Загадки римской генеалогии Рюриковичей

Отметим, что описания полутеократического устройства общества у русов восточных авторов совершенно не соответствуют реалиям скандинавского общества. Говоря о шведах, Адам Бременский отмечает: «Их короли происходят из древнего рода, однако их власть зависит от мнения народа: то, что все одобрят на всеобщем собрании, король должен утвердить…»{324} В схолии к этому месту говорится, что спорные вопросы, относящиеся к частным делам, принято решать жребием, а в общественных делах вопрошать демонов. Однако в этом примечании говорится о варварах вообще и, что достаточно показательно, не отмечается роль жрецов при выяснении воли богов. Поскольку мощного жреческого сословия, способного влиять на решения конунгов, у скандинавов не существовало, то очевидно, что описание соответствующих порядков у русов восточными авторами не может быть к ним отнесено.

Проанализировав сведения различных средневековых источников, Н.С. Трухачев пришел к следующему выводу: «Возможность случайного фонетического сходства между названиями Киевской Руси и Руси прибалтийской, таким образом, устраняется, и мы получаем право объединить восточных и прибалтийских русов в одну этническую группу»{325}. При этом исследователь оговаривается: «То обстоятельство, что отождествление ран и киевских русов производилось в немецких источниках разными способами, показывает, что оно было сознательным актом этнического отождествления, а не случайным заблуждением. Это вовсе не значит, что немецкие источники считают киевских русов выходцами с острова Рюгена: об этом ни в одном из них нет ни малейшего намека»{326}.

Однако тот факт, что западные авторы называют рутенами как жившее на Рюгене славянское племя ран, так и русов из Восточной Европы, равно как и то, что последних они также в ряде случаев именовали ругами, показывает, что как жители Рюгена, так и жители Древнерусского государства воспринимались ими в качестве одного народа. Приведенные Н.С. Трухачевым доказательства можно дополнить еще целым рядом данных. Так, Магдебургские анналы уже под 969 г. называют жителей острова Рюгена русцами (Rusci){327}. Об устойчивости «русского» названия острова красноречиво говорит тот факт, что еще в 1304 г. папа Бенедикт XI обращается к последним славянским князьям Рюгена Вышеславу и Самбору и именует их «знаменитыми мужами, князьями русских (principibus Russianorum)»{328}. Показательно, что еще в XVI в. Рюген у немцев назывался Reussenland{329}. О степени распространенности самоназвания «русы» у жителей острова красноречиво свидетельствует то, что количество современных топонимов с корнем рус- на Рюгене примерно совпадает с количеством названий, образованных от корня руг-: Ruschvitz, Rusewase и Rugard, Rugenhof{330}. К первой группе следует прибавить еще Rusensolt — название бухты у лежащего рядом с Рюгеном маленького островка Ое. Следует также отметить современные названия Wollin и Krakvitz, указывающие на связи с Волином и наличие в островной традиции имени Крака-Крока. В письменных источниках Krakvitz упоминается в 1316 г. в форме Crakevitz, при этом на Рюгене с 1335 г. известен и другой населенный пункт — Krakow. Определенный интерес представляет Bessin, который в 1250 г. известен как Byssin, что напоминает имя Буса в «Слове о полку Игореве». Ruschvitz на Рюгене в 1318 г. упоминался в письменных источниках в форме Ruskevitze{331}. Данное название происходит от славянского Ruskovici, а суффикс -ичи указывает на племенную принадлежность. Другой связанный с русами топоним, Rusewase, известен с 1577 г. Представлена на острове и топонимика, связанная с племенным названием «раны»: с 1532 г. известно название Ranzow; на тесную связь с войной указывают такие названия, как Rattelvitz, происходящее от славянского Ratnovici и известное с 1495 г. Retelitz, происходящее от славянского Ratlici. Несомненный интерес представляет и топоним Rothenkirchen, зафиксированный в 1306 г.{332} Последнее название перекликается как со славянским названием вселенского закона, так и с названием столицы Прибалтийской Руси.

Как видим, остров русов был хорошо известен не только соседним с ним немцам, но даже и на далеком мусульманском Востоке. Тем поразительнее практически полное отсутствие известий о нем в древнерусской письменности. Н.С. Трухачев смог привести лишь один пример, да и то достаточно поздний. В переводе XVII в. на русский язык космографии Меркатора (1512–1594 гг.) Рюген в ней был назван «остров Pycia», а в пояснении добавлено: «Въ древше лета той остров Русия вельми был многолюден и славенъ»{333}. Со времени опубликования его исследования стал известен еще один отечественный источник, упоминающий остров русов. В «Житии Евфросина Псковского», написанном в начале XVI в., о происхождении святого сказано следующее: «Сей убо преподобный отец наш Ефросин родом от великого острова Русии, между севера и запада, в части Афетова, от богохранимого града Пскова»{334}. Сам будущий святой родился около 1386 г. под Псковом и именно в этом же регионе задолго до него родилась княгиня Ольга, о которой «Книга степенная царского родословия», составленная в том же XVI в., говорит, что будущая жена Игоря была «от рода Варяжского». Очевидно, на этой северо-западной окраине Древнерусского государства память о происхождении русов хранилась достаточно долго. Вместе с тем полное отсутствие упоминания об острове русов в древнейших русских летописях красноречиво показывает, что отечественные монахи-летописцы стремились предать полному забвению память об этом оплоте исконной религии своих предков на Варяжском поморье. Однако народная память была в гораздо меньшей степени подвластна христианской цензуре по сравнению с летописными сводами, и там память о священном острове Буяне бережно хранилась на протяжении почти целого тысячелетия.

Вместе с тем имеются многочисленные примеры того, как западные средневековые латиноязычные хронисты называли живших на Рюгене славян не ранами, а именно ругами. Выше уже приводилось свидетельство английского писателя Беды Достопочтенного 690 г. В германских документах X в. Балтийское море называлось шаге Rugianorum{335}, т.е. «море ругов» — славянского населения острова Рюген. Это название не только свидетельствует, кто был тогда доминирующей силой на Балтике, но и тысячелетие спустя продолжает традицию его восприятия как моря славянского, традицию, берущую свое начало от его обозначения Птолемеем во II в. н.э. как Венедского залива{336}. Немецкий средневековый хронист Арнольд Любекский на протяжении всего своего труда именует славянское население Рюгена не ранами, а именно ругами.

Перенос прежнего названия обитателей острова Рюген на восточноевропейских русов объясняется и тем, что часть славянского населения этого острова, как это следует из археологических данных, переселилась в земли новгородских словен. Связи западнославянского населения острова с Восточной Европой в период, предшествовавший призванию Рюрика, фиксируются археологически. С одной стороны, с ранами-ругами связан особый, в основном присущий только им тип керамики, получившей в науке название фрезендорфской. На Руси эта керамика была обнаружена в нижних слоях Новгорода, на Рюриковом городище, в погребениях в сопках, Которском поселении и Городке на Ловати{337}. Поскольку обычная керамика не была предметом импорта, а в массовом порядке изготавливалась на месте, ее находки свидетельствуют о переселении на север Руси населения, обладавшего навыками создания именно такого типа керамики. С другой стороны, на самом Рюгене был найден клад из двух тысяч арабских монет, датируемый 849 г., общим весом в 2,8 кг, и серебряных украшений пермского типа. В связи с этим И. Херрман писал: «В целом можно считать, что в середине IX в. мореплаватель, который жил в Ральсвеке на Рюгене, имел прямые связи с Волжским торговым путем или, по крайней мере, со Старой Ладогой. Лодки, на которых можно везти такие богатства, известны из Ральсвека. Керамика, господствовавшая в это время в Ральсвеке, относится к так называемому фрезендорфскому типу. Аналогичный материал известен и в Старой Ладоге»{338}.

Весьма вероятно, что следом постепенного продвижения ран-ругов в Восточную Европу является старинное древнерусское название Нарвы Ругодив, под которым этот город упоминается в Новгородской летописи в 1420 и 1444 гг.{339} Происхождение этого названия непонятно. М. Фасмер предположил, что в основе его лежит имя финно-угорского божества: фин. Rukotivo «дух-покровитель ржи», также Rongoteus (Агрикола, XVI в.) и эст. Rougutaja{340}. Однако помимо трудностей чисто фонетического порядка согласиться с данной версией мешает то, что использование данного названия города самими финно-уграми не зафиксировано, подобных топонимов в их землях больше не встречается, да и сами окрестности Нарвы отнюдь не выделялись в земледельческом отношении по сравнению с остальными эстонскими и финскими землями. Высказывались предположения, что древнерусское название города произошло от корня руга в значении церковной земли, однако и эта версия не объясняет, почему новгородцы подобным образом называли именно этот город в Прибалтике, в которой было достаточно других владений католической церкви. Однако существует и другое объяснение происхождения названия Ругодив — само это слово было образовано из двух корней: племенного названия ругов, которым западноевропейские авторы называли как жителей Рюгена, так и восточных славян, и див, которое, как было показано выше, обозначало в древнерусском языке грифона. В самих новгородских землях зафиксировано имя Руготин (Ругутин), образованное от Ругота{341}, что свидетельствует скорее в пользу племенного происхождения данного корня.

Топонимика в окрестностях Ругодива также свидетельствует о западнославянском продвижении вдоль побережья Варяжского моря. Так, недалеко от Нарвы, в месте впадения р. Россонь в р. На-рову находится деревня Венекюля. Хотя в данном месте находились и другие основанные русскими деревни, однако именно она получила название, образованное от имени венедов. В русских летописях эта деревня упоминается в 1384 г. под названием «Наровский берег», однако в немецких хрониках в 1380 г. она обозначается как «Русская деревня» — «Руссише дорф». Эсты называли ее Венекюля, а водь переосмыслила это название как Вяйкюля (вяй, вааг — «безмен, весы» и кюля — «деревня», т.е. «Весовая деревня»). Последнее наименование недвусмысленно указывает на связь этого поселения венедов с торговлей. Об этом же говорят и два окрестных названия: Куллансуо (кулан — «золото», суо — «болото», Золотое болото), в котором, по преданию, один местный житель нашел бочонок с золотом, и Куллакюла (кулла — «золото», кюла — «деревня», «золотая деревня»).

Весьма показательно, что Венекюля находится на берегу реки Россонь (на местном ижорском языке река называется Рбсон, с ударением на первый слог). Хоть существует несколько вариантов, объясняющих данное название (из водского рооса — «ржавчина, цвет застоявшейся воды», ижорского россойн — «не ровная», «не прямая», ижорского росвус — «разбой»){342}, однако наиболее вероятным является объяснение, связывающее его с племенным названием рус/рос. На это еще до революции обратил внимание А.В. Петров: «Некоторые названия местностей и рек в Эстляндии (например, река Россонь, впадающая в Нарову) свидетельствуют о бывшем здесь русском господстве»{343}. Действительно, данная река была не единственной в регионе, которая не прямая или была прибежищем разбойников, а поскольку она впадает в море, вряд ли она могла быть охарактеризована как застоявшаяся. Поскольку во времена Ганзы на этой реке было пристанище морских разбойников, это свидетельствует об удобном положении реки с точки зрения мореходства. Упоминание поселения вендов на названной по имени росов реке в очередной раз говорит о тесном переплетении обоих понятий на Варяжском море. То, что племенное название ругов-росов сочетается в названии города с обозначением грифона вновь указывает на связь этого символа с варяжской Русью.

В поисках ответа на вопрос, почему восточноевропейских русов называли ругами, можно было бы остановиться на последнем объяснении, если бы не одно обстоятельство: название ругов средневековые авторы относили не только к киевским русам и западнославянскому племени ран, но и, по некоторым данным, к некоторым другим славянским племенам. X. Вольфрам отмечает, что уже около 900 г. группа славян в Нижней Австрии упоминается в латиноязычных источниках как «ругии»{344}. Выше уже приводился текст грамоты Людовика Немецкого от 16 июня 863 г., в которой недалеко от Дуная упоминалась некая Русарамарха (Ruzaramarcha). Однако примерно в этом же регионе гораздо ранее находился Ругиланд, в котором в V в. н.э. жило германское племя ругов. Его земли находились к северу от Дуная. На западе Ругиланд едва не достигал устья реки Энса, а на востоке доходил примерно до современной Вены. Однако на этой территории руги жили лишь тридцать лет, пока их государство не было разгромлено Одоакром.

Как установили исследователи, название Ругиланд при описании событий 487 г. встречается в анонимном труде «Происхождение лангобардов», написанном в первой половине VII в. Все остальные источники, упоминающие впоследствии данное название, лишь повторяли текст этого анонимного сочинения. Так, например, Павел Диакон так описывал одно из передвижений лангобардов еще до того, как они поселились в Италии: «И вот Одоакр, созвав племена, над которыми давно господствовал, а именно турцилингов, герулов и часть ругиев, которые уже давно находились под его властью, а также народы Италии, пошел на Ругиланд. Там он сразился с ругиями, нанес им сокрушительное поражение и убил их короля Фелетея. После этого он опустошил всю страну и вернулся в Италию с великим множеством пленных. Тогда лангобарды вышли из своего места и переселились в Ругиланд, который по-латыни называется Rugorum patria, и в течение многих лет жили там, так как это была плодородная земля»{345}.

