что Хейз и Ниссэн удивятся, почему такое животное, как Вики, столь хорошо управляющее движениями своих рук, оказалось неспособным обучиться даже зачаткам языка.

Вероятно, это удивление скорее всего могло бы быть оправданным, если бы два упомянутых психолога не отделяли бы столь явно овладение речью от тех задач, которые они ставили перед Вики. Если бы Хейз и Ниссэн вели свои исследования в рамках культуры глухонемых, пользующихся амсленом, то они, естественно, попытались бы обучить Вики языку жестов и в результате обнаружили бы отсутствие разрыва между языковыми способностями и способностью решать абстрактные проблемы. В этом случае никто бы и не заподозрил существования такого разрыва. Взаимосвязь между манипулированием пальцами при использовании и орудий труда, и языка жестов поистине бросается в глаза, тогда как овладение устной речью может представляться непосвященному способностью, совершенно независящей от высших мозговых функций.

Предприняв попытку обучить обезьян языку жестов, Гарднеры развивали присущую шимпанзе особенность, которая была обнаружена и исследовалась с другими целями уже несколько десятков лет. Если действительно существует взаимосвязь между языком и планирующим мышлением, как это утверждают Беллуджи, Броновский, Браун и другие авторитеты, то тогда нелогично восхищаться способностью человекообразных обезьян решать сложные задачи и обнаруживать зачатки концептуального мышления и в то же время обрекать их на неспособность к лингвистическим проявлениям тех же самых качеств. Это в особенности справедливо в отношении языка жестов, который связан со способностью иерархически организовывать движения рук, что, как теперь хорошо известно, шимпанзе прекрасно умеют делать, выполняя нелингвистические задачи.

Краткий эволюционный взгляд на язык жестов

Именно взаимосвязь между движениями, используемыми в языке жестов, с одной стороны, и при изготовлении и использовании орудий – с другой, привела Гордона Хьюза и других специалистов к убеждению, что язык жестов предшествовал развитию устной речи. Как подчеркивает Хьюз, «визуальные, кинестетические и познавательные возможности, используемые при изготовлении и употреблении орудий, являются практически теми же самыми, которых требует язык жестов. С другой стороны, овладение речью, использующей голосовой и слуховой каналы, предполагает преодоление определенного неврологического барьера… (а именно – организации связей между визуальными стимулами и звуками)». Иными словами, после того как человек был вынужден научиться целенаправленно манипулировать руками, чтобы изготавливать орудия труда, в связи с чем и возникло давление отбора в пользу целенаправленных коммуникаций, естественно было ожидать, что человек использует для этого ту же самую свою способность программировать последовательности двигательных актов.

Хотя язык жестов был хорошо приспособлен для молчаливого общения на больших расстояниях во время охоты, он имел и свои ограничения. Ограничено было общение в темноте. Язык полностью занимал руки, так что «говорящий» не мог одновременно делать ничего другого. Как подчеркивает Хьюз, в большинстве жестовых языков словарь насчитывает от 1500 до 2000 знаков – много меньше, чем их содержится в словаре устного языка. Усвоить даже такое число знаков – задача, чудовищно трудная до тех пор, пока язык не «альфабетизирован», то есть слова не составлены из ограниченного числа исходных единиц, или черем. Под жестким давлением отбора, определяемого развитием культуры, постепенно становившейся все более всеобъемлющей и разнообразной, человеческий язык вполне мог перейти от визуально-жестикуляторной системы к вокально-слуховой.

Хотя развитие коммуникации шло, вероятно, в направлении от языка жестов к устной речи, Хьюз утверждает, что некоторые аспекты визуально-жестикуляторного канала связи продолжают использоваться и сейчас. К началу палеолита человек уже исчерпал первые преимущества языка жестов и довел его развитие до естественного предела; тем не менее, по мере того как расцветала устная речь, некоторые эстетические и технологические преимущества старого визуально-жестикуляторного канала продолжали сохраняться. Хьюз называет искусство верхнего палеолита «застывшими жестами» и указывает на то, что древнеегипетские и китайские иероглифы связаны с многочисленными жестикуляторными представлениями. Итак, прежде чем устная речь была закодирована в форме надписей, человек преодолевал эфемерность языка, закрепляя его в жестах.

По мере того как речь все более отдалялась от своих технологических и жестикуляторных корней, визуально-жестикуляторный и вокально-слуховой каналы связи, утверждает Хьюз, поделили между собой различные функции. «Старый визуально-жестикуляторный канал стал предпочтительным способом коммуникации в таких передовых областях, как высшая математика, физика, химия, биология, а также в других науках и технологических отраслях. Он используется в общеизвестной форме алгебраических символов, структурных формул молекул, потоковых диаграмм, карт, символической логики, электрических схем и всевозможными другими способами для представления сложных структур, описания которых выходят далеко за рамки возможностей линейно-упорядоченной последовательности звуков речи. Вокально-слуховой канал продолжает удовлетворять потребность в непосредственном индивидуальном, личном общении, а также используется в пении, поэзии, драме, религиозных ритуалах и бурных политических дискуссиях». Короче говоря, комбинированная визуально-слуховая коммуникация оказывается предпочтительной всюду, где язык и технология сливаются в некое неразрывное целое.

