Такова спортивная жизнь

Я протягиваю руку.

— Нет, не здесь. Слишком уж вы торопитесь. — Она отстраняется. — Не распускай руки, дружок.

Успокоившись, она говорит:

— Вы сказали, что у вас есть машина?

— «Ягуар».

— Наверное, старый.

— Двухлетний.

— А что вы делаете, когда не валяете дурака?

— Разговариваю с вами.

— Где ваша машина? Здесь?

— Нет. Она дома.

— Ловко вывернулись.

— Спросите у типа позади вас.

Она оборачивается и видит члена парламента. Он холодно смотрит на нее.

— Его? Я не могу. Я же с ним не знакома.

— Он не обидится. Спрашивайте. На таких, как вы, он и держится.

— Ну, ладно. Не читай мне мораль. Эй! — окликает она члена парламента. — Эй, приятель, какая машина у Артура Мейчина?

Он снова смотрит на нее через плечо Джудит.

— Если я не ошибаюсь, «ягуар».

— Старый?

Он спрашивает у Джудит и говорит:

— Кажется, почти новый.

Мы опять молча танцуем. От нее чуть-чуть пахнет духами и потом, от меня чуть-чуть пахнет затхлой водой.

— Где вы работаете? — спрашивает она.

— У Уивера.

— Очень удобно. Он всем своим рабочим позволяет хозяйничать у себя в доме?

— Зависит от того, какие рабочие. А вы где работаете?

— А какое это имеет значение?

— Просто мне показалось, что я видел вас в какой-то табачной лавочке. Вы продавали папиросы.

— Я уже сказала: какое это имеет значение?

Музыка обрывается, но тут же начинается снова — кто-то, пошатнувшись, завел радиолу. Комната пустеет. Вечерние гости начинают разъезжаться, а ночные устраиваются передохнуть. Теперь с Джудит танцует мэр. Его глаза стрелочника тускло поблескивают над ее спиной.

— Может, уйдем отсюда? — говорит Мэг. — Мэр действует мне на нервы. Слишком у него добродетельный вид.

В холле Томми Клинтон раскачивается под елкой, на него дождем сыплются иголки. Его девчонка помогает ему устоять на ногах. Увидав Мэг, он говорит:

— Ну, как понравилось… столько времени взаперти со стариной Артуром. Я всегда говорил, что в этой комнате чувствуешь себя уютно, как дома. Это я… — говорит он, тыча в себя пальцем и стараясь не рыгнуть. — Это я вас запер… А сейчас я вас выпустил. Вот только что… Постой-ка, Артур! Я знаю эту куклу. Это юбка старины Мэннерса. — Томми кладет руку ей на плечо. — А ты знаешь, юбка Мэннерса, что это я тебя сейчас выпустил?

— Это тебя, наверное, сейчас выпустили, пьянчуга! — взбеленилась она. — Пора бы запереть тебя снова!

Клинтон щурит слезящиеся глаза и смеется.

— Сразила наповал. Слышала? — обращается он к своей девице. — Она умеет говорить! Жаль, что старины Мэннерса тут нет. Он рассказывал, что его стерва все умеет, только не говорить.

Клинтон, шатаясь, выходит на террасу и приваливается к стене. Разбитое стекло сыплется на аллею.

— Арт, старина, ты ведь не сердишься, что я тебя запер… Это просто шутка, понимаешь. Рождество и все такое… Я напился до бесчувствия и забыл, а то я бы выпустил тебя раньше. Честное слово. — Ломая сучья, он исчезает в аллее. Девица идет за ним.

— Он из городской команды? — спрашивает Мэг.

— Это Томми Клинтон.

— Клинтон. Я не забуду. Я расскажу Лайонелу, как он со мной разговаривал, и тогда посмотрим, что останется от мистера Клинтона. Попомните мои слова.

— Они с вашим Лайонелом друзья.

— После того, что ему я расскажу, они больше не будут друзьями.

Она ведет меня в первую комнату, но там заняты все стулья и большая часть пола.

Морис ушел.

— А где комната, про которую он говорил? — сердито спрашивает Мэг. — Может, она свободна?

— Вряд ли. У меня все равно нет ключа.

— А вы живете далеко отсюда?

— На другом конце города. Да и ко мне нельзя.

Наверху вдруг снова запевают рождественскую песню. В гостиной член парламента выводит тирольские йодли. Он недавно отдыхал в Швейцарии. Мы тащимся назад в холл. Я захватываю с собой бутылку эля и выпиваю ее, пока мы стоим там. Потом иду назад, беру другую бутылку и выпиваю ее тоже.