Как среди отечественных, так и среди зарубежных исследователей нет единого мнения, связаны ли между собой названия Ру-гиланда и более поздней Русарамархи. А.Г. Кузьмин полагал, что такая связь существует, однако специально проанализировавший данный вопрос А.В. Назаренко пришел к выводу, что оба названия ни территориально, ни хронологически не связаны друг с другом{346}. В пользу версии А.Г. Кузьмина говорит как будто тот факт, что в одном из списков рукописи «Жития святого Северина», датируемом XI–XII вв., к латинскому названию Rugorum была сделана приписка, указывающая, что это название звучит в немецком языке как Ruzen или Rucen{347}. Однако подобное примечание переписчик мог сделать и в силу того, что знал, что другим названием живущих на Рюгене славян является русы. Кроме того, по своим размерам весьма небольшая Русарамарха явно не тождественна целому королевству ругов. Также установлено, что в устной традиции названия Ругиланда к IX в. не существовало, а грамота 863 г. составлялась сугубо в практических целях, и ее авторы отнюдь не стремились блестнуть книжной ученостью. Занявшие сразу после разгрома ругов Ругиланд лангобарды отнюдь не стали вследствие этого называться ругами, сохранив свое прежнее племенное название. Тем более подобная смена названия лишь вследствии занятия определенной территории выглядит странной для славян, поскольку, как уже отмечалось, название Ругиланда уже не существовало в устной традиции. Кроме того, возможны целых два объяснения появления «Русской марки» на Дунае без привлечения ругов. А.В. Назаренко предполагал, что данный топоним возник благодаря русской торговле, а выше было показано, что интересующее нас название может быть связано с описанной Прокопием Кесарийским державой варнов, границы которой на юге простирались как раз до Дуная.

Есть еще несколько менее достоверных текстов, предполагающих какую-то более раннюю связь ругов с русами и со славянами по сравнению с той, какая могла возникнуть после переселения племени ран на остров Рюген. Уже упоминавшийся выше прусский хронист XVI в. Лука Давид сообщал, что якобы во времена Августа ученые мужи из Вифинии пришли далеко на север до венедов и алан в Ливонии. За морем они встретили народ ульмигеров, язык которых был никому не понятен, кроме венедов. А.Г. Кузьмин отметил, что в названии народа ульмигеров, который больше не упоминается ни одним из источников, первая часть «ульми» образована от германского Holm — «остров» и сопоставил его с ульмиругами, т.е. «островными ругами», о которых писал Иордан. Поскольку смысла названия «ульмигеры» хронист уже не понимал, весьма вероятно, что в данном случае он передавал какую-то более древнюю традицию. Следовательно, речь первоначально шла о каком-то островном населении, родственном по языку венедам, т.е. славянам. Интересно упоминание в этой легенде и Вифинии, поскольку именно там правил эллинистический правитель Пруссии, у которого нашел приют Ганнибал{348}. Эта подробность неожиданным образом перекликается с римской генеалогией Рюриковичей, выводящих род русских князей от мифического Пруса, сродника императора Августа. В принципе нет ничего невозможного в том, что один из поздних переписчиков случайно поменял риг местами, в результате чего ульмеруги превратились в ульмигеров.

Кроме того, как уже отмечалось выше, определенная часть ругов добровольно или принудительно оказалась на территории Италии. Во французской поэме об Ожье Датчанине, написанной в XII–XIII вв., упоминается русский граф Эрно, возглавлявший русский отряд, защищавший Павию — столицу лангобардов — от войска Карла Великого{349}. К сожалению, эта интересная подробность появляется не в современных завоеваниям правителя франков хрониках, а в эпосе, созданном несколько веков спустя после описываемых событий. Сам Карл осаждал этот город в 773–774 гг. Данный эпизод также можно было бы связать и с остготами, однако Прокопий Кесарийский, описывая окончание войны Византийской империи с готами в Италии, приводит одну интересную подробность. После того как в битве пал последний король остготов Тейя, «варвары, послав к Нарзесу (византийскому полководцу. — М.С.) некоторых из знатнейших лиц в своем войске, сказали, что они… хотят… оставить это упорное сопротивление. Но они не хотят в будущем жить под властью императора, но проводить свою жизнь самостоятельно вместе с какими-либо другими варварами. Поэтому они просят римлян дать им возможность мирно уйти…»{350}. Византийский полководец согласился на эту просьбу, и «около тысячи готов» ушло. Куда именно ушли остатки остготского войска и все ли готы покинули с ним территорию Италии, неизвестно. Таким образом, если в данном фрагменте французской поэмы действительно отразилась историческая действительность, то данное известие теоретически может быть связано как с остготами, так и с ругами. Что касается лангобардов, третьего варварского племени, переселившегося на территорию Италии, то оно никогда не отождествлялось с русами.

Хоть, как мы видим, все случаи отождествления славян и русов с ругами вне острова Рюген нуждаются в дополнительном изучении, посмотрим, в какой период истории ругов могли возникнуть более или менее тесные контакты между этими племенами. Из слов Павла Диакона можно сделать вывод, что руги, как и готы, являются выходцами из Скандинавии: «Из густонаселенной Германии римляне часто приводили бесчисленные толпы пленных и продавали их южным народам. Часто также многочисленные народности выходили оттуда, так как эта земля производила столь много людей, что не могла их пропитать… Готы, вандалы, ругии, герулы, турцилинги и другие дикие и варварские племена пришли из Германии. Таким же образом и народ виннилеров, или лангобардов, который после этого счастливо господствовал в Италии, происходя из германских племен, пришел с острова Скандинавии, хотя существовали и другие причины ухода»{351}. Как видим, сначала этот автор говорит о переселении из Германии ряда варварских племен, не уточняя, из какого именно места Германии они выселились, и лишь в заключение констатирует, что «таким же образом» и лангобарды переселились в Италию из Скандинавии.

Однако из перечисленных Павлом Диаконом германских племен о готах, вандалах и герулах известно, что они также переселились на континент из Скандинавии. Исключение составляют лишь турцилинги, в которых ислледователи данного текста видят обычно тюрингов. Однако это племенное название с не меньшим основанием может быть сопоставлено и с торкилингами, королем которых Иордан называл Одоакра. По крайней мере при этом предводителе варваров они были достаточно тесно связаны с ругами. В том случае если эта связь существовала ранее и под турцилингами действительно имелись в виду торкилинги, то тогда все перечисленные Павлом Диаконом племена являются выходцами из Скандинавии. Таким образом, упоминание ругиев вместе с переселившимися с этого полуострова племенами позволяет предположить, что их исходная территория также находилась в Скандинавии. На основании данных топонимики некоторые исследователи предполагают, что прародина ругиев находилась в Юго-Западной Норвегии. Впрочем Иордан, живший ближе к эпохе Великого переселения народов, ничего не говорит о переселении ругов из Скандинавии, отмечая лишь, что статностью и высоким ростом руги сходны с данами.

Выше уже приводились данные Иордана и Птолемея, фиксировавших пребывание ругов на побережье Балтийского моря в районе Вислы. Упоминает о них в своем описании Германии и Тацит: «За лугиями живут готоны, которыми правят цари, и уже несколько жестче, чем у других народов Германии, однако еще не вполне самовластно. Далее, у самого Океана (Балтийского моря. — М.С.), — ругни и лемовии; отличительная особенность всех племен — круглые щиты, короткие мечи и покорность царям»{352}. Потерпев поражение от готов, руги, как считают некоторые исследователи, сначала двинулись на запад, дав название острову Рюген, но затем вслед за другими германскими племенами в середине IV в. направились на юг к Дунаю, где и оказались под властью гуннов.

Когда после смерти Аттилы созданная им империя распалась, руги вместе с другими германскими племенами восстали против владычества гуннов и участвовали в битве при Недао в 454 г., во время которой погиб сын Аттилы. После гибели готского короля Валамира руги в 469 г. в сражении на реке Болии выступают на стороне антиготской коалиции, в которую входили также свавы, сарматы и скиры, однако вместе со своими союзниками терпят поражение. Известно также, что меньшая часть ругов переселилась в Восточную Фракию, поступив на службу к византийским императорам, а большая их часть на придунайских землях создала собственное королевство Ругиланд. Южнее их какое-то время жили остготы, занимавшие Нижнюю Паннонию.

Королевство ругов упоминают очень мало источников, и значительная часть сведений о нем происходит из «Жития св. Северина», умершего в 482 г. Само «Житие» был написано его учеником Евгиппием. Именно из этого источника мы знаем, что соседями ругов были остготы, причем отношения между обоими племенами были достаточно напряженные: «В это время король ругиев по имени Флакцитей, едва вступив на престол, был сильно напуган неисчислимым множеством своих соседей — весьма враждебно настроенных к нему готов, проживавших в Нижней Паннонии. По этой причине Флакцитей попросил блаженнейшего Северина вопросить как бы небесного оракула. Придя к слуге Божьему, поведал король рыдая, что желает уйти от готских вождей в Италию, ибо они, вне всякого сомнения, замыслили его убить, хотя и отрицают это»{353}. Святой успокоил короля, предсказав, что после ухода остготов, который произошел в 472 г., он будет править в спокойствии и благополучии.

Когда Флакцитей умер, ему в 475 г. наследовал его сын Фелетей или Фева, ставший королем данного племени. На следующий год после начала правления нового короля в Ругиланде власть сменилась и в Италии. В 476 г. Одоакр сверг последнего римского императора, положив конец существованию Западной Римской империи, и сам стал править Апеннинским полуостровом. Подробнее об Одоакре речь пойдет в следующей главе, а пока отметим, что кем бы он ни был по происхождению, в возглавляемом им войске присутствовали и руги. В одном месте у Иордана первый варварский повелитель Италии именуется королем торкилингов и ругов, а в цитированном выше фрагменте Павла Диакона отмечается, что часть ругиев давно находилась под властью Одоакра.

Неизвестно, как развивались бы отношения между обоими варварскими королевствами, однако в дело вмешалась византийская дипломатия. Опасаясь Одоакра, император Восточной Римской империи Зенон (474–491 гг.) уговорил Фелетея разорвать союз с Одоакром и вторгнуться в Италию. Однако Одоакр успел нанести упреждающий удар и зимой 487 г. сам напал на Ругиланд с огромной армией, воспользовавшись распрями в королевской семье. Согласно «Житию Северина», святой перед своей смертью предостерегал брата короля Фелетея Фердеруха от разграбления монастыря, в котором он жил, грозя карами за ослушание. Брат короля ослушался запрета, за что в 482 г. был убит собственным племянником, подросшим к тому времени сыном Фелетея Фредериком. Современные исследователи предполагают, что дело было значительно сложнее и Фердерух был сторонником мира с Одоакром, за что и поплатился жизнью. Так или иначе, под предлогом мести за него «король Одоакр пошел на ругиев войной. И, одержав над ними победу и обратив Фредерика в бегство, а отца его, Феву, взяв в плен, отправил он пленного короля вместе с его зловредной супругой в Италию. Но вскоре Одоакр узнал, что Фредерик опять вернулся на родину. Тотчас послал он брата своего Оноульфа с большим войском, из-за чего Фредерик бежал вторично, на этот раз к королю Теодориху, который в то время находился у Новы, города в провинции Мезия. Там и нашел Фредерик свою смерть.

Оноульф же, имея приказ брата, повелел всем римлянам переселяться в Италию. После этого все жители провинции узнали, что, согласно предсказанию святого Северина, они будут уведены от повседневной жестокости грабежей варваров…»{354}.

Таким образом, после двух походов, сначала Одоакра в 487 г., а затем и его брата в 488 г., королевство ругов перестало существовать. Король с королевой были увезены в Италию, где впоследствии были казнены, а их сын Фредерик, после неудачной попытки вернуться на родину, бежал к своему родственнику со стороны матери Теодориху, королю остготов. Большая часть населения Ругиланда, как римского, так, надо думать, и варварского, была переселена Оноульфом в Италию, меньшая же их часть, составлявшая остатки разбитой дружины Фредерика, примкнула к остготам и вместе с ними двинулась в поход на Италию. Новый поход на полуостров также был иницирован византийской дипломатией, стремившейся стравливать между собой различные варварские народы.

После того как Теодорих одержал верх над Одоакром, ни один источник не сообщает о том, что руги вернулись на свою бывшую родину. Таким образом, большинство ругов, как тех, кто первоначально был с Одоакром, так и тех, кого он впоследствии принудительно переселил из Ругиланда, не говоря уже об остатках дружины Фредерика, примкнувшей к войску остготов, остались в Италии. Именно там примерно через полвека после этих событий упоминает их Прокопий Кесарийский при описании событий 541 г., во время войны Византийской империи с остготами: «Эти руги являются одним из готских племен, но издревле они жили самостоятельно. Когда первоначально Теодорих объединил их с другими племенами, то они стали числиться в среде готов и вместе с ними во всем действовали против врагов. Они никогда не вступали в браки с чужеземными женщинами и благодаря этому несмешанному потомству они сохраняли в своей среде подлинную чистоту своего рода»{355}.