Существуют данные, подтверждающие точку зрения Хьюза, согласно которой язык жестов предшествовал устной речи. Реконструкции надгортанных структур (органов, необходимых для произнесения согласных и гласных звуков) неандертальцев, проделанные Филипом Либерменом и Эдмундом Крелином, привели их к убеждению, что неандертальцы, наши непосредственные предки, были не в состоянии произносить полный набор звуков, доступных современному человеку[13]. Они высказывают гипотезу, что такая ограниченность могла привести к гибели неандертальцев в конкуренции с их много лучше артикулировавшими соседями-кроманьонцами. Они также обращают внимание на то, что гортань и полость рта новорожденного ребенка более сходны с таковыми у неандертальца, чем у современного взрослого человека, и это может служить еще одним свидетельством сравнительно недавнего в эволюционном смысле возникновения речи. И глухонемые от рождения дети, и шимпанзе обучаются своему первому осмысленному жесту задолго до того, как нормальные дети произносят свое первое слово. Вот еще одно подтверждение, что и филогенетически, и онтогенетически мы овладевали языком жестов до того, как успевали освоить речь.

Исследований естественных языков жестов, в частности тех, которыми пользовались североамериканские индейцы, аборигены Австралии и некоторые другие народы, к сожалению, немного; однако антрополог Глен Мак-Брайд, ссылаясь на мнение Ла Монт Веста, пишет, что в этих языках используются те же синтаксические формы, что и в других человеческих языках. Если это действительно так, то, как полагает Мак-Брайд, «разумная эволюционная гипотеза состоит в том, что глубинные структуры современного языка тесно связаны с аналогичными структурами естественных языков жестов». Эта идея перекликается с представлением Хьюза о том, что «глубинные структуры» представляют собой грамматику, которая при своем первом эволюционном появлении позволила людям организовывать последовательности двигательных актов. В рамках этой же схемы «порождающая грамматика» Хомского в действительности может отражать переход в процессе эволюции из русла жестикуляторного языка к речи.

Данные относительно Уошо также подтверждают теорию Хьюза. Лишенная дара речи, она все-таки смогла далеко продвинуться в овладении языком жестов. Уошо и другие шимпанзе обладают примерно тем же объемом мозга, что и австралопитеки, наши древнейшие предки из числа гоминид. Хотя предпринятые попытки реконструкции голосового аппарата австралопитека показали, что говорить он не мог, в свете достижений Уошо нет причин не допустить, что он обладал способностью к зачаткам языка жестов. Хьюз отмечает, что австралопитеки были на голову выше шимпанзе в отношении изготовления орудий (если не принимать во внимание успехи, достигаемые шимпанзе в неволе). Изготовление орудий труда австралопитеком представляется даже еще более правдоподобным, чем использование им какого-либо типа планирующего языка. И, как считает Хьюз, если он был лишен голосового аппарата и возможностей управлять речью, то скорее всего для коммуникаций он использовал те же органы, которыми он целенаправленно изготовлял орудия – то есть руки.

С точки зрения Хьюза достижения Уошо не только не угрожают человеку, но дают ему возможность лучше понять самого себя и заполнить пробелы в далеко не полном сценарии эволюционного развития нашего языка. Если бережливая природа при реализации первых попыток человека к планированию в области технологии и языка использовала сначала лишь его руки и только позднее, когда нагрузка на руки стала чрезмерной, коммуникативные функции были переданы вокально-слуховому каналу, то Уошо можно рассматривать как иллюстрацию некоторого промежуточного, предшествующего появлению речи уровня в развитии способностей к планированию. В рамках «сценария» Хьюза у Уошо есть своя роль, которая практически отсутствует в жестких рамках концепции, развиваемой Беллуджи, Броновским и Брауном, цель которой – изолировать поведение Уошо от любых типов поведения, считающихся присущими исключительно человеку. Их концепция оставляет без ответа многие вопросы: как Уошо может воспринимать слова-жесты в качестве символов, не понимая принципов, связывающих символы между собой? Как шимпанзе могут проявлять высокий интеллект, решая абстрактные задачи, и в то же время не обладать соразмерной способностью объединять слова в примитивные конструкции? В рамках этих представлений достижения Уошо скорее затемняют общую картину, нежели проливают на нее свет. Дело обстоит совершенно противоположным образом, если справедлива точка зрения Хьюза.

Я попытался здесь суммировать взгляды наиболее убежденных критиков и при этом сосредоточить внимание на том, что считается самыми существенными чертами, отличающими язык от различных форм коммуникации у животных. Для Беллуджи, Броновского и Брауна цитадель человеческой природы зиждется на способности реконституировать символы, смещенные в пространстве и во времени относительно вызвавших их событий в окружающем мире, а лингвистическим проявлением такой способности считается порядок слов в предложении. Другие критики, такие, как Добржанский, ссылаясь на эти критические замечания, основанные на определенном представлении о роли порядка слов, формируют свое собственное отрицательное отношение к достижениям Уошо. Однако уже беглое знакомство с языком жестов обнаруживает существенные различия между ним и речью, отчего язык жестов не перестает быть языком. Он не сводится просто к переводу с речи. Оба языка обладают различными адаптивными функциями; на общение посредством этих языков накладываются неодинаковые ограничения: язык жестов носит более телеграфный характер, он менее избыточен, и, что наиболее важно, различна грамматика этих языков. Порядок слов в английском языке, обозначающий определенные синтаксические отношения, может не иметь того же значения в амслене. Беллуджи и Броновский не знали этого, когда писали свою статью для Science, поскольку в то время, как впоследствии признала сама Беллуджи, они имели очень слабое представление об амслене. В письме к Футсу Беллуджи говорит: «И в конце концов, всех нас, писавших о порядке слов в предложении и о его структурном смысле, следовало бы по меньшей мере заставить съесть все нами написанное».