Вдруг из гостиной появляется Джудит. Она подходит и крепко целует меня в губы. Это продолжается несколько минут. Я открываю один глаз и гляжу на Мэг. Она рассматривает что-то в другом конце комнаты. Мэр уставился на нас и изо всех сил старается казаться довольным. Джудит отпускает меня и говорит Мэг:

— Не сердитесь, дорогая. Он же стоит под омелой. И вы не теряйтесь. А где Морис, Тарзан?

— У него турне.

— Досадно. Мы уезжаем. Мэр решил, что вечер не удался, и мы едем в его обитель.

— Что же вы собираетесь там делать, чтобы не вспоминать про тех, кто здесь?

— Звонить в колокола, Тарзан! Ведь уже рождественское утро!

Она убегает наверх.

— Сразу видно, что это за птица, — говорит Мэг. Она как будто случайно подходит совсем близко и задевает меня острием левой груди. — Удивляюсь, что мужчины льстятся на такое.

— Я тоже удивляюсь.

— Вы что-то бледный, — вдруг говорит она. — Вам нехорошо?

— Нет.

— Мне самой что-то не по себе.

— Идите-ка вы наверх, найдите для нас свободную комнату, а потом возвращайтесь за мной. Я тут пока немного посижу.

— Может, вы меня подбодрите? А то у меня не хватит духа подняться по всем этим ступенькам, — говорит она.

Я наклоняюсь и целую ее в губы. Она сует руки мне под рубашку и обнимает меня.

Я сижу под елкой, пока Мэг не исчезает на лестничной площадке, потом начинаю думать, не попробовать ли в последний раз отыскать миссис Уивер. Минуты через две я решаю, что тут все кончено, тем более в такой час ночи; я подымаюсь, захватываю в первой комнате пива, сколько могу унести, и выхожу из дома. Мне трудно привыкнуть к мысли, что я мог бы получить миссис Уивер. Даже Слоумер считал, что это возможно, а другие, значит, и подавно. У меня слюнки текут.

«Бентли» заперт. Я пробую все дверцы и только потом замечаю, что люк до сих пор открыт. Я забираюсь внутрь и шарю в поисках моего пальто и сумки с игрушками. Сажусь, засовываю пиво в сумку и натягиваю пальто. Тут мне приходит в голову, что хорошо бы уехать на этой машине домой. Скажу миссис Хэммонд, что это подарок ей на рождество. Провожу рукой по приборному щитку, но Уивер унес ключи с собой.

Я снова выбираюсь на аллею и ударом о переднее крыло сбиваю с бутылки крышку. Иду к воротам напрямик по тропинке и на ходу глотаю пиво. Перед самыми воротами вижу в телефонной будке Томми Клинтона и его девицу. Непонятно, вызывают ли они такси или для разнообразия отдыхают в вертикальном положении.

Я устал, тревожусь о зубах и без передышки пью эль. Это немного подхлестывает мои мозги.

Я думаю о ногах миссис Уивер и о ее толстых лодыжках.

Пока дорога не сворачивает по направлению к городу, мне видна вся долина, до самого Стокли — вон шахты, четко выделяются малиновые и оранжевые пятна коксовых печей, и небо над ними зловеще багровеет. Фрэнк, наверное, сейчас лежит и спит в своей кровати главы семейства. Несколько минут вокруг нет ничего живого, кроме Стокли, потом я ныряю в черноту выемки и слышу, как сеть проводов поет и стонет у меня над головой и как гулко отдаются мои шаги. Сквозь верхушки деревьев пробивается свет, а внизу прямо передо мной тускло мерцают желто-красные языки газовых фонарей кирпичного завода. Постепенно становятся видны городские огни. Где-то в долине пыхтит, разрывая тишину, паровоз товарного поезда. А я срываю крышку еще с одной бутылки.

Перелезая через забор товарной станции, я роняю пакет: одна из двух оставшихся бутылок разбивается. От обеих проклятых кукол несет пивом. Я вытираю их носовым платком. Поезд для Йена, целый и невредимый, гремит в картонной коробке. Поднимаю сумку и, чтобы сократить дорогу, иду через пути.

Повсюду скрещиваются и расходятся рельсы. Откуда-то снизу доносится медленное и надрывное пыхтенье товарного поезда, взбирающегося по склону. Эхо повторяет его, все приближаясь, в низком тумане, сочащемся из глубины долины. Я здесь никогда раньше не был. Наступаю на рельс и чувствую, что он слегка подрагивает. Надо остановиться. И сзади и спереди шпалы.

За спиной слышится легкое посвистывание, я оборачиваюсь и вижу огромный желтый водянистый глаз.

— Какого черта ты тут делаешь? — спрашиваю я.

Глаз шипит, потом вдруг с грохотом бросается на меня. На мгновение эта штука вдруг сворачивает, ворча и растягиваясь, а потом дергается и мчится в прежнем направлении. Рельсы вибрируют и содрогаются. Они сотрясаются. Под водянистым глазом в две струи хлещет пар. Я спотыкаюсь о шлак, рассыпанный между шпалами.