Поскольку руги влились в состав остготского войска и признали над собой власть Теодориха Великого, становится понятно, почему этот историк относит их к числу готских племен. Вместе с тем указание византийского писателя на устойчивое стремление ругов сохранить чистоту своей крови представляет несомненный интерес. Поскольку ни про готов, ни про других германских варваров он подобного не сообщал, очевидно, что эта особенность выделяла ругов даже среди родственных им племен. Какова была судьба ругов после поражения остготов, источники не сообщают. Как уже отмечалось, после VI в. руги как германское племя перестают упоминаться в письменных источниках, чему, по всей видимости, соответствует их окончательный сход с исторической сцены в качестве отдельного племени. Если руги остались в Италии, то в результате неоднократной смены завоевателей, овладевавших этим полуостровом, они, несмотря на свою приверженность к сохранению чистоты своей крови, в конечном итоге бесследно растворились среди местного населения.

Как уже отмечалось выше, единственный источник, позволяющий предполагать как то, что они сохраняли свою обособленность еще какое-то время, так и их связь с русами, — это упоминание о защите русским отрядом Павии от войска Карла Великого. Однако это известие происходит не из источника, более или менее современного описываемым событиям, а из французской поэмы, сложенной в XII–XIII вв., т.е. четыреста — пятьсот лет после итальянского похода будущего французского императора. Если же руги входили в состав последнего отряда, сопротивлявшегося византийской армии, то, не говоря уже о том, что эта тысяча ушла в неизвестном направлении, большинство в ней явно составляли остготы, а если там и были руги, то скорее всего в столь малом количестве, что также предопределило их постепенное растворение в новой среде.

Одним из последних источников, упоминающих ругов, является эпитафия св. Мартина в Думийской базилике, которую специалисты датируют 558 г. Надпись прославляет миссионерскую деятельность святого и, что интересно, руги в ней упоминаются непосредственно перед славянами: «Огромные и многоразличные племена присоединяешь ты к благочествивому союзу Христа: аламанн, сакс, тюринг, паннонец, руг, склав, норец, сармат, датчанин, острогот, франк, бургунд, дак, алан — радуются, что под твоим водительством познали бога…»{356} Отражает ли порядок перечисления географическое соседство перечисленных в эпитафии племен — данный вопрос также остается открытым. В случае положительного ответа на него речь может идти о каких-то весьма ранних славяно-ругских контактах в VI в., однако в его пользу говорит лишь приведенное выше мнение X. Вольфрама о том, что в X в. группа славян в Нижней Австрии называлась латиноязычным автором ругиями.

Таким образом, мы видим, что, в отличие от славянского Рюгена, все остальные случаи возможного отождествления русов и ругов, встречающиеся нам в Центральной Европе и Италии, либо недостаточно надежны, как в случае с их упоминанием в поэме об Ожье Датчанине, либо допускают другие объяснения (руги «Раффельштеттенского таможенного устава» и Русарамарха близ Дуная). Тем не менее, поскольку дело не ограничивается только одним примером подобного рода, не исключено, что они действительно отражают не только присутствие интересующих нас племен в данном регионе, но и, возможно, имевшее место между ними какое-то взаимодействие.

Окончательное решение по всем этим примерам возможно лишь после дополнительного их исследования. Однако, если хотя бы один этот случай подтвердится, это будет означать, что отождествление русов и ругов в Центральной Европе имело место вне зависимости от заселения славянами Рюгена и до этого события. С учетом того, что, несмотря на разгром своего королевства и последовавшее за этим переселение, руги даже при готском владычестве в Италии пытались сохранить чистоту своей крови, естественным образом возникает вопрос, когда и при каких условиях могли состояться столь тесные контакты русов с ругами, что это дало основание для их отождествления? Наиболее вероятным событием, которое могло бы привести к подобному результату, является описанный Иорданом разгром ульмеругов готами на берегах Балтийского моря, после чего они оказались вытесненными из «собственных владений». Поскольку потерпевшим поражение островным ругам необходимо было найти новое пристанище, то, очевидно, в подобных экстраординарных условиях принцип чистоты крови соблюдался ими не очень строго. Если после поражения от готов руги нашли спасение у соседних племен оксывской культуры, то это обстоятельство наиболее просто и естественно объясняет весьма рано начавшееся отождествление ругов с русами, возможные следы которого фиксируются впоследствии в Центральной Европе и Италии. С другой стороны, это также объясняет более поздние свидетельства как Луки Давида о том, что только венеды понимали язык ульмигеров, так и С. Бухгольца о том, что королева Рюгена Ида правила на острове родственным вандалам племенем, причем под вандалами последний автор понимал тех же самых славян-венедов. Тесные контакты ругов с рутиклеями-русичами впоследствии могли способствовать и самому заключению брака Иды с Алимером, правителем другой части русов.

Глава 10.

ЗАГАДКА ОДОАКРА

С проблемой ругов тесно смыкается вопрос о происхождении Одоакра, подведшего черту под существованием Западной Римской империи и этим символическим актом обеспечившего себе место в мировой истории. По поводу его племенной принадлежности наблюдается существенный разнобой среди более или менее современных описываемым событиям писателей. Иоанн Антиохийский считал, что Одоакр был скиром, Аноним Валезия напрямую этого не утверждал, но говорил, что он пришел с «родом скиров», Иордан называет его то ругом, то торкилингом, Марцеллин Комит величал его вообще королем готов, a Auctarium Havniense и другие источники считают его герулом{357}.

Еще больше запутывает вопрос сообщение более позднего писателя Григория Турского, согласно которому в V в. некий Одоакр возглавлял саксов, напавших на Галлию: «И вот Хильдерик вел войну под Орлеаном, а Одоакр с саксами выступил против Анжера. (…) Одоакр заключил союз с Хильдериком, и они покорили алеманнов, захвативших часть Италии»{358}. Время правления Хильдерика известно: он был королем франков в 457–481 гг. Что касается упоминания Орлеана, то специалисты предполагают, что речь в данном фрагменте идет о сражении при Орлеане в 463 г. Является ли Одоакр, упомянутый Григорием Турским, тем самым Одоакром, который впоследствии захватил власть над Италией? Данных для однозначного ответа на этот вопрос нет. В результате большинство английских историков, занимавшихся данным вопросом, признают тождество возглавлявшего саксов Одоакра с Одоакром, низложившим последнего римского императора, а большинство немецких исследователей считает, что Одоакр сразу после битвы при Болии направился в Италию.

Точно такое же расхождение наблюдается и в написании его имени. Большинство источников дают форму Odoacer, Прокопий Кесарийский — 'Оббахоос,, однако у Анонима Валезия он фигурирует как Odoachar, а у Кассиодора — Odovacar. Аноним Валезия, рассказывая о захвате Одоакром власти в Италии, упоминает отца будущего короля: «И вот Одоакр, о котором мы упомянули выше, лишив Августула императорской власти, провозгласил себя королем и оставался у власти тринадцать лет. Его отец носил имя Эдикон…»{359} Ученые уже давно высказали предположение, что упомянутый Анонимом Валезией отец Одоакра был, возможно, тем самым Эдико, который, согласно Приску Панийскому, в 448 г. в качестве посла Аттилы прибыл в Константинополь. Приближенные императора Феодосия подговаривали Эдикона убить Аттилу, но тот, храня верность своему повелителю, обманул коварных византийцев. Он был не единственным послом, отправленным правителем гуннов в Константинополь, вместе с ним для переговоров прибыл еще и римлянин Орест, служивший нотарием у Аттилы. Из записок Приска Панийского мы видим явное различие в положении обоих послов: «Когда мы встали после обеда, Максимин почтил Едекона и Ореста подарками, именно шелковыми одеждами и индийскими камнями. Орест, выждав удаления Едекона, говорил Максимину, что он человек умный и прекрасный, так как не пренебрег им подобно царедворцам: ибо они без него приглашали Едекона на обед и оказывали почет дарами. Так как его речь показалась нам, ничего не знавшим, неясною и мы спросили, каким образом и когда именно он был обижен, а Едекон почтен, он вышел без всякого ответа. На следующий день мы дорогою сообщили Вигиле, что нам сказал Орест. Вигила отвечал, что Орест не должен обижаться, не получая одинаковых с Едеконом почестей, так как он только прислужник и писец Аттилы, а Едекон, как известный храбрец на войне и природный гунн, многим превышает Ореста»{360}. Поскольку Эдекон назван был «природным гунном», высказывалось даже мнение, что Одо-акр был гунном по отцу, однако эта версия не получила признания у большинства специалистов. Хотя Приск называл Эдекона скифом и гунном, однако само его имя принадлежит к числу германских, а в державу Аттилы входило множество различных народов, в том числе и из данной языковой семьи.

Персонажа с этим же именем у племени скиров упоминает и Иордан при описании битвы на реке Болии в 469 г.: «Устрашенные их погибелью, короли свавов Гунимунд и Аларик двинулись походом на готов, опираясь на помощь сарматов… Они призвали остатки скиров, чтобы те вместе с их старейшинами Эдикой и Гунульфом жестоко сразились, как бы в отмщение за себя; были с ними [со свавами] и гепиды, и немалая подмога от племени ругов, и другие, собранные отовсюду племена; так, набрав огромное множество [людей], они расположились лагерем у реки Болии в Паннониях»{361}. Поскольку в «Житии святого Северина» в качестве брата Одоакра упоминается Оноульф, в имени которого можно видеть слегка искаженное имя Гунульфа, версия о скирском происхождении Одоакра как будто получает дополнительное подтверждение. Если предположить, что Гунульф был сыном Эдики, то тогда он действительно приходился братом Одоакру. Однако, поскольку Иордан не говорит не то что о степени родства Эдики и Гунульфа, но даже о том, что они вообще были родственниками, то это допущение так и остается лишь достаточно вероятным предположением.

Этого Гунульфа упоминает еще и Малх, отмечая, что он был по происхождению скиром и после поражения своего племени в битве на реке Болии в 469 г. перешел на службу в Константинополь, став стратигом Иллирика. Был ли старейшина скиров Эдика тем самым Эдиконом, который прибыл в Константинополь в качестве посла Аттилы или это были два разных человека, носивших одинаковые имена и жившие примерно в одно время? Из-за фрагментарности данных окончательный ответ на этот вопрос мы вряд ли когда-либо получим. В пользу тождества обоих персонажей как будто косвенно свидетельствует тот факт, что Одоакр служил в Италии при Оресте, отце последнего императора Западной Римской империи. Это был тот самый Орест, который до этого вместе с Эдиконом был вторым послом Аттилы. Теоретически он мог принять на службу сына своего старого товарища. Однако ни один источник не упоминает о том, что Одоакр был сыном старого знакомого Ореста, да и из записок Приска Панийского следует, что тот завидовал почестям, достававшимся на долю его напарника, и при таком отношении к Эдикону это вовсе не означает, что он принял сына последнего с распростертыми объятиями. Кроме того, свою карьеру в Риме Одоакр начал не при Оресте, а при его предшественнике Рицимере, и это обстоятельство подрывает версию о том, что Орест в память о былой дружбе с отцом Одоакра устроил его судьбу. Кем бы ни был его отец, благодаря сообщению одного позднеантичного автора нам известно время его рождения. Иоанн Антиохийский отмечает, что когда Одоакр погиб в 493 г., ему было шестьдесят лет, следовательно, будущий правитель Италии родился в 433 г.{362}

Скиры традиционно считаются одним из германских племен. На чем основывается подобное мнение, хорошо видно из утверждения Ф. Брауна: «Всего меньше мы знаем о скирах. Тем не менее германское происхождение этого народа не может быть оспариваемо. Оно доказывается не только всем ходом истории его, но и двумя единственными, дошедшими до нас, несомненно скирскими личными именами: Edica и Hunuulfus»{363}. В поле зрения античных авторов они попадают около 200 г. до н.э. и подчас упоминаются ими вместе с бастарнами. В IV в. н.э. они жили в юго-западном Причерноморье, где, по всей видимости, контактировали с ираноязычными кочевниками. Такое впечатление складывается и на основании труда Иордана: в битве на реке Болии они выступают против остготов совместно с сарматами, а в другом месте этот автор отмечает, что вместе с аланами скиры заняли вместе земли в Нижней Мезии и в Малой Скифии.