После этих критических замечаний сомнительными стали выглядеть не способности Уошо, но все традиционные концепции языка. Уошо представляет собой глубокую аномалию для устоявшейся модели, определяющей поведение животных и человека. В результате энергия, потраченная на попытку включить поведение Уошо в рамки этой модели, обернулась неожиданными последствиями и вызвала потрясение самих основ наших представлений о языке в целом.

Роджер Футс делит аргументы об уникальности человеческого языка на две основные группы: «анкетный» и структурально-физиологический подходы. Критики, использующие анкетный подход (Беллуджи и Броновский), утверждают, что шимпанзе не пользуется языком, поскольку эти животные, которым подчас трудно отказать в свойстве семантичности, не обладают такими, например, признаками, как реконституция. Сторонники структурально-физиологического подхода (Ленненберг и Хомский) утверждают, что языком обладает только человек, поскольку только человек располагает нервной системой, необходимой для создания и освоения языка. Поясняя суть этих подходов, Футс пытается представить себе, как можно было бы их использовать при решении вопроса, являются ли кадиллак и фольксваген автомобилями. Сравнивая кадиллак и фольксваген, физиолог-структуралист смог бы утверждать, что фольксваген не является автомобилем, поскольку у него нет радиатора. «Анкетчик» согласился бы с этим заключением, но его рассуждение состояло бы в том, что у фольксвагена нет четырех дверей, усилителя рулевого управления и автоматически устанавливающихся передних сидений. При обоих подходах рассматриваются различия, а не общие свойства, и ни один из судей не заглянул под капот. Оба основывали свои рассуждения о присущей кадиллаку уникальности (или уникальности, присущей языку) на эмпирически неопровержимом принципе, согласно которому не существует данных в пользу противоположной точки зрения. Цель Гарднеров и Футса состояла как раз в сборе таких данных. Эти данные всегда существовали; Гарднеры и Футс просто были первыми исследователями, действительно занявшимися их поисками. Утверждается, что нервная организация шимпанзе недостаточна для овладения языком; однако фактически никто не занимался исследованием соответствующих участков мозга шимпанзе.

Футс и Гарднеры не могут сказать, существуют ли в мозге шимпанзе участки, ответственные за пользование языком, подобно тому как это обстоит у человека; это занятие для невролога, и именно в этом направлении собирается работать доктор Норман Гешвинд. Но Футс может исследовать способности шимпанзе, пользуясь некоторым приемлемым списком общих свойств, характеризующих собой язык. Этим он и собирается заняться в следующей серии экспериментов.

Первые работы Гарднеров с Уошо были новаторскими. Ученые разработали приемы, с помощью которых человеку удалось установить двустороннее общение с представителями другого вида. Однако причина блестящего успеха состояла в том, что исследователи сумели отрешиться от распространенного предрассудка, согласно которому язык и речь – это одно и то же; их рассуждения являются скорее свидетельством здравого смысла, чем проявлением гениальности. Обнаружение способа «заговорить» с шимпанзе было результатом убежденности в том, что это возможно, а также попыток найти пути для решения практических проблем, оказавшихся камнем преткновения в предыдущих попытках обучить шимпанзе разговаривать. Можно лишь удивляться, почему все это не было сделано раньше.

Одна из причин парадокса стала ясна в результате анализа многочисленных критических замечаний, в основе которых лежат различные подходы: большинство исследователей делали ставку на то, чтобы доказать, что животные не могут обладать языком, вместо того чтобы попытаться продемонстрировать обратное. Поэтому, когда результаты экспериментов с Уошо впервые получили огласку, они были восприняты как угроза, а не как новое направление исследований. В действительности, если Уошо – это единственный шимпанзе, способный использовать амслен, то на него можно было бы не обращать внимания как на досадную аномалию. Но после того, как один шимпанзе проник в храм языка, за ним быстро последовали другие и час от часу становилось все труднее выгнать их оттуда.

В Институте по изучению приматов в настоящее время живет с десяток шимпанзе, в той или иной мере владеющих амсленом. Футс начинает расширять и видоизменять первые эксперименты, проведенные с Уошо. Хотелось бы думать, что критические замечания в адрес этих экспериментов дадут некоторые отправные точки для его новой работы, а критики используют успехи Уошо, чтобы сфокусировать внимание на некоторых фундаментальных лингвистических способностях, исследование которых Футс мог бы поставить теперь своей целью. К сожалению, критики сосредоточили свое внимание на глубоком беспокойстве, вызванном идеей, что шимпанзе может оказаться способным владеть языком. В результате Футс вынужден, по существу, начинать все сначала, используя успехи Уошо в качестве фундамента для построения нового взгляда на язык, а не опираться на них для совершенствования старых точек зрения.

5. ИНСТИТУТ ПО ИЗУЧЕНИЮ ПРИМАТОВ

Высоко в ветвях тополя на покрытом буйной растительностью лесистом острове сидят три гиббона. Ловкие акробаты ежедневно со свистом проносятся сквозь листву, чтобы собраться на этот совет старейшин, призванный заслушать свидетельские показания и вынести решения по бурным спорам в колонии молодых крикливых шимпанзе внизу, на соседнем острове. Здесь густозеленые тополя и ивы, там, у шимпанзе, растительность скудная и низкорослая. Темная африканская хижина, представляющая собой нечто вроде общежития для обезьян, возвышается в самом центре их территории. Вместо тополей только высокие жерди; шимпанзе иногда взбираются на них и надолго застывают в полной неподвижности. Компания гиббонов, если бы она посвятила себя наблюдениям за жизнью обитателей соседнего острова, была бы озадачена, увидев странные действия, которым время от времени предаются те или иные шимпанзе. Так, одна обезьяна сложно жестикулирует, обращаясь к другой, иногда касается ее груди, проводит пальцем по ее ладони. В ответ другая, к которой обращены эти жесты, начинает возиться с первой или щекотать ее. Внимательный гиббон мог бы заметить, что наиболее часто к этому странному способу общения прибегает самый крупный из молодых шимпанзе, который, судя по всему, оказывает покровительство остальным, более молодым и мелким. Эта обезьяна и есть Уошо. Жесты, разумеется, производятся на амслене.