Глаз проносится мимо. Он плюет на меня, обдает мелкими брызгами, и я чувствую жар его огромного черного тела. Секунду на мне горит рыжий огонь, потом снова становится холодно и темно. Теперь в тумане исчезает красный глаз.

Я без конца спотыкаюсь о рельсы, которые кто-то только что здесь накидал. В другом конце станции мычит скот. Я слышу голоса и вижу покачивающиеся фонари. Впереди раздается скрежет вагонного тормоза, переходящий в постукиванье, и мимо скользят одна за другой длинные темные тени, раскачиваясь и похрюкивая, как вереница недовольных свиней. Пахнет мокрым углем и жиром. Я останавливаюсь и допиваю оставшийся эль. Мимо идет человек, он размахивает фонарем, не видя меня. Но когда я, топая, бегу через последние рельсы, потом по куче шлака и перелезаю через забор на улицу, он слышит и останавливается. Теперь я оглядываюсь и вижу красные, оранжевые, зеленые сигнальные огни, а внизу багровое пятно жаровни стрелочников. Отца я на станции не встретил.

На ночной стоянке еще есть такси, и около половины четвертого я попадаю на Фэрфакс-стрит; она похожа на склеп. Я предупредил, что вернусь поздно, и миссис Хэммонд дала мне ключ от входной двери. Прежде чем войти в дом, я отпираю свою машину и достаю с заднего сиденья подарок, который я ей приготовил. Он тяжелый. Я старательно завертываю его в бумагу и громко хлопаю дверцей. Но свет не зажигается. На длинной узкой улице с кирпичными домами пусто, только стоит моя машина.

В кухне на столе три чашки, блюдца и тарелки с крошками рождественского пирога — чтобы я сам догадался, что у нее были гости. В камине блюдце молока и еще одна тарелка с почти нетронутым пирогом.

Она, наверное, ждала меня, может быть, даже приоткрыла дверь спальни, чтобы не пропустить, когда я приду. Я слышу, как она спускается по лестнице, и засовываю сверток за диван. Она входит, когда я достаю из сумки игрушки.

— Очень поздно, — шепчет она. — Вы только что вернулись? — Она босая, на ночную рубашку накинуто пальто. — С вами ничего не случилось?

— У меня была чертовски веселая ночь, если вы об этом… А к вам, как я вижу, кто-то приходил?

— Двое, — с довольным видом говорит она. — Вы их не знаете.

— Кто же это?

— Нечего злиться. И только потому, что вы не знаете всех моих знакомых. — Она совсем как молоденькая девушка. Глаза тут же загораются от радостного волнения и от того, что у нее есть секрет. — Приходила сестра Эрика с мужем.

— Я не знал, что у него была сестра.

— Вот, вот! Так и знала, что вы скажете что-нибудь такое. Ну, так у него была сестра. Эмма… Комптон. Они про вас слышали. — Она потирает руки, как будто их приход был ей очень приятен. — Про регби и вообще. Они все спрашивали, какой вы. Ее муж ходит на стадион, когда вы играете. А вот… — она тихонько смеется и берет карточку с каминной доски. — Вот… посмотрите и скажите, что вы думаете.

На фотографии, уже немного пожелтевшей, стоят, обнявшись, три девушки и смеются так, словно в жизни не видели ничего смешнее фотоаппарата. Все три в комбинезонах — в комбинезонах военного времени — волосы завязаны косынками.

— Это вы! — Я не могу скрыть удивления.

Она! В середине стоит она, немного откинувшись назад, на лице и на губах солнце и ничего скрытого, все наружу. Обыкновенное, ничем не омраченное девичье лицо.

— Справа Эмма — это было до того, как я познакомилась с Эриком. Она нас и познакомила.

— Что вы делали? Где это…

— Снято во время войны. Мы работали на артиллерийском заводе в Мойстоне. Делали бомбы. Видели бы вы нас тогда! — Ее лицо все еще сияет, как у ребенка. — Нам приходилось каждый день вставать в шесть утра, чтобы попасть на специальный поезд. Он тащился по всей округе, пока добирался до Мойстона, и всюду подбирал людей. Одни женщины! Доставалось же нам иногда! Вон там сзади видно несколько зданий — все замаскированы. Один раз во время работы нас даже бомбили. Эмма пришла, и мне все так ясно вспомнилось…

— Вы тогда еще не были замужем.

— Нет. — Ее глаза тускнеют и гаснут. — У меня были знакомые ребята… Нам было весело.

— А когда вы вышли замуж?

Раньше она на меня не смотрела. А весело оглядывала комнату, смущаясь, вспоминая. Но теперь она сникает и оборачивается ко мне.

— После войны.