Однако сарматы были не единственными соседями интересующего этого автора племени. Еще в начале нашей эры скиры жили, если верить античным источникам, по соседству со славянами. Так, уже при описании Висло-Одерского междуречья Плиний Старший, со ссылкой на неизвестных информаторов, отмечал: «Некоторые передают, что она населена вплоть до реки Висулы сарматами, венедами, скирами, хиррами…»{364}

Что касается торкилингов, королем которых именует Одоакра Иордан, то о них мы знаем еще меньше, чем о скирах. Загадочные торкилинги, название которых иногда приводится в форме туркилинги, в большинстве случаев упоминаются в связи с Одоакром. Одно из немногих исключений — это «Римская история» Павла Диакона (XIV, 2), где торкилинги названы среди народов Аттилы незадолго до битвы на Каталаунских полях. Этот автор приравнивает торкилингов в одном месте к скирам, а в другом — к ругам. В силу весьма малого числа упоминаний об этом племени или группе лиц, про которых, по сути, мы знаем только одно название, каждый из исследователей, обращавшихся к этой проблеме, интерпретировал ее в соответствии со своими представлениями о племенной принадлежности Одоакра. Соответственно в них видели бесследно исчезнувшее германское племя, искаженные названия тюрингов или тюрков, фамилию скирского королевского рода либо название саксонской дружины Одоакра.

Таким образом, по поводу племенной принадлежности Одоакра, кем был его отец и кем были торкилинги, с которыми его связывал Иордан, мы можем высказывать лишь более или менее обоснованные предположения. Начало карьеры будущего варварского короля описано в «Житии Северина», и там оно, естественно, представлено как результат благословения этого святого, данного им в 469 или 470 г. В нем повествуется, как группа варваров, идя в Италию, завернула к Северину, желая получить его благословение. «Среди них был и Одоакр, который позже правил в Италии, в то время юноша высокого роста, облаченный в самые жалкие шкуры. Он, дабы не задевать своей головой очень низкий потолок кельи, нагнулся и, стоя в дверях, вопросил человека Божьего о своей судьбе. Ему, прощаясь, Северин сказал так: “Иди в Италию, иди! Ныне ты покрыт самыми жалкими шкурами, но вскоре будешь раздавать великие богатства”»{365}. Отметим, что «жалкие шкуры», если это только не вымысел автора «Жития», не очень соответствуют происхождению Одоакра от приближенного Аттилы.

Как могло произойти, что в лучшем случае сын вождя относительно слабого племени смог захватить власть над недавними повелителями мира? Ответ на этот вопрос мы можем найти в труде Прокопия Кесарийского: «Одновременно с Зеноном, царствовавшим в Византии, власть на Западе принадлежала Августу… До него (мудро) правил его отец Орест, человек очень большого ума. Несколько раньше римляне приняли в качестве союзников скиров, аланов и другие готские племена, которым за это время со стороны Алариха и Аттилы пришлось испытать много того, что рассказано мною в предыдущих книгах. И насколько за это время (военное) положение варваров окрепло и пришло в цветущее положение, настолько значение римских военных сил пало, и под благопристойным именем союза они испытывали на себе жестокую тиранию со стороны этих пришлых народов: не говоря уже о том, что последние бесстыдно вымогали у них против их воли многое другое, они в конце концов пожелали, чтобы римляне поделили с ними все земли в Италии. Они потребовали от Ореста, чтобы из этих земель он дал им третью часть, и, видя, что он не проявляет ни малейшей склонности уступить им в этом, они тотчас убили его. В их среде был некий Одоакр, один из императорских телохранителей; он согласился выполнить для них то, на что они заявили претензию, если они поставят его во главе правления. Захватив таким образом реальную власть (тираннию), он не причинил никакого зла императору, но позволил ему в дальнейшем жить на положении частного человека. Передав варварам третью часть земель, он тем самым крепко привязал их к себе и укрепил захваченную власть на десять лет»{366}.

Когда, ища сиюминутные выгоды, правители того или иного государства вместо заботы о развитии своего собственного народа привлекают чужеземцев для решения военных или экономических задач, зачастую это заканчивается самым трагичным образом. Примеры подобного рода неоднократно встречались в истории, начиная с Римской империи в древности и до Югославии уже в наше время. Что касается федератов, как звали эти наемные части римской армии, то, по точному замечанию более позднего историка, они и защищали Италию, и наводили на нее ужас. Весьма интересно и упоминание Прокопия Кесарийского о том, что Одоакр был одним из телохранителей императора. Это сообщение подтверждает сообщение Иоанна Антиохийского о том, что Одоакр уже в 471–472 гг. был в свите Рицимера, полководца Западной Римской империи. Следует отметить, что сам Рицимер был варварского происхождения. С 457 г. и до самой своей смерти он фактически правил Западной Римской империей, сажая и свергая по своему усмотрению марионеточных императоров. Одоакр был свидетелем того, как Рицимер в 472 г. сверг и убил императора Анфемия, как после смерти Рицимера начальник федератов Орест в 475 г. сверг очередного римского императора Юлия Непота и через два месяца провозгласил новым императором своего сына Ромула Августула.

Бывший приближенный Аттилы легко находил общий язык с варварами, однако, достигнув желаемой власти и оказавшись на ее вершине, он быстро понял, что ему предстоит быть послушным исполнителем воли этих наемников, требования которых все возрастали и возрастали, или сделаться их жертвой. Все это стало для Одоакра, сделавшего за это время карьеру от рядового телохранителя до популярного среди федератов военачальника, хорошей школой, научившей его распоряжаться властью в Риме. Таким образом варвары, королем которых впоследствии стал Одоакр, не захватывали Вечный город с оружием в руках, а были наняты самими римскими императорами. Все это наемное войско было разноплеменным: Прокопий Кесарийский отмечал, что в нем были скиры, аланы и «другие готские племена». Менее точный в описании произошедших событий Иордан дает несколько иной перечень подчинявшихся Одоакру племен: «Спустя некоторое время после того как Августул отцом своим Орестом был поставлен императором в Равенне, Одоакр, король торкилингов, ведя за собой скиров, герулов и вспомогательные отряды из различных племен, занял Италию и, убив Ореста, сверг сына его Августула с престола и приговорил его к каре изгнания в Лукулланском укреплении в Кампании. (…) Между тем Одоакр, король племен, подчинив всю Италию, чтобы внушить римлянам страх к себе, с самого же начала своего правления убил в Равенне комита Бракилу; укрепив свою власть, он держал ее почти тринадцать лет, вплоть до появления Теодориха, о чем мы будем говорить в последующем»{367}.

Хоть в данном случае Иордан именует Одоакра королем торкилингов, однако в другом месте своего сочинения, при изложении речи Теодориха, в которой тот предложил византийскому императору план завоевания Италии, этот вождь готов сетует, что полуостров подчиняется «тирании короля торкилингов и рогов (ругов. — М.С)»{368}. С другой стороны, Аноним Валезия упоминает только скиров: «Пришедший же с родом скиров Одоакр убил патриция Ореста в Плаценции…»{369} Именно это разношерстное сборище, главную роль в котором скорее всего играли скиры, и провозгласило Одоакра королем. В этом отношении более или менее современные описываемым событиям источники совершенно справедливо именуют Одоакра, равно как и его будущего противника Теодориха, rex gentium — «королем племен». Таким образом, будущий король явился в Италию не как победоносный завоеватель, а как обычный наемник, воспользовавшийся удачно сложившимися для него обстоятельствами.

Э. Гиббон в свое время справедливо заметил: «Одоакр был первый варвар, царствовавший в Италии над тем народом, перед которым когда-то преклонялся весь человеческий род. Унижение, до которого дошли римляне, до сих пор возбуждает в нас почтительное сострадание, и мы были бы готовы сочувствовать скорби и негодованию их выродившихся потомков, если бы в душе этих последних действительно возникали такие чувства. Но пережитые Италией общественные бедствия заглушали гордое сознание свободы и величия. В века римской доблести провинции подчинялись оружию республики, а граждане — ее законам до той поры, когда эти законы были ниспровергнуты внутренними раздорами, а город и провинции сделались раболепною собственностью тирана. (…) В тот же самый период времени варвары… были допущены внутрь римских провинций сначала как слуги, потом как союзники и, наконец, как повелители римлян, которых они то оскорбляли, то охраняли»{370}.

Свой переворот Одоакр осуществил 5 сентября 476 г. и этот день традиционно считается концом Западной Римской империи. Орест был убит, а его сын малолетний Ромул Августул, последний западный император, был низложен. Все источники отмечают, что Одоакр проявил редкое для той эпохи милосердие и не только сохранил жизнь ребенку, но и, дав ему достойное содержание в шесть тысяч солидов, отправил свободно жить со своими родственниками в Кампанию.

Захватив в свои руки власть над Италией, Одоакр не стал провозглашать себя западным императором, что, с точки зрения римлян, было невозможно в силу его варварского происхождения, не стал сажать на трон марионеточного императора, как это делал Рицимер, а, удовольствовавшись титулом короля, отослал инсигнии императорской власти в Константинополь, признавая над собой номинальное главенство восточного римского императора, которым в тот момент был Зенон (474–491 гг.). Так было положено начало новой политической традиции, когда возникавшие на территории бывшей Западной Римской империи варварские королевства признавались византийскими императорами. Следует отметить, что с формальной стороны все обстояло несколько сложнее: Ромул Августул официально не признавался Константинополем, который считал законным императором Западной Римской империи Юлия Непота. Последний реально правил менее года, с июня 475 по август 476 г., и был свергнут в результате переворота, устроенного еще Орестом. Несмотря на отсутствие реальной власти, Непот признавался Византией законным правителем западной половины империи вплоть до своей смерти в 480 г. Одоакр, получивший от восточного императора Зенона звание патриция, низложенного еще его предшественником Непота в качестве императора не признавал. Таким образом, с формальной точки зрения время правления Одоакра делится на два периода: до 480 г., когда еще был жив признанный Константинополем западным императором Юлий Непот, и после 480 г., когда на Западе не было уже никакого императора. Благодаря шестнадцатилетнему правлению Одоакра Италия долгое время была избавлена от варварских вторжений, внутреннее гражданское устройство постепенно восстанавливалось. Неприятную обязанность по сбору налогов Одоакр возложил на римских чиновников. Предполагаемой женой Одоакра была Сунигильда{371}, а их сына звали Телой.

Наиболее значительными событиями его правления были низложение последнего римского императора и разгром королевства ругов. Павел Диакон так описывает это событие: «В это время вспыхнула война между Одоакром, который уже несколько лет господствовал в Италии, и Фелетеем, который звался также Февой, королем ругов. Этот Фелетей находился в эти дни на северном берегу Дуная, который его отделил от Норика. В этом Норике был тогда монастырь Святого Северина… И вот Одоакр созвав племена, над которыми давно господствовал, а именно турилингов, герулов и часть ругиев, всеми которые уже давно находились под его властью, а также народы Италии, пошел на Ругиланд»{372}. Аноним Валезия отмечает как исключительную ожесточенность данной войны, так и приверженность Одоакра арианской ереси: «Итак, король Одоакр вел войну против ругов, которых дважды победил и полностью уничтожил. Он был [исполнен] доброй воли и питал благоволение к арианской секте…»{373}

Однако Одоакр не успел насладиться этой победой. Потерпев неудачу в попытке использовать ругов против правителя Италии, византийский император сделал ставку на готов. Хоть Иордан и пишет, что инициатива похода в Италию исходила от Теодориха, однако в действительности это предприятие было осуществлено готами благодаря подстрекательству Константинополя. Если в 476 г.

император Зенон даровал титул патриция Одоакру, то в 488 г. этот же правитель пожаловал тот же самый титул Теодориху. Аноним Валезия так описывает эти договоренности: «Зенон воздал благодарность Теодериху, сделав его патрицием и консулом, богато одарил его и отправил в Италию. Теодерих договорился с ним, что, если Одоакр будет побежден, то, как только это произойдет, в награду за труды свои он [Теодерих] станет царствовать вместо Одоакра. И вот, когда патриций Теодерих пришел вместе с племенем готов из города Нова, он был послан императором Зеноном из областей Востока на завоевание для себя Италии»{374}. Как отмечает Прокопий Кесарийский, оставшаяся после всех превратностей судьбы часть ругов присоединилась к войску Теодориха:«…руги, которые, соединившись с войском готов, вместе с ними ушли в Италию…»{375}

Иордан следующим образом описывает превратности этой войны. Теодорих «повел все племя готов, выразившее ему свое единомыслие, на Гесперию (Италию. — М.С.); прямым путем через Сирмий поднялся он в соседящие с Паннонией области, откуда вошел в пределы Венетий и остановился лагерем у так называемого Моста Сонция. Пока он там стоял, чтобы дать отдых телам как людей, так и вьючных животных, Одоакр направил против него хорошо вооруженное войско. Встретившись с ним близ Веронских полей, Теодорих разбил его в кровопролитном сражении. Затем он разобрал лагери, с еще большей отвагой вступил в пределы Италии, перешел реку Пад и стал под столицей Равенной, на третьей примерно миле от города, в местности под названием Пинета. Завидя это, Одоакр укрепился внутри города, откуда часто прокрадывался ночью со своими и беспокоил готское войско. Это случалось не раз и не два, но многократно и тянулось почти целое трехлетие. Однако труд его был напрасен, потому что вся Италия уже называла Теодориха своим повелителем и его мановению повиновалось все то государство. И только один Одоакр с немногими приверженцами и бывшими здесь римлянами, сидя внутри Равенны, ежедневно претерпевал и голод, и войну. И когда это не привело ни к чему, он выслал посольство и попросил милости. Сначала Теодорих снизошел к нему, но в дальнейшем лишил его жизни»{376}. Сражение на Веронских полях произошло в конце сентября 489 г. Аноним Валезия отмечает, что этой битве, в которой многие пали и с той и с другой стороны, предшествовало еще сражение на реке Сонций, которое также окончилось неудачно для Одоакра. После этих двух побед Теодорих отправился к Медиолану (Милану), где ему сдалось множество воинов Одоакра, в том числе и их предводитель Туфа. Теодорих послал его вместе со своими лучшими людьми против Одоакра, который укрепился в Равенне. Однако Туфа вновь перешел на сторону Одоакра и передал ему военачальников Теодориха, которых заковали в железо. Эта вторая измена вновь склонила чашу весов на сторону прежнего повелителя Италии. Теодорих, укрепившийся в лагере близ Павии, был вынужден запросить помощи у родственных ему вестготов. Решающее сражение произошло 11 августа 490 г. восточнее Милана на реке Аддуе. Битва была кровопролитная, однако объединенному готскому войску удалось одержать верх, после чего Одоакр бежал в Равенну, где выдерживал осаду неприятеля еще целых три года.