Уошо попала в неволю в раннем детстве и выросла среди людей. На протяжении всего периода воспитания она была совершенно изолирована от собратьев и возвратилась в их общество много позднее. Хотя воспитание Уошо в конечном счете было направлено только на формирование ее собственного поведения, перевод из Невады в Оклахому не был случайным. Приведенный несколько выше отчет о минибеседе был одним из первых результатов этого мероприятия. Уошо должна была стать эмиссаром людей к обезьянам, обезьяньим Прометеем, который, как можно было надеяться, вдохновит группу специально отобранных шимпанзе использовать амслен не только в общении с людьми, но и в повседневном общении между собой. Подражая процессу эволюции, приведшему к возникновению языка у человека, мы могли бы несравненно усилить давление отбора и попытаться взлелеять употребление языка в сообществе наших ближайших сородичей.

Остров шимпанзе Института по изучению приматов

В огромном царстве не умеющих разговаривать животных остров шимпанзе оказался зародышем мира, в котором животные могут разговаривать.

Место этих экспериментов называется Институтом по изучению приматов. Это любопытное место. В настоящее время институт связан с Университетом штата Оклахома в Нормане, но своему возникновению он обязан главным образом энергии доктора Уильяма Леммона, бородатого физиолога-клинициста, который создал институт, пропагандировал его деятельность, а в настоящее время руководит им. Территория института представляет собой часть фермы Леммона, которую он постепенно превратил в учреждение, наилучшим образом приспособленное для изучения и разведения различных приматов. У института две основные цели: во-первых, изучение социального поведения шимпанзе при различных условиях их содержания и размножения в неволе – с тем чтобы достичь лучшего понимания повадок шимпанзе, а возможно, и лучшего понимания механизмов поведения человека; во-вторых, посредством искусственного разведения увеличить шансы шимпанзе как биологического вида на выживание в тот период, когда их существованию в природе угрожает смертельная опасность. С точки зрения интересов грядущих поколений эта вторая цель уже сама по себе могла бы полностью оправдать деятельность института. Шимпанзе редко размножаются в неволе, так что поразительные успехи института в деле разведения этих обезьян свидетельствуют о том, что это поистине гостеприимное место для них. Непосредственное окружение шимпанзе меняется в зависимости от возраста животных и характера исследований.

Колония взрослых шимпанзе обитает в бетонном сооружении, состоящем из семи смежных комнат, соединенных между собой выдвижными дверьми. Каждая из комнат может быть изолирована от остальных. Одни комнаты соединяются с наружными клетками, другие – с большой проволочной клеткой на крыше дома. Гости могут прогуливаться между клетками и поверх них по специальным дорожкам, но те ужасные испытания, которым подвергаются неофиты, вступающие в тайные общества, – сущие пустяки по сравнению с переживаниями посетителя дома шимпанзе.

Роджер Футс повел меня осмотреть это сложное сооружение сразу, как я приехал в Оклахому. Я заранее надел рабочий комбинезон и куртку, предвидя любимое развлечение взрослых шимпанзе – привычку бросать в пришельцев экскрементами. Для обезьян это кульминация угрожающего поведения, которое призвано запугать чужака. Но поскольку решетка, отделяющая шимпанзе от пришельца, устраняет реальную опасность, раздосадованные шимпанзе швыряются фекалиями, чтобы лучше донести до визитера смысл своих намерений.

Входя в здание вивария, мы с Роджером обсуждали это новшество в поведении шимпанзе, стараясь болтать как можно более непринужденно, чтобы создать впечатление, что я не новичок, а давний сотрудник института. Наша уловка действовала примерно секунд двадцать, пока двое подростков, Себастьен и Бурри, не выглянули полюбопытствовать, кто это пришел.

Себастьен, Бурри и остальные члены колонии взрослых шимпанзе специально не обучались языку, хотя доминирующий самец Пан усвоил несколько знаков, общаясь с владеющими амсленом людьми, а другой взрослый самец, Мэнни, перенял кое-что от Уошо. Кроме них к взрослым членам мужского населения колонии еще относился Мелвин, самок же звали Венди, Мона, Каролина и Пампи. Пампи в 1968 году стала матерью первого родившегося в стенах института детеныша. С тех пор потомством обзавелись все самки колонии.

Именно Себастьен, оправившись от шока, вызванного моим наглым вторжением, раскусил нашу уловку. Он вскочил на решетку пола и, держась за проволоку, издал ряд пронзительных воплей. Затем он бросился на нас, колотя на бегу кулаками по стенкам клетки и что-то подбирая с пола.

– Берегись, – закричал Роджер.

Я быстро присел.

Хлоп! Что-то шмякнулось о стену в том месте, где мгновение назад была моя голова. То ли Себастьен, то ли Бурри – не скажу точно, кто именно, – угодил мне, как я потом обнаружил, прямо в левое плечо. Пока я чистился, Роджер заметил, что эти создания редко промахиваются дважды. Себастьен взбудоражил всю колонию, и мы с Роджером заканчивали обход здания под непрерывным обстрелом. Я особенно не противился: уже причастившись, я больше интересовался самими шимпанзе и их демонстрациями, чем тем, какие дивиденды могут достаться мне в роли козла отпущения.