Хорошо укрепленный город взять готы не могли. Относительно беспристрастный Прокопий Кесарийский так описал произошедшие события: «Когда уже пошел третий год, как готы с Теодорихом стали осаждать Равенну, и готы уже утомились от этого бесплодного сидения, а бывшие с Одоакром страдали от недостатка необходимого продовольствия, они при посредничестве равеннского епископа заключили между собой договор, в силу которого Теодорих и Одоакр должны будут жить в Равенне, пользуясь совершенно одинаковыми правами. И некоторое время они соблюдали эти условия, но потом Теодорих, как говорят, открыв, что Одоакр строит против него козни, коварно пригласив его на пир, убил его…»{377} Понятно, что Теодорих, чтобы оправдать нарушение заключенного договора, постарался распространить версию, что сам Одоакр вынашивал против него заговор, однако эта трактовка произошедших событий вызывала большое сомнение как у современников тех событий, так и у последующих исследователей. Марцеллин Комит подвел такой лаконичный итог всему произошедшему: «Этот Теодорих, король готов, занял Италию, как и намеревался. Одоакр, также король готов в это время, был скован страхом по отношению к Теодориху, и заперся в Равенне. Позднее он был запутан ложью Теодориха и был им предан смерти»{378}. Теодорих, как сообщают многие источники, собственноручно убил прежнего короля Италии в марте 493 г. Одновременно и, по всей видимости, по заранее разработанному плану готами было перебито и все войско Одоакра: «В тот же день, по приказу Теодериха, все из его войска были перебиты, был уничтожен всякий, где бы его ни схватили»{379}. Таким образом, если не все, то по крайней мере большинство подчинявшихся Одоакру ругов погибло вместе со своим бывшим королем.

Как видим, ни один из позднеантичных или раннесредневековых источников не упоминает не то что о русском, но даже о славянском происхождении Одоакра. Однако, словно вокруг этого вождя эпохи Великого переселения народов было мало загадок, в конце концов появилась версия и о русском происхождении первого варварского повелителя Италии. Одним из первых ее изложил польский историк Ян Длугош: «От этого Руса, первого (праотца) и насельника Руси, ведет корень и род русин Одоакр. В год от Рождества Христова пятьсот девятый, при папе Льве Первом и императоре Льве Первом, он явился в Италию с русским войском, взял Тициний, разрушил его огнем и мечом, взял в плен и обезглавил Ореста, а Августула, который осмелился захватить императорскую власть, изгнал. Войдя со своими (воинами) победителем в Рим, он овладел королевством всей Италии, и никто не смел ему противиться. После его четырнадцатилетнего в высшей степени мирного и спокойного правления Теодорих, король готов, с большим трудом пробился в Италию через Болгарию и Паннонию. Когда он и его войско восстанавливали силы на обильных пастбищах недалеко от Аквилеи, Одоакр напал там на него с войском всей Италии, (но) был разбит Теодорихом и готами. Так как его, спасшегося бегством с немногими, народ не пустил в Рим, он укрылся в Равенне. Измученный трехлетней осадой Равенны и вынужденный сдаться, он попал в плен к Теодориху и был убит, а отнятое у русских королевство Италии Теодорих передал себе и готам»{380}. На основании каких источников или исходя из каких соображений Длугош внезапно объявил Одоакра русином, остается непонятным по сей день. Однако едва ли это было обусловлено стремлением Яна Длугоша прославить свой народ, приписав ему низвержение последнего императора Рима. Очевидно, что в этом случае историк объявил бы Одоакра не русом, а поляком.

Столетия спустя это же утверждение повторяется и на Украине во время освободительной войны против Польши. В «Бело-Церковском универсале» Богдана Хмельницкого от 28 мая 1648 г. говорилось, что руссы вышли «из Русии, от помория Балтийскаго альбо Немецкаго…», и упоминался некий князь, под предводительством которого древние руссы взяли Рим и четырнадцать лет им обладали. Канцелярист Войска Запорожского С.В. Величко в 1720 г. в своем «Сказании о войне козацкой з поляками» передает это утверждение «Универсала» в несколько иной редакции: «…руссов з Ругии от помория Балтицкого албо Немецкого…» и указывает имя древнего предводителя руссов — «Одонацер», т.е. Одоакр. К образу этого же прославленного покорителя Рима обратился на похоронах Богдана Хмельницкого в августе 1657 г. еще один его сподвижник, Самойло Зорка: «К тебе обращаю я тщетное слово; возлюбленный наш вождь! древний русский Одонацарь…»{381} Если эти утверждения о русском происхождении Одоакра, звучавшие на Украине в XVII в., еще можно объяснить влиянием идущей от Яна Длугоша более ранней польской историографической традиции, с которой восставшие казаки могли быть знакомы, то ряд других аналогичных предположений едва ли могут быть к ней возведены.

Так, согласно мекленбургским генеалогиям, Одоакр был правнуком погибшего в 405 г. легендарного короля вандалов Радегаста, о котором уже говорилось выше. Более того, родным братом Одоакра эти генеалогии считают Вислава II, прямыми потомками которого были короли вендов и ободритов{382}. Понятно, что ни подтвердить, ни опровергнуть эти утверждения мекленбургских генеалогий современное состояние источников не позволяет. С одной стороны, ни один более или менее близкий к эпохе Великого переселения народов источник вандалом Одоакра не считал. С другой стороны, мы видели, что они излагали самые разные версии относительно его племенной принадлежности, и единственное, в чем мы можем быть уверены, так это в том, что под его началом служили выходцы из самых разных варварских племен. Кроме того, мы имеем весьма отрывочные данные по поводу династических браков предводителей варварских племен в тот период и поэтому однозначно исключать саму возможность какого-то родства Одоакра и Радегаста мы не можем. Отцом героя нашей главы мекленбургская генеалогия называет Фредебальда, однако предположение о том, что его отцом был Эдикон, базируется только на одном свидетельстве Анонима Валезия. Соответственно предположение, что он был скиром, является хоть и наиболее вероятной, но все-таки гипотезой. Против достоверности данного фрагмента рассматриваемой генеалогии свидетельствуют как будто и хронологические соображения: погибший в 405 г. Радегаст едва ли мог быть прадедом родившегося в 433 г. Одоакра. Однако и здесь мы не знаем, в каком возрасте принял смерть предводитель вандалов. Смерть его сына Крока мекленбургская генеалогия относит к 409 или 411 г. Если это так, то к моменту своего похода на Рим Радегаст не только имел взрослого сына, но вполне мог иметь и внука. Как видим, вопросов в данном случае вновь больше, чем ответов, и однозначного решения по поводу подлинности данного фрагмента генеалогии нет. Однако фактом является то, что, по мнению ее составителей, знаменитый вождь варваров, подведший черту под существованием Западной Римской империи, состоял в отдаленном родстве с первыми русскими князьями. Насколько мы можем судить, к подобному выводу составители мекленбургской генеалогии пришли независимо от сочинения Длугоша.

Интересно, что возможные представления о какой-то связи Одоакра с последующими правителями Руси в слегка завуалированном виде присутствуют и в скандинавской средневековой традиции, зафиксированной ранее создания труда польского историка. «Сага о Скьёльдунгах» повествует о том, что единственная дочь скандинавского конунга Ивара Широкие Объятия Ауд Богатая была замужем за датским королем Хрериком Метательное Кольцо. У супругов рождается сын Харальд Хильдетант (в различных отечественных источниках это прозвище переводится как Клык Битвы, Зуб Битвы, Боезуб). Однако Ивар убивает Хрерика, после чего Ауд с малолетним сыном бежит от отца сначала на Готланд, а затем в Гардарики. Там она выходит замуж за короля Гардарики-Руси Радбарда и рождает ему сына Рандвера. Самого Радбарда саги называют сыном конунга Руси Скира, который в свою очередь является сыном конунга свеев Ингвара, принадлежавшего к династии Инглингов, возводящих свой род к Одину. Ивар, желая наказать дочь, во главе датско-шведского войска идет войной на Русь и гибнет в пути где-то на востоке. После этого Радбард дает войско своему пасынку Харальду Боезубу и помогает ему получить датский престол. Через какое-то время родной сын Радбарда Рандвер становится конунгом Гардарики. У Рандвера рождается сын Сигурд Кольцо, которого его дядя Харальд делает правителем Швеции. Сыном Сигурда и соответственно внуком Рандвера был знаменитый воитель Рагнар Лодброк (Кожаные Штаны). Состарившийся Харальд Боезуб ссорится со своим племянником Сигурдом, и этот конфликт кончается знаменитой Бравальской битвой, которая произошла около 770 г.{383}

Анализируя эти поздние родословные, следует иметь в виду, что хоть «Сага о Скьёльдунгах» и была, по мнению исследователей, составлена не позднее 1220 г., однако интересующая нас генеалогия правителей Руси дошла до нас лишь в латинском пересказе Арнгрима Йонссона (1568–1648 гг.). Соответственно вопрос о том, добавлялись ли какие-нибудь подробности в первоначальный текст саги, с неизбежностью остается открытым. Естественно, что те норманисты, которые строят свои построения на основании данной саги, предпочитают не акцентировать внимание на этом обстоятельстве. Отметим, что «Обзор саг о датских конунгах», составленный в 1261–1287 гг., упоминает о «гардском» происхождении Сигурда Кольцо и Рагнара Кожаные Штаны, однако ничего не говорит о принадлежности Радбарда к династии Инглингов: «Радбард, конунг в Хольмгарде, взял в жены Унну, дочь Ивара Широкие Объятия.

Их сыном был Рандвер, брат Харальда Боевой Зуб. Их сыном был Сигурд Кольцо; его сыном Рагнар Кожаные Штаны…»{384} Поскольку дата Бравальской битвы более или менее точно определена, то время жизни Ингвара, Скира и Радбарда должно относиться к концу VII — началу VIII в. Однако в Ладоге самые ранние вещи, интерпретируемые как скандинавские, датируются примерно 750 г. Равным образом ничто не указывает на присутствие выходцев из Восточной Европы в Швеции, чего можно было бы ожидать в связи с появлением на ее троне сына гардского конунга Сигурда.

О степени исторической достоверности некоторых саг говорит то обстоятельство, что по одному из вариантов династия Инглингов, к которой якобы принадлежали правители Гардарики, происходит от брака Хальвдана Старого с Альвиг, дочерью правителя Новгорода-Хольмгарда Эймунда{385}. Как известно, Новгород был основан гораздо позже, чем возникла эта династия скандинавских конунгов. «Сага об Инглингах» так прославляет отца Ауд: «Ивар Широкие Объятия подчинил себе всю Шведскую Державу. Он завладел также всей Датской Державой и большей частью страны Саксов, всей Восточной Державой и пятой частью Англии»{386}. С учетом того, что внук Ивара Харальд Боезуб ко времени Бравальской битвы 770 г. был глубоким стариком, время жизни самого Ивара следует датировать концом VII — началом VIII в.

Однако первое нападение скандинавов на Англию, ознаменовавшее начало эпохи викингов, произошло в 793 г. Как почти за сто лет до самого первого набега на этот остров Ивар сумел завладеть пятой частью Англии, навсегда останется тайной сказителей саг. Очевидно, что точно такой же выдумкой является его власть над саксами и над Восточной Державой. Показательно, что в «Саге о Скьёльдунгах» Ивар только собирается напасть на правителя Гардарики, о подвластности которого ему данная сага ничего не сообщает, а в «Саге об Инглингах» он уже описывается правителем востока Балтики. Следует подчеркнуть, что сами саги зачастую давали различные противоречивые версии происхождения одного и того же героя. Так, другие саги не знают Скира как потомка Одина. Специально исследовавшая генеалогию Рагнара Кожаные Штаны Н.И. Милютенко отмечает: «Однако стройная и внутренне непротиворечивая версия Саги о Скьельдунгах рассыпается при сравнении с другими источниками, Во-первых, разные саги называют разные имена дочери Ивара и совсем других мужей. Деда Сигурда Кольцо называют то датчанином, то норвежцем. Само отождествление конунгов Сигурда и Кольцо (Hring) — проблематично. В анналах VIII в. действительно упоминаются Annulo (Кольцо) и его дядя Харальд Старший (Herioldus). Но они не являются противниками. Наоборот, Кольцо (Annulo) после смерти Готрика Старшего в 814 г. борется за власть в Дании со своим кузеном Сигурдом. Недаром хорошо знавший латинский материал Саксон Грамматик не принимал отождествления Ринга и Сигурда»{387}. Исследовательница допускает, что включение Радбарда из Гардарики наравне с Иваром Широкие Объятия в легендарную генеалогию Рагнара Кожаные Штаны связано с борьбой датских и шведских конунгов за участие в торговле по Балтийско-Волжскому пути. Таким образом, возведение происхождения рода правителей Руси к Одину, равно как и «гардская» версия генеалогии Сигурда Кольцо являются достаточно поздними вставками.

Следует отметить, что часть имен правителей из «Саги о Скьельдунгах» встречается нам и в других памятниках скандинавской средневековой литературы. Так, в «Песне о Хюндле», входящей в состав «Старшей Эдды», говорится:

Харальд Клык Битвы, Хрёрека сын, Колец Расточителя, сыном был Ауд, Ауд Премудрая — Ивара дочь, а Радбарда сын Рандвером звался, мужи эти — жертва, богам принесенная; все это — твой род, неразумный Оттар!

Сам Оттар данной «Песни» был, по всей видимости, западнонорвежским вождем, а само это произведение перечисляет его родословную. Однако следует иметь в виду, что большинство исследователей считает, что песнь возникла не ранее XII в., а часть упомянутых в ней имен либо вымышлены, либо заимствованы из героических сказаний{388}. С другой стороны, рассказывая о скандинавском конунге Оле, участвовавшем в Бравальской битве, произошедшей около 770 г., уже знакомый нам Саксон Грамматик отмечает, что телохранителями ему служило семь королей, к числу которых он относит и Регнальда рутенского, внука Радбарда (Regnald Ruthenus, Rathbarthi nepos, английский перевод — Regnald the Russian){389}. Имя последнего представляет собой, по всей видимости, искаженное написание славянского имени Ратибора, который, согласно «Саге о Скьёльдунгах», был правителем Гардарики.

Сопоставление этих саг с текстом Саксона Грамматика позволяет сделать несколько важных выводов. Во-первых, поскольку Бравальская битва происходила между данами и шведами, то, специально отмечая, что Регнальд был рутеном, Саксон Грамматик в очередной раз недвусмысленно подчеркивает отличие этого народа от скандинавов. Во-вторых, поскольку саги называют деда Регнальда Радбарда конунгом Гардарики, т.е. знакомой скандинавам средневековой Руси, то, называя его внука рутеном, автор «Деяний данов», по сути, прямо указывает, что описанные им прибалтийские русы тождественны с современными ему русскими из Киевской Руси. В-третьих, потомок Одина Скир другим сагам неизвестен, однако само имя этого первого конунга Гардарики в данной скальдической традиции перекликается с названием племени скиров, к которому, согласно ряду рассмотренных выше источников, принадлежал Одоакр. Если исходить из гипотезы о скирском происхождении главного героя данной главы, то науке известно лишь три имени представителей данного племени. Поскольку ни Эдика, ни Гунульф никаким, даже самым косвенным, образом не были связаны с русами, следовательно, с Русью мог быть связан только Одоакр. Если это так, представление об этом бытовало в Европе еще до Длугоша, отразившись в виде связи эпонима скиров с Гардарикой в скандинавской саге. Следует отметить, что «Сага о Скьёльдунгах» в этом отношении оказывается не связана с мекленбургской традицией, исходившей не из скирского, а из вандальского происхождения Одоакра. Если Скир действительно был эпонимом скиров, то тогда создателю данной саги были известны какие-то иные предания, устанавливавшие связь между первым варварским королем Италии и «страной городов».

В заключение следует остановиться и на так называемой зальцбургской плите. В Зальцбурге, в катакомбах при церкви Св. Петра, была найдена мраморная плита, обозначающая останки св. Максима и пятидесяти его учеников, погибших мученической смертью. Надпись на плите гласила: «Лета Господня 477 князь рутенов Одоакр (Odoacer Rex Rhutenorum), Геппиды, Готы, Унгары (Венгры) и Герулы, свирепствуя против Церкви Божией, блаженного Максима с его 50 товарищами, спасавшихся в этой пещере, из-за исповедания веры, сбросили со скалы, а провинцию Нориков опустошили мечом и огнем»{390}. Уже с самого начала невольно складывается впечатление, что надпись прославляет не столько христианских мучеников, сколько Одоакра, который характеризуется ею как вождь многочисленных народов. Поскольку в ней упоминаются унгары, т.е. венгры-угры, появившиеся в Европе только в IX в., через четыреста лет после описанных в ней событий, очевидно, что перед нами поздняя подделка.

Большие сомнения вызывает и указанная на плите дата: в 477 г. прошел только один год с переворота Одоакра и ни один источник не сообщает о его походе на Норик. Поскольку С. Лесной отметил, что плита эта описывалась в брошюре зальцбургского патера Ансельма Эбнера, изданной в конце XIX — начале XX в., а сама она является копией более ранней плиты, из этого следует, что подделка была осуществлена не в наше время. Вряд ли ее совершил кто-то из отечественных приверженцев русского происхождения Одоакра. С другой стороны, А.Г. Кузьмин отмечал, что к легендарному варварскому вождю возводили свое происхождение штирийские и каринтийские маркграфы, а также и австрийский герцог. Если это так, то у кого-то из них вполне могли быть как причина, так и возможность совершить подобный подлог. Но если это так, то перед нами еще одно достаточно позднее утверждение о русском происхождении Одоакра. Поскольку нет никаких данных, указывающих на влияние на него со стороны труда Яна Длугоша или мекленбургских генеалогий, то, по всей видимости, оно возникло независимо от других источников, содержащих подобное утверждение.

Происхождение человека, положившего конец существованию Западной Римской империи, оказалось настолько загадочным, что породило различные мнения по этому поводу не только у современников данного события, но и у авторов, живших много веков спустя после эпохи Великого переселения народов. Утверждение польского историка о русском происхождении Одоакра, сделанное почти через тысячу лет после жизни этого варварского короля, можно было бы расценить как весьма позднее и поэтому недостоверное, однако мы видели еще два или, если изложенная выше версия о Скире как эпониме скиров соответствует действительности, три аналогичных утверждения, появившихся в различных местах Центральной Европы и Скандинавии независимо от сочинения Яна Длугоша. Пришли ли в трех или четырех регионах Европы различные авторы к мысли о русском происхождении Одоакра самостоятельно, путем независимых рассуждений, или же они опирались на какую-то более раннюю традицию, оставшуюся нам неизвестной?

В предыдущей главе было показано начавшееся достаточно рано в средневековых источниках отождествление ругов и русов. Исходя из ругской версии происхождения Одоакра, можно было бы понять, почему более поздние средневековые авторы и авторы Нового времени независимо друг от друга стали считать его русом. Однако, поскольку мекленбургская и скандинавская версии исходят из предположения о его вандальском или скирском происхождении, данное объяснение не подходит. Другим возможным объяснением могло бы быть то, что в империю Аттилы входило множество варварских народов, в том числе и славяне. Так, в своих путевых заметках Приск Панийский зафиксировал несколько славянских слов, а один из послов повелителя гуннов, направленный им впоследствии к константинопольскому двору, носил имя Эслав{391}, которое, вполне вероятно, указывало на его племенную принадлежность. Однако, если более поздние авторы посчитали Одоакра славянином, то совершенно непонятно, почему большинство из них называло его русом. Если идти по этому пути рассуждений, то логично предположить, что Ян Длугош должен был бы объявить его поляком, а отнюдь не русином. Эта же определенность встречается нам и у создателя Зальцбургской плиты. Как видим, имеющийся материал вновь ставит больше вопросов, чем дает основания для однозначных ответов. Понятно, что и вопрос об истоках и причинах появления русской версии происхождения Одоакра нуждается в дальнейшем изучении.

Глава 11.

НОРМАНИСТСКАЯ ВЕРСИЯ ПРОИСХОЖДЕНИЯ НАЗВАНИЯ РУСИ

Материал, изложенный на страницах данной книги, говорит о том, что почти за девять столетий до Рюрика в нынешнем Польском Поморье на границе с прусскими племенами жило племя рутиклеев-русичей и, следовательно, уже существовало племенное самоназвание русов. Следует отметить, что подобное предположение идет вразрез с целым рядом других гипотез о происхождении названия нашего народа. Однако данная проблема чрезвычайно сложна и над ее разрешением уже давно бьются историки и филологи. Еще в XIX в. выдающийся отечественный ученый С.А. Геденов писал, что происхождение названия Руси есть «один из самых трудных и сложных вопросов всемирной истории»{392}.

По поводу возникновения названия Русь уже было высказано более двадцати гипотез. Однако большинство из них может быть отнесено к двум основным направлениям, прочно укоренившимся в отечественной науке. Норманисты считают, что термин «Русь» имеет скандинавское происхождение и тем или иным путем был принесен восточным славянам именно скандинавами-викингами. Их противники антинорманисты настаивают на том, что название это не было заимствовано извне, а имеет исконно славянское происхождение.

Спор этот начался еще во времена М.В. Ломоносова и продолжается до сих пор. Сама длительность этой дискуссии указывает на то, что у каждой из сторон есть свои сильные и слабые стороны, препятствующие окончательной победе той или иной точки зрения. Данные, рассмотренные нами в связи с римской генеалогией Рюриковичей, помимо освещения ранних контактов русов с германцами в эпоху Великого переселения народов, могут также оказать нам помощь и в разрешении загадки происхождения имени нашего народа. Однако, прежде чем перейти к их изложению, обратимся к противоположной точке зрения и постараемся оценить, насколько она обоснованна. Поскольку норманисты пытаются выдать свою точку зрения за единственно возможный научный подход к решению этой проблемы и всячески ее пропагандируют, рассмотрим сначала ее.

Для начала отметим, что, вопреки широко распространенному мнению, впервые сформулировали ее не немецкие ученые, приглашенные в Россию после преобразований Петра I, а примерно за столетие до них шведские авторы. Как убедительно показал В.В. Фомин, обусловлено это было великодержавными устремлениями Швеции XVII в., стремившейся поживиться за счет Руси, ослабшей в результате Смутного времени. Идеологическим обоснованием этого и стала норманская теория. Уже шведский писатель Юхан Буре, умерший в 1652 г., выводил финское слово ruotsolainen — «швед» (производное от Ruotsi — «Швеция») от древних названий Рослагена Rohden и Rodhzlagen. Следующий шаг сделал И.Л. Локцений (ум. 1677), «переименовавший» гребцов и корабельщиков Рослагена в роксолан, т.е. в русских{393}. С легкой руки их последователей идея о связи между собой шведской области Рослагена, финского названия шведов руотси и Руси приобрела широкое хождение и попала в массовое сознание. Последующие поколения норманистов на протяжении веков лишь старались придать всем этим догадкам наукообразный вид и внедрить их в качестве непреложной догмы в умы европейских и отечественных читателей.

Попутно отметим, что аналогичным образом обстоит дело и с названием летописных варягов. Точно так же не немецкие, а шведские ученые первыми отождествили их с вэрингами исландских саг и византийскими варангами. Первым западноевропейским автором, заявившим о скандинавском происхождении варягов, был шведский дипломат П. Петрей. В своей «Истории о великом княжестве Московском», изданной в 1614–1615 гг., он при пересказе римской легенды о происхождении трех варяжских князей из Пруссии впервые заявил, что «кажется ближе к правде, что варяги вышли из Швеции», хоть в другом месте своего труда на основе своих личных наблюдений отмечал, что «русские называют варягами народы, соседние Балтийскому морю, например, шведов, финнов, ливонцев, куронов, пруссов, кашубов, поморян и венедов»{394}. С легкой руки Петрея высказанная им догадка пошла гулять по страницам сначала шведских, а затем и немецких исторических трудов, продолжая свое странствие по сию пору. Однако политический подтекст «догадки» Петрея очевиден: именно в это время Швеция стремилась максимально усилиться за счет предельно ослабленной в ходе Смутного времени Руси, вынашивая различные планы от избрания шведского королевича на русский престол до образования марионеточного Новгородского государства под шведским протекторатом. И в этом отношении «догадка» профессионального дипломата и специалиста по московским делам пришлась как нельзя более кстати, создавая исторический прецедент шведским притязаниям.