Наше представление о шимпанзе складывается в основном по впечатлениям от детенышей этих обезьян, часто выступающих в кабаре и цирках. В результате человек склонен воспринимать шимпанзе как уменьшенную карикатуру на себя. Такое представление полностью разрушается, когда доведется познакомиться со взрослым самцом шимпанзе; сразу начинаешь понимать, почему дрессировщики предпочитают работать с детенышами. На воле вес взрослых самцов достигает 70 килограммов, в неволе они могут быть еще крупнее. Пан, например, весит около 90 килограммов. Это много, но вес и размер животного не дают полного представления о силе шимпанзе. Со взрослым самцом шимпанзе не мог бы помериться силами ни один человек. Футс говорит, что при равном весе шимпанзе примерно в три-пять раз сильнее человека, а если сравнивать только силу рук, то и во все восемь.

Взрослые шимпанзе очень привязчивы, но в то же время они легко возбудимы, и именно с этого начинаются проблемы для всех, кому приходится иметь с ними дело. Сообщество шимпанзе характеризуется в высшей степени ритуализованными социальными взаимодействиями, включающими в числе прочего позы угрозы и подчинения. Тут много от «бури и натиска», но избыток энергии редко приводит к проявлениям жестокости и «членовредительству», поскольку взаимоотношения ритуализованы, а каждый шимпанзе столь же упрям, сколь и уступчив, как и любой другой в его окружении. Человек в создающихся ситуациях оказывается не столь тверд или уступчив, и существует риск, что возбужденный шимпанзе может покалечить его. Более того, обычное для человека поведение, которым он пытается иногда выразить дружественные чувства, для шимпанзе является выражением агрессивности. Вертикальное положение – это поза агрессии, улыбка обозначает страх. Стоящий в дверях и улыбающийся человек представляет для шимпанзе чудовищную смесь проявления агрессивности и беззащитности, что почти неизбежно провоцирует угрозу, а то и нападение.

Сотрудники института хорошо осведомлены об этих особенностях поведения шимпанзе. Когда однажды Пан, обнаружив свою клетку незапертой, вышел прогуляться, Сью Сэвидж, ассистентка, тут же рухнула на землю в позе подчинения, и шимпанзе, приблизившись, проявил снисходительность. Как милостивый правитель, он ободряюще погладил ее и продолжил свою прогулку. За год до того Сью, проявив недостаточную бдительность в обществе шимпанзе, лишилась фаланги пальца, на этот раз благодаря молниеносной находчивости она убереглась от возможности получить более серьезное увечье.

Тем не менее при всей своей мощи шимпанзе видят в Роджере Футсе и докторе Леммоне доминирующих особей. Уошо, например, много сильнее Роджера; однако, она не только признает его превосходство, но и неподдельно пугается, когда он сердится. И причина тут не в том, что она переоценивает его силу, – Роджер заметил, что, борясь с ним, Уошо бывает гораздо осторожнее, чем когда она возится с другими шимпанзе. Эта ее осторожность связана скорее с уважением и привязанностью, которую испытывает любое социальное животное к старшему члену сообщества, опекающему и заботящемуся о всех остальных.

До недавнего времени Футс жил по соседству с Уэйном Уэлсом, олимпийским чемпионом 1972 года по вольной борьбе. При весе в 73 килограмма Уэлс, человек очень ловкий и сильный, лучше кого бы то ни было в мире владеет стилем борьбы, наиболее подходящим для того, чтобы иметь дело с шимпанзе. Некоторое время Роджера занимала мысль пригласить Уэлса в институт поиграть с шимпанзе, чтобы посмотреть, как они воспримут его, более других людей сравнимого с ними в силе. Однажды Футс и Уэлс обсудили эту идею, и Уэлс уклонился от приглашения. Он решил, что шимпанзе, не зная правил борьбы, может повести себя неконтролируемым образом и покалечить самого себя или его. Осмотрительность, проявленная олимпийским чемпионом, делает еще более впечатляющим мужество таких людей, как Джейн Гудолл, которая постоянно живет среди диких шимпанзе.

Перепачканные, мы с Футсом покинули корпус для взрослых шимпанзе. Дом доктора Леммона, неопределенный по форме, одним крылом примыкал к корпусу, где содержались шимпанзе, другое – выходило на главный двор фермы, окруженный навесами и клетками.

Кроме шимпанзе в институте живет множество других животных. Сразу же за двором на лугу под сенью дубов находится комплекс открытых вольер со свинохвостыми и медвежьими макаками. Среди хозяйственных построек и амбаров, опоясывающих двор, стоит длинный металлический навес, с одной стороны которого расположен ряд переносных клеток, где содержатся три сиаманга, самка мандрила и около десятка саймири. Сиаманг – это некрупный, покрытый мягким мехом примат, в некоторых отношениях сходный как с человекообразными, так и с другими обезьянами и относимый к низшим человекообразным обезьянам.

Мы направились к клеткам. При нашем приближении один из сиамангов прижался спиной к решетке клетки и потребовал, чтобы его почесали. Я услужил ему, как мог, после чего сиаманг в знак признательности начал «искать» в волосках моей руки своими маленькими изящными ручками. «Искание», или груминг, является проявлением важной биологической функции, поскольку освобождает колонию приматов от паразитов; кроме того, груминг несет также важные социальные функции, ибо способствует тому, что обезьяны в колонии держатся вместе, постоянно составляя компанию и оказывая помощь друг другу. Отвергнутый партнером по грумингу маленький сиаманг чувствует себя одиноким и беззащитным.