С тех далеких пор норманисты и утверждают, что происхождение имени Руси связано со скандинавами, но надежно обосновать свои заявления более чем за три столетия так и не смогли. Как мы помним, в ПВЛ сказано достаточно определенно: «и изъбращася 3 братья, с роды своими, [и] пояша по собе всю Русь»{395} — «и избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь». Хоть норманист А.А. Шахматов и утверждал, что слово русь это сравнительно поздняя вставка в «Сказание о призвании варягов», тем не менее скандинавское происхождение Руси, будь оно доказано, автоматически подтверждало бы скандинавское происхождение и трех братьев, и варягов. Соблазн был и продолжает оставаться очень большим, и, вопреки гипотезе А.А. Шахматова, норманисты до сих пор изо всех сил стараются обосновать именно скандинавскую этимологию происхождения названия нашего народа. Стараются они сделать это вопреки целому ряду очевидных фактов. Во-первых, автор ПВЛ уже во вступлении совершенно однозначно упоминает как отдельные народы варягов, шведов, норвежцев, готов и русь. Следовательно, русский летописец четко отличает варягов и русь от скандинавов — шведов и норвежцев. Во-вторых, никакого племени русь, рось или с каким-нибудь похожим названием в Скандинавии никогда не было, и напрямую обосновать переход названия «Русь» из Скандинавии к восточным славянам не представляется возможным. В-третьих, сами скандинавы нашу страну Русью ни во время призвания Рюрика, ни даже позже никогда не называли. Традиционно они использовали для этого понятия Гардарики или Гарды. Все специалисты отмечают, что понятия «Русия», «Русция», «Рюцаланд» и т.п. появляются в скандинавской литературе достаточно поздно и носят книжный характер. Самые первые примеры подобного названия мы видим в форме Русция латиноязычной «Истории Норвегии», написанной по различным оценкам в период между 1152 до 1264–1266 гг., и в форме Русия опять-таки в латиноязычной «Саге об Олаве Трюггвасоне», написанной около 1190 г.{396}

Создававшие эти произведения средневековые монахи отражали не живой язык своего времени, а стремились продемонстрировать свою образованность, используя общепринятый в Западной Европе термин для обозначения Руси. В-четвертых, сами скандинавские лингвисты признают, что не только корень рус, но и все содержащие этот корень слова являются заимствованными в шведском языке{397}. В-пятых, корень рус был известен задолго до появления скандинавов в Восточной Европе. Очевидно, что не имея не только племени в Скандинавии со сколько-нибудь схожим названием, но даже самого корня в своем языке, вдобавок называя нашу страну Гардарики, скандинавы никак не могли дать ей название Руси. Тем не менее, вопреки очевидному норманисты с усердием, заслуживающим лучшего применения, вот уже три столетия стараются доказать обратное. Для того чтобы обойти все эти, казалось бы, непреодолимые противоречия, название Руси норманисты пытались вывести из др.-исл. Hreidgotar (Куник), др.-исл. hrodr «слава» (Будилович), др.-исл. drott «отряд» (Бримм), др.-шв. roper «руль» (Преображенский). Неосновательность этих попыток признают сейчас большинство норманистов, придерживающихся в основной своей массе двух других этимологии. Сторонники первой акцентируют внимание на том, что в Швеции, на побережье Ботнического залива, имеется местность Рослаген, а сторонники второй — на том, что финны до сих пор называют Швецию Ruotsi, а шведов — ruotsalainen. Естественно, немалое количество приверженцев этого течения опираются одновременно на оба этих довода.

Поскольку вопрос касается происхождения имени нашего народа, рассмотрим оба этих варианта подробно. Д.А. Мачинский и B.C. Кулешов связывают с Рослагеном не только варяжскую русь ПВЛ и росов Вертинских анналов, но и росомонов, упомянутых Иорданом: «Полагаем, что Rosomoni/Rosomani IV–VI вв. являются формой передачи того же социального (и этнического?) термина, который отражен в шведских источниках XIII–XIV вв. в слове ropsmaen/ rodsmaen «гребцы», обозначающем жителей приморской области Roden/Roden/Roslagen, название которой выводится из древнесеверногерманского rod(e) R, rop(e) R «гребцы, гребной поход, плавание между островами». Название это могло сложиться и утвердиться только в эпоху ранее VI в., до широкого распространения паруса. Область Roden/Roslagen, ныне занимающая северо-восточную, приморскую часть Упланда, в древности распространялась значительно южнее, захватывая часть побережья Ostergotland'a. С приведенными германскими словами связано и происхождение названий народа Rhos, оказавшегося свеонами (Вертинские анналы, 839 г.), и народа русь наших летописей»{398}. Мы видим, как эти туземные норманисты спокойно экстраполируют термины, которые, как они сами и признают, фиксируются в источниках только в ХШ — XIV вв., на события IV в., т.е. почти на тысячу лет назад, нимало не беспокоясь о том, чтобы найти хоть какие-то доказательства, подтверждающие их существование в ту далекую эпоху. В верноподданническом восторге и без лишней скромности они поспешили приписать любимым скандинавам еще одно великое деяние, предопределившее ход всей русской истории и еще не замеченное их коллегами: «Значение данной статьи видится нам в том, что путем анализа и сопоставления различных источников мы убедительно выявили наличие пути, ведущего из Центральной Швеции через Приладожье и Поволжье в приуральское Прикамье, — пути, возникшего не позднее II в. и интенсивно функционировавшего во второй половине IV — первой половине VI в. (…) Путь в Приуралье, проложенный скандинавами еще до появления здесь славян и балтов, со временем, после усвоения и исчерпания всех возможностей “пути из варяг в греки” оказался определяющим путем российской истории. (…) Путь этот в конечном счете и обеспечил Россию всеми основными сырьевыми богатствами, которые и в настоящее время играют огромную и двусмысленную роль в определении ее места на международной арене»{399}. Действительно, разве могли, по представлениям норманистов, русские самостоятельно дойти до Урала и Сибири? Что ж, благодаря гг. Д.А. Мачинскому и B.C. Кулешову мы теперь точно знаем, что русские землепроходцы в эпоху Московской Руси лишь потому смогли двинуться на восток, что путь им во II в. проложили скандинавы, сформировавшие «еще до появления славян» «определяющий путь российской истории».

Если же от горячечного бреда норманистов обратиться к реальным фактам, то выяснится, что Роден, эта прибрежная часть Упланда, которую туземные норманисты с легкостью привязывают к корню рос, достаточно позднего происхождения и, следовательно, в принципе не могла иметь какой бы то ни было связи с именем Руси. «До эпохи викингов название Рослаген не могло существовать, — отмечалось в изданной еще в 1985 г. книге X. Ловмяньского, — поскольку означало округ, несущий определенные повинности в военное время и поэтому возникший только в условиях развитой государственной власти»{400}. Развитая же государственность в Швеции возникла позже, чем на Руси, и уже по этой причине данное название никак не может быть отнесено к эпохе призвания варягов. В шведских источниках название Руден впервые упоминается только в 1296 г. в Упландском областном законе, а в форме Roslagen (Rodzlagen) впервые появляется только в 1493 г. Как подчеркивает Л. Грот, в качестве общепринятого названия оно закрепилось ещё позднее, поскольку даже при Густаве Вазе эту область называли Руден. Эта же исследовательница установила, что «земля или прибрежная полоса, получившая название Руден в конце XIII в., не только в IX в., но и в X в. как физико-географический субъект не существовала, ибо она находилась под водой. (…) Тот факт, что эта область только к ХШ в. стала представлять из себя территорию с условиями, пригодными для регулярной человеческой деятельности, подтверждается многими данными… Тогда цепочка Руден/Руслаген/Руотси рассыпается. Если Руотси связано с Руден/Руслаген, то этот симбиоз не имеет отношения к Руси по чисто хронологическим соображениям. Если Руотси связано с чем-то другим, то надо сначала найти это другое, а потом строить концепцию. На фоне приведённых данных попытки лингвистическим путём отыскать корни Руси, практически, в подводном царстве выглядят чистейшим абсурдом»{401}.

Утверждение норманистов, что название Рослаген должно было «сложиться и утвердиться только в эпоху ранее VI в., до широкого распространения паруса» не выдерживает проверку не то что конкретными историческими фактами, а даже элементарным здравым смыслом. Само это слово, означающее «корабельный стан», является производным от слова rodsmasn «гребцы». Очевидно, что до широкого распространения паруса любой берег, откуда люди выходили в море, по этой логике был берегом гребцов, а не один только Рослаген. Помимо этого внимание норманистов неоднократно обращалось на то, что Рослаген — это название провинции, а не племени и, следовательно, не может привлекаться для объяснения происхождения названия варяжской руси.

Одним из наиболее сильных аргументов сторонников скандинавского происхождения русов являются Бертинские анналы. Под 839 г. они повествуют о том, как к франкскому императору Людовику прибыло посольство от византийского императора Феофила: «С ними (послами) он прислал еще неких (людей), утверждавших, что они, то есть народ их, называются рос (Rhos) и что король их, именуемый хаканом, направил их к нему, как они уверяли, ради дружбы. В упомянутом послании он (Феофил), просил, чтобы по милости императора и с его помощью они получили возможность через его империю безопасно вернуться, так как путь, которым они прибыли к нему в Константинополь, пролегал по землям варварских и в своей чрезвычайно дикости исключительно свирепых народов, и он не желал, чтобы они возвращались этим путем, дабы не подверглись при случае какой-либо опасности. Тщательно расследовав (цель) их прибытия, император (Людовик) узнал, что они из народа свеев (так в последнем по времени переводе, в других переводах обычно говорится о свеонах, что соответствует тексту оригинала (Sueones. — М.С), и, сочтя их скорее разведчиками и в той стране, и в нашей, чем послами дружбы, решил про себя (в других переводах «у себя». — М.С.) задержать их до тех пор, пока не удастся доподлинно выяснить, явились ли они с честными намерениями или нет»{402}. Дальнейшая судьба этих послов неизвестна, однако именно на этом сообщении франкских анналов норманисты во многом и строят свою гипотезу.

Однако, если внимательно проанализировать текст этого сообщения, окажется, что оно далеко не так однозначно, как кажется на первый взгляд. Во-первых, норманисты почему-то совершенно не рассматривают возможность, что свеоны Вертинских анналов были авантюристами, просто выдавшими себя за русских послов, чтобы получить дары от византийского императора, не имеющими никакого отношения к народу «рос». Во-вторых, даже если предположить, что свеоны действительно были русскими послами, это свидетельствует скорее против, чем за скандинавское происхождение росов. Утверждение послов, «что они, то есть народ их, называются рос», напрямую перекликается с зафиксированной летописью формулой начала речей послов Олега и Игоря «Мы от рода русского»{403} и указывают отнюдь не на племенную принадлежность конкретных послов, а лишь на то, что они являются представителями Русского государства. В высшей степени показательна и реакция франкского императора. Из «Жития св. Ансгария» известно, что в 829 г. к Людовику Благочестивому прибыло посольство свеонов, желавших принять христианство, и к ним были отправлены миссионеры. Теперь же, в 839 г., услышав, что новые шведы называются росами, он немедленно заподозрил в них лазутчиков и задержал до выяснения обстоятельств. Такая реакция Людовика более чем красноречиво показывает, что в качество росов шведы никому на Западе известны не были. Страдавшая от набегов викингов Западная Европа знала скандинавов очень хорошо, и первая же их попытка назваться другим именем сразу же вызвала серьезные подозрения. Следует сразу подчеркнуть, что ни один источник, ни собственно скандинавский, ни русский, ни какой-либо иностранный, больше никогда не говорит о том, чтобы скандинавы утверждали, что они принадлежат к племени русов.

Другая распространенная норманистская гипотеза происхождения имени Руси выводит его от финского названия шведов ruotsi, которое в свою очередь, по их утверждениям, происходит от древнескандинавского глагола «грести» (др.-исл. roa; запад-носкандинавский корень *rop/r/s). Когда же восточные славяне на севере вошли в контакт с финнами и скандинавами, то они заимствовали финское название викингов и впоследствии стали называть этим термином и свою страну, и самих себя. Итак, согласно утверждениям норманистов, имя Русь первоначально обозначало гребцов или мореходов. Именно это о происхождении слова Русь утверждал в своем словаре М. Фасмер: «Этот этноним возводится к др.-исл. Ropsmenn или Ropskarlar «гребцы, мореходы», которое сближается со шв. Roslagen — названием побережья Упланда…»{404}То, насколько обосновано сближение с названием нашей страны шведского Рослагена, мы рассмотрели выше. Посмотрим, какое имеет основание второе сближение с «гребцами». Суммируя все норманистские идеи по этому поводу, Е.А. Мельникова и В.Я. Петрухин пишут: «В этом культурно-историческом контексте в финской среде появляется специальное обозначение приходивших на финские территории скандинавов: фин. ruotsi, зет. roots, водск. rotsi, лив. ruot's, карел, rotsi, сохранившиеся в финских языках до настоящего времени со значением “Швеция” и производным фин. ruotsalainen, эст. rootslane — “швед”, “шведский”. (…) Наличие корня ruots- во всех западнофинских языках свидетельствует о появлении слова в период языковой общности, распад которой относят ныне к VI–VIII векам. Отсутствие же производных от него, узость семантики и изолированность указывают на то, что корень этот не является исконно финским.