Такое состояние одиночества составляет одну из нелингвистических проблем, возникших перед Уошо. Рассмотрим, например, наши представления о социальных механизмах и подкрепляющем их чувстве взаимосвязанности индивидов. На нижнем конце шкалы социальной организации находится колония термитов, существование которой зависит от добросовестного выполнения различными членами колонии стоящих перед ними специальных задач. Термиты не «обучаются» выполнению своих специфических функций, напротив, они ведут себя в соответствии с заложенными в них генетическими инструкциями. Любой отдельно взятый термит представляет собой лишь составную часть некоего целого, а именно – колонии. В результате изучения таких колоний один из первых этологов, Эжен Маре, пришел к заключению, что так называемая «душа», или «разум», термита является свойством не отдельной особи, а колонии в целом. Отдельный термит представляет собой «клетку», тогда как колония – это организм; и именно колония является объектом действия естественного отбора. Таким образом, давление отбора на колонию определяет генетическую историю особей, ее составляющих.

В то время как термиты проявляют сильную генетическую предрасположенность к правильному поведению в отношении отдельных членов колонии и сообщества в целом, у организмов более сложных такая предрасположенность менее жестко определена. Человек, выбирая линию поведения в отношениях с окружающими его людьми, проявляет большую гибкость, чем термит, и в силу этого оказывается способным к восприятию таких концепций, как «золотое правило», по которому с другими надо поступать так, как хочешь, чтобы поступали с тобой, – концепций, позволяющих поддерживать правильные отношения со своими ближними. Определенная гибкость поведения присуща в различной степени и другим млекопитающим; возникает естественный вопрос, обладают ли они также такими чувствами, как ответственность или альтруизм по отношению к сородичам. До экспериментов с Уошо наиболее вероятным был отрицательный ответ на этот вопрос, поскольку понятие ответственности ограничивалось рамками понятий, относящихся к разуму и языку. Эти категории в свою очередь традиционно считались исключительной принадлежностью человека. Уошо и ее товарищи по колонии вынуждают нас пересмотреть понятия ответственности и социальных механизмов, присущих как людям, так и животным, а также влияние, которое эти механизмы оказывают на поведение.

Если мы наделяем шимпанзе способностями, необходимыми для овладения языком, то должны ли мы при этом признавать за шимпанзе и все прочие сопутствующие языку свойства, которые признаем за собой? Если шимпанзе может, пользуясь символами, воспринимать собственный жизненный опыт независимо от себя, может ли он также воспринимать себя отдельно от своих сородичей или ставить себя на их место?

Я спросил Футса, замечал ли он у своих подопечных что-нибудь, напоминающее альтруизм. Он упомянул об одном происшествии, случившемся как раз в том помещении, которое мы сейчас осматривали. Водопроводная труба под потолком прохудилась, и струя воды хлестала в клетку павиана. Положение клетки не позволяло обезьяне дотянуться до пробоины и заткнуть ее или отклонить струю воды. Но павиан, сидевший в соседней клетке, мог достать повреждение, и когда Футс пришел, чтобы устранить неполадку, добрый сосед сидел, обхватив отверстие руками, так что струя не попадала на его товарища. Павиан мог просто заинтересоваться струей без всяких альтруистических намерений, а мог и попытаться помочь другому павиану. Приходится признать, что истолкование такого рода происшествий очень сильно зависит от угла зрения, под которым оно рассматривается.

Под тем же металлическим навесом, где жили сиаманги, саймири и мандрилы, помещалась и площадка для обучения амслену. Здесь был оборудован помост для наблюдателя, фиксирующего жесты, которыми обмениваются шимпанзе. В более естественных условиях, например на острове, Футс пользовался еще и видеомагнитофоном для фиксации поведения обезьян.

Примерно в ста метрах к востоку от главного двора находится небольшое озеро с тремя искусственными островками. На этих островках размещены три колонии приматов. Небольшие участки суши, на которых обитают обезьяны, отгорожены от остальной территории лишь водой – более естественной преградой, чем железные решетки. Один из островков зарос травой; на нем водружены два высоких шеста, соединенных веревкой и доставляющих массу удовольствий маленькой колонии обезьян Нового Света – капуцинам. Второй островок в этом архипелаге имеет площадь всего около двух тысяч квадратных метров. В отличие от предыдущего он густо зарос тополем и ивой, создающими удобное местообитание для живущих на деревьях гиббонов. Из всех приматов гиббоны, пожалуй, лучше всего приспособлены к древесному образу жизни. Они проносятся сквозь тонкие ветви деревьев быстрее, чем человек, бегущий по ровному месту, и сохраняют равновесие, координацию движений и присутствие духа, которые сделали бы честь любому исполнителю «смертельных трюков» на трапеции.

Как уже отмечалось выше, гиббоны развлекаются, наблюдая за колонией молодых шимпанзе, обитающих на третьем островке, на котором вместо деревьев вкопаны высокие тонкие шесты. Укрытием здесь служит коричневая африканская хижина, «рандеваал», зимой отапливаемая и оборудованная видеомагнитофоном для регистрации поведения ее обитателей. Все шимпанзе на острове молоды и все обучены амслену. Тельма, Буи, Бруно и Уошо проводят здесь бо́льшую часть своего времени, носясь вокруг хижины или задумчиво сидя на верхушках шестов.

Посетители приезжают на остров и покидают его на весельных лодках. В первый день моего посещения института молодой ассистент Стив Темерлин привез двухлетнего шимпанзе по кличке Кико, которого надлежало представить постоянным обитателям острова. Когда они высадились, Уошо приветствовала Стива, крепко обняв его, но проигнорировала Кико. Свои чувства Уошо изъявляла столь бурно, что я готов был ожидать, что она повесит на шею Стиву гирлянду цветов. Пока мы наблюдали эту сцену, Джейн Темерлин, мать Стива и приемная мать Люси, семилетней шимпанзе, хорошо владеющей амсленом, рассказала мне о нескольких эпизодах культурного обмена, который время от времени происходит между островами. Однажды, когда лодку недостаточно надежно закрепили у берега, Тельма прыгнула в нее и, загребая руками, направилась к острову гиббонов, где ей был оказан радушный прием. Несколько дней спустя самец-гиббон спрыгнул со свисающей ветви в лодку и нанес ответный визит Тельме, что, возможно, указывает на существование у приматов неких межвидовых правил этикета. Однако бо́льшая часть коммуникаций шимпанзе происходит между ними самими или между обезьянами и людьми, находящимися на «материке». Адресованные на берег сообщения делаются в основном на амслене, и, что гораздо важнее, язык жестов все более входит в обращение в качестве средства коммуникации живущих на острове шимпанзе.

Остальные обитатели института не относятся к приматам. На лугах пасутся овцы, которые станут основными действующими лицами в экспериментах, планируемых доктором Леммоном на будущее, а также крупный рогатый скот. Кроме того, на ферме живет семейство нервных павлинов. И наконец, к дереву привязана огромная устрашающего вида собака. Пес этот был приобретен недавно, чтобы подкрепить авторитет сотрудников, имеющих дело с Уошо.

Выбрана была именно собака, поскольку некоторые обстоятельства еще раньше указывали на то, что Уошо недолюбливает и боится собак. Вспомним, что, пытаясь обучить Уошо слову «нет», потерявшие терпение Гарднеры сказали ей, что снаружи ходит большая собака, которая хочет ее съесть. В то время собаки внушали Уошо такой ужас, что она тотчас овладела словом «нет» лишь для того, чтобы уклониться от встречи с ними. Однажды во время прогулки за автомобилем, в котором сидели Уошо и Роджер, погналась большая собака. Смертельно перепуганная Уошо принялась жестикулировать «собака уходи» и указывать пальцем в направлении, противоположном тому, в котором они ехали. Исходя из этого, можно было ожидать, что крупная злая собака окажется подходящим орудием принуждения в тех случаях, когда Уошо будет неохотно выполнять указания своих хозяев. Все решилось однажды, когда Уошо прогуливалась по двору вместе с Роджером. Собака была привязана к дереву и при виде Уошо начала яростно лаять и рычать. Уошо развернулась и, обнаружив возмутителя спокойствия, с угрожающим видом решительно направилась к мастифу, который моментально поджал хвост и спрятался за дерево. Уошо пренебрежительно шлепнула пса и не спеша вернулась к Роджеру, который отметил, что, пожалуй, больше, чем кого бы то ни было, ее отвага поразила ее саму.

Некоторым из институтских шимпанзе приходилось жить и в другой обстановке. Дело в том, что у института помимо вспомогательных служб, например кухни, где приготовляется пища животным, и небольшого вычислительного центра, есть еще нечто вроде детских домов для шимпанзе, где обезьяны воспитываются как полноправные члены человеческой семьи в изоляции от других представителей собственного вида. Организация таких детских домов поручается тщательно отбираемым семьям, живущим в окрестностях Нормана, таким, например, как Темерлины. Эта разработанная доктором Леммоном программа способствует проводимому им изучению социального развития у шимпанзе и превосходным образом сочетается с работами Футса по усвоению шимпанзе амслена. Шимпанзе, выросшие в семьях, обучаются амслену гораздо быстрее, чем шимпанзе, для которых человеческий язык вступал в конкурентные отношения со склонностью общаться при помощи естественных криков и жестов, свойственных этому виду. Во всех случаях условия жизни шимпанзе организованы так, чтобы наилучшим образом отвечать исходным целям института и тем, которые возникли позднее, в связи с исследованиями недавно обнаруженных языковых способностей шимпанзе.

В тот вечер, когда я уезжал из института, Уошо сидела в одиночестве на верхушке одного из шестов и сосредоточенно созерцала вечернее небо. Она являла собой драматическое зрелище, и не поза одинокого стража на верхушке шеста была тому причиной, а скорее драма, которую носила в себе она сама – связующее звено между миром животных и миром людей. Это животное, владеющее языком, было воплощенным противоречием, а противоречие в жизни, как и в мифах, обладает неотразимой и притягательной силой.

6. КОЛОНИЯ ШИМПАНЗЕ: ЛЮСИ

Люси – самая старшая из тех институтских шимпанзе, которые выросли в изоляции от представителей собственного вида. Ее приемными родителями были Джейн и Мори Темерлины. Мори – психолог, он преподает в Университете штата Оклахома. Джейн – ассистент доктора Леммона. Люси родилась 18 января 1966 года и была отнята от матери через 4 дня после рождения. С этого времени она постоянно жила с Темерлинами, чей дом представляет собой уменьшенную копию института – беспорядочное современное сооружение из стекла и бетона. Перед восточным окном гостиной стоят большие проволочные клетки, которые служат жилищем для компании шумных, болтливых сине-белых попугаев ара; южное окно смотрит на дворик с двумя прудами. Люси с самого детства жила и спала в доме, за исключением тех случаев, когда Темерлины бывали в отъезде. Тогда Люси сидела в просторной закрывающейся клетке из армированного дуплекса.

Во время моих посещений института летом 1972 и 1973 годов я несколько раз встречался с Люси и даже присутствовал на занятиях с ней. Роджер Футс или кто-нибудь из его ассистентов, сменяя друг друга, занимались с Люси час-другой пять дней в неделю. На одних занятиях Люси заучивала новые слова, на других – исследователь изучал набор слов, усвоенных Люси, или некоторые особенности ее словоупотребления, на остальных Люси и ее собеседник просто болтали и повторяли пройденное на уроках жестикуляции. Ассистент имел при себе список слов и выражений, используемых Люси, и отмечал любые новые особенности, затруднения или ошибки, которые допускал шимпанзе при воспроизведении тех или иных жестов. Представьте себе, как должна была чувствовать себя при этом Люси. Она уже счастлива просто увидеть гостя, а он пристает к ней, спрашивая названия предметов, которые оба они отлично знают. Когда же беседу пытается начать она, гость вдруг усаживается и что-то быстро записывает.

Цель работы с такими списками состояла в том, чтобы дать статистическое описание некоторых особенностей словоупотребления Люси и таким образом выявить и документировать необычность ее поведения. Словарь Люси насчитывал около 80 слов[14]. Их могло быть много больше, но ученые были заинтересованы в первую очередь не в расширении словаря, а в изучении того, каким образом он используется. Одновременно исследовать все аспекты языка было физически невозможно. Поэтому при изучении любого поведения следует сознательно исключать из рассмотрения такие его характеристики, которые можно считать «статическими» или неизменными на протяжении всей работы; это позволит сосредоточить внимание на конкретной цели эксперимента. Однако, когда исследуемым поведением является язык, этот аспект научного метода вступает в противоречие с конечной целью исследования.

Сосредоточиваясь на любом конкретном аспекте языка, ученый должен оставлять без внимания другие его особенности, лежащие за пределами целей данного эксперимента. Пока исследователь старается обнаружить некое конкретное свойство языка, Люси может гораздо охотнее демонстрировать совсем иное свойство. В отличие от исследователя посторонний наблюдатель, естественно, обращает внимание на то, что шимпанзе использует коммуникативные аспекты языка, а не просто решает поставленные перед ней проблемы. Поэтому, будучи представленным Люси и другим шимпанзе института, я особенно внимательно следил за теми нюансами использования ими амслена и теми особенностями их речи, которые могут быть упущены при использовании таблиц вроде той, что приведена выше. Оказалось, что я обращаю внимание не только на то, на что реагирует Футс. Заметное различие в ракурсах, под которыми Футс и я рассматривали поведение Люси, обнаруживает важную особенность исследований по использованию шимпанзе амслена: за исследованием поведения можно иногда проглядеть само поведение.

Это стало ясно, когда я встретил Люси на следующий день. Мы договорились, что я появлюсь у Темерлинов вскоре после того, как Роджер начнет свой утренний урок. Утром, около половины десятого, я прогуливался по дворику и заглядывал в окно гостиной, где Роджер и Люси жестикулировали, сидя на тахте. Заметив меня, Футс сделал жест, приглашающий войти.

Я тихонько пристроился рядом, чтобы наблюдать и делать заметки. Люси мигом бросила Роджера, вскочила ко мне на колени и сначала беззастенчиво уставилась на меня, а потом приступила к обследованию моего лица и одежды. Она взглянула мне в глаза, заглянула в ноздри и бегло поискала у меня в волосах, вероятно отыскивая вшей. Поскольку я был в шортах, Люси очень скоро обнаружила у меня на колене ссадину. Она обернулась к Роджеру и свела вместе концы указательных пальцев. «Она говорит, что тебе больно», – сказал Роджер.

Я поблагодарил Люси, и она, посмеиваясь и гримасничая, вернулась к Футсу. Он показал ей картинку с кошкой и спросил, что это такое. «Кошка», – ответила Люси. Некоторое время Люси продолжала разглядывать картинку, но, как только я взялся за ручку, ей очень захотелось увидеть, что я делаю, она кинулась ко мне и снова забралась на колени. Когда я попытался записать все это, она выхватила ручку и принялась ею яростно что-то царапать. Роджер заметил, что при этом она действовала правой рукой (я левша, следовательно, мне она подражать не могла), но ручку держала, как и я, кончиками пальцев. Левой же рукой, добавил Роджер, Люси берет предметы всегда кистью. Психолог Джером Брунер наблюдал, как у детей доминирующая рука тем или иным способом приспосабливается к захвату предметов с помощью кончиков пальцев, а для второй руки отводится роль прочно удерживать предметы. Проводя аналогию между овладением орудиями труда и языком, Брунер писал, что доминирующая рука играет роль сказуемого по отношению к подчиненной руке – подлежащему.

Если говорить о склонности к рисованию, то здесь весьма существенно вспомнить, что у людей праворукость и леворукость связаны с так называемой латеральной доминантностью, то есть разделением функций между различными полушариями мозга. Необычайно сильное давление отбора, вызвавшее у человека появление языка, потребовало и развития определенных частей мозга; в результате его полушария развились неодинаково, причем функции, связанные с приспособлениями к новшествам (необходимым для овладения языком), приняло на себя в основном левое полушарие. Вполне возможно, что мозг шимпанзе также находится на одном из начальных этапов формирования такой асимметрии.

Уошо: «книга»