Источником заимствования фин. ruotsi традиционно считается производное от древнескандинавского глагола “грести” (др.-исл. roa). Отнесение заимствования ruotsi ко времени ранних (до эпохи викингов) скандинаво-финских контактов не вызывает сомнений. Однако поиски однозначной исходной словоформы для ruotsi затруднительны из-за отсутствия письменных источников (лексикон современных заимствованию старшерунических надписей насчитывает менее 500 слов), да и вряд ли необходимы»{405}.

Понятно, что когда в гипотезе одни концы не сходятся с другими, вдаваться в тонкости действительно вряд ли необходимо. Однако это необходимо для тех, кто искренне хочет разобраться в истории возникновения имени своего народа и своей страны. Остановимся на уже процитированном утверждении норманистов подробнее. Во-первых, не все благополучно даже с их любимым ruotsi. Еще в XIX в. С.А. Гедеонов привел следующие факты: «При разборе предложений Шлецера о происхождении этих имен от названия Рослагеном приморской части Шеланда Паррот замечает: “Если бы в лексиконе Гупеля, из которого Шлецер приводит переводное имя шведов, он отыскал настоящее значение слова Roots, он конечно бы не вздумал опираться на его созвучие (с Рослагеном). Оно означает вообще хребет, ребро, а в особенности ствол на листе. Перенесение этого понятия на береговые утесы или скалы, коими преимущественно изобилует Швеция, делает понятным, почему финны называли Швецию Ruotsimaa, а эсты Rootsima, страною утесов, Scherenland{406}.

(…) Окончательный свет на значение этнического эстонского Roots, финского Ruotsi проливает то имя, которым прозвали себя шведские лопари. Шведа они зовут не шведом и не родсом, a Taro, Tarolats (купец) или Laddelats (обитатель страны, Landbewohner); себя же отличают названиями Ruothi и Ruotteladz. Гейер (еще производивший финское имя шведов от Рослагена) полагает, что это имя перешло, неизвестно когда, и на лопарей; г. Куник приводит замечание Гейера, но без объяснений. Я оставляю за шведским историком высказанное им, с осторожною небрежностью, предположение; факт, о котором он свидетельствует по собственному дозволению, стоит особенного внимания. Горные лопари в Швеции называют себя Ruothi и Ruotteladz. Если принять, что они перенесли на себя генетическое, древнейшее имя шведов Rods, hrops или какое-либо другое, выйдет, что в то самое время (около половины IX века), когда славяне прозвались шведским именем Rodhs-русь, лопари прозвались тем же туземным именем шведов Rodhs-Ruotteladz; что, подобно славянам, они тогда же перестали звать шведов Россами; что, наконец, шведы, уступив свое родовое имя, с одной стороны, славянам, а с другой, лопарям, отказались от своего древнейшего туземного наименования. Пусть верит, кто хочет, в эту фантасмагорическую, да и сверх того, на отжившем рослагенском мифе основанную операцию»{407}. Кроме того, процитированные норманисты указали далеко не все значения данного корня в финских языках. В северо-карельских говорах ruotsalainen означает «лютеранин, финн», карельско-олонец. ruotsi — «Финляндия, финн, лютеранин», редко «швед», лютик.-карел, ruots — «финн, лютеранин», «Финляндия, Швеция»; норв.-саамск. ruossa, кольск.-саамск. ruossA, кильдинско-саамск. russ(A) — только «русский, Россия; русский язык». Это последнее значение присутствует и в восточнофинских языках: удмурт, dzutz «русский», коми-зырян, rot's, rut's «русский», а также в пермских языках: коми роч «русский», удм. зуч «русский». «Эти пермские названия русского возводятся еще к общепермскому roc-, которое объясняется заимствованием из прибалтийско-финского…»{408} Однако это заимствованное общепермское слово, подчеркивает О.Н. Трубачев, обозначало не шведа, а русского. Поскольку прапермская общность распалась уже около VIII в., то и общепермское roc-, если оно действительно было заимствовано из западнофинского rotsi, и само финское ruotsi должны были существовать уже в VI–VII вв.

Как видим, данный термин в северных финно-угорских языках обладает целым рядом значений, и история его становления до сих пор окончательно не выяснена. Несмотря на это, норманисты берут только одно его значение и на основании этого строят свою теорию. Следует также отметить, что сами финны именуют Ruotsi Швецию, а отнюдь не Русь, которую они называют Venaja и никогда не смешивают между собой эти два понятия. Таким образом, финны называют две страны и два народа совершенно разными именами. Это в очередной раз показывает, что ни о каком переселении сколько-нибудь значительного количества скандинавов на Русь, давшего бы основания для переноса на нашу страну финского названия шведов, речи быть не может. Следует отметить, что в Финляндии зафиксирована топонимика собственно с корнем рус: озеро Ryssaa-sio, Rys-vand, порог Russ-forsen, отмель Ryzraen, берег в Ботническом заливе Rysstrand{409}. Все это делает норманистскую гипотезу еще более сомнительной и с чисто лингвистической точки зрения.

Гипотеза норманистов вызывает возражения не только у лингвистов: «Археолог не может согласиться с такими построениями. Если Ruotsi/Rootsi является общезападнофинским заимствованием, то оно должно было проникнуть из древнегерманского не в вендельско-викингское время, а раньше — до распада западно-финской общности, то есть до VII–VIII вв., когда уже началось становление отдельных языков прибалтийских финнов. Тем не менее существенных проникновений скандинавов в западнофинский ареал в первой половине I тыс. н.э. археология не фиксирует, они надежно датируются только вендельско-викингским периодом. Следовательно, с исторических позиций данная гипотеза не находит подтверждения»{410}. Уже с самого начала вступая в противоречие как с лингвистическими, так и с археологическими данными, эта гипотеза норманистов вдобавок не может указать даже исходной формы в скандинавских языках. Выдающийся отечественный лингвист О.Н. Трубачев особо заострял внимание на этом показательном факте: «…скандинавская этимология для нашего Русь или хотя бы для финского Ruotsi не найдена»{411}. В свете этого и становится понятным, почему с точки зрения норманистов поиски однозначной исходной словоформы для ruotsi «вряд ли необходимы».

Отметим, что если Е.А. Мельникова и В.Я. Петрухин определяют это заимствование временем до эпохи викингов, то их предшественник, шведский норманист Р. Экблум, в 1915 г. датировал переход западноскандинавского корня rop(r)s- в финское ruotsi примерно 800 г.{412} Подобный разброс во мнениях среди самих норманистов объясняется тем, что они попали в ловушку своих же собственных концепций. Как мы помним, столь любимые ими Вертинские анналы под 839 г. отмечают приход к франкскому императору послов-свеонов, «утверждавших, что они, то есть народ их, называются рос», а их король именуется хаканом. Последнее обстоятельство показывает, что Русский каганат, послами которого они себя именовали, находился где-то на юге, в зоне контакта с Хазарским каганатом. Очевидно, именно подчеркивая независимость и равенство с хазарами, правитель этих росов и принял на себя императорский титул хакана.

Как следует из Вертинских анналов, послы выступали именно от имени народа, а отнюдь не от имени сословия гребцов. Следовательно, согласно норманистским представлениям, якобы существовавшее сословное самоназвание скандинавов к 839 г. уже явно перешло в этническое. Очевидно, что если финны только около 800 г. переняли у скандинавов слово ruotsi, которое затем должны были заимствовать у них славяне, то за сорок лет оно никак не могло превратиться в этническое самоназвание некой общности на юге Восточной Европы. Стремясь уйти от этой явной несообразности, Е.А. Мельникова и В.Я. Петрухин датируют проникновение данного корня в финский язык гораздо более давней эпохой, до начала походов викингов. Однако и здесь они наталкиваются на новые противоречия: археология не подтверждает столь ранних скандинаво-финских контактов, и тем более не подтверждает присутствие скандинавов на юге Восточной Европы. Как отмечала сама Е.А. Мельникова, не только в указанный Вертинскими анналами период, но и «на протяжении всего IX в. в Среднем Поднепровье почти не обнаруживается скандинавских древностей». Таким образом, уже при первом сопоставлении с археологическими данными и показаниями письменных источников гипотеза о руотси начинает рассыпаться как карточный домик. Основываясь в первую очередь на лингвистических данных, эта гипотеза, напомним, к тому же не может указать и «однозначной исходной словоформы» для ruotsi.

Избавив себя от необходимости доказывать исходный пункт своей гипотезы, норманисты затем делают следующее допущение — при контактах с другими народами скандинавы называли себя почему-то не шведами, норвежцами, датчанами или викингами, а исключительно гребцами: «…знакомство арабов с теми самыми отрядами, которые называли себя rops (menn) и которые западные финны называли ruotsi…» «В Вертинских анналах оно не только прямо почерпнуто от пришедших в Ингельгейм “росов”, но и, вероятно, отражает самоназвание этой группы свеонов. (…) Оно могло быть заимствовано прямо у пришельцев и отражать самоназвание дружин, которые в значительной части состояли из выходцев из Скандинавии и сохраняли то же название с основой rops, которое ранее усвоили финны в форме ruotsi». «Особенности проникновения скандинавов в финские земли — в результате походов на судах, участники которых, гребцы и воины, носили название производное от rops, — обусловили превращение профессионального самоназвания в экзоним (иноназвание) в финской среде»{413}.

Пикантность ситуации заключается в том, что и в Западную Европу скандинавы совершали походы на судах, оседали и достаточно тесно контактировали с местным населением в отдельных регионах, таких как Англия или Нормандия, но за все несколько столетий походов викингов на Запад мы не имеем ни единого примера того, чтобы они называли себя «гребцами» в качестве самоназвания целой группы. Не знают этого «профессионального самоназвания» скандинавские саги и рунические надписи. Таким образом, существование социальной прослойки гребцов в Скандинавии в эпоху викингов так и остается недоказанным. Назвать сколько-нибудь вразумительную причину того, почему шведы в финских землях вдруг стали называть сами себя не шведами, а «гребцами», норманисты за три столетия так и не смогли. Поскольку скандинавское rops ни при каких лингвистических условиях не могло перейти в «росов» Вертинских анналов, норманистам не остается ничего иного, как выводить его от финского ruotsi. Однако почему скандинавы, оставившие по непонятным причинам свое племенное самоназвание, затем поменяли и свое «профессиональное самоназвание» на его искаженный вариант, бытовавший в финской среде? И на этот вопрос у норманистов нет вразумительного ответа. При этом следует иметь в виду, что, как отметил О.Н. Трубачев, к заимствованию побуждает престиж дающей стороны, однако становившиеся жертвами набегов викингов финны явно не обладали таким престижем в глазах скандинавов. Поскольку все построения норманистов базируются на предположении, что скандинавы сами стали называть себя руотси, мы вправе ожидать наличие этого слова в шведском языке, однако оно там отсутствует.

Абсурдность норманистской этимологии показывает и собственно скандинавский памятник, а именно «Деяния данов». Поскольку Ruthenus является латинизированной формой «русский», то, следуя логике норманистов, мы придем к выводу, что в эпохальной Бравальской битве, в которой сошлись датчане и шведы, на их кораблях был только один-единственный гребец — Регнальд рутенский. Все остальные корабли перед решающей битвой полагались, очевидно, исключительно на волю ветра и волн. Поскольку как авторы саг, так и писавший на их основе Саксон Грамматик были скандинавы, то ни о каком языковом непонимании здесь речь идти не может. Отметим, что сама Бравальская битва произошла около 770 г., когда, по утверждениям норманистов, интересующее нас понятие использовалось скандинавами в качестве профессионального самоназвания. Как видим, норманистская этимология имени Русь находится в вопиющем противоречии с собственно скандинавскими памятниками.

Дальше — больше. «Появление скандинавов на территориях, удаленных от побережья Балтийского моря, среди финских племен, в первую очередь в Приладожье, было близко по времени к началу славянской колонизации этого региона. (…) К VIII–IX вв. относятся и древнейшие западнофинно-славянские языковые связи… Очевидно, именно в это время на основе устоявшегося финского возникает и восточнославянское обозначение скандинавских купцов и воинов. Переход финск. ruotsi > др.-русск. русь фонетически убедительно обоснован. Зап.-финск. uo/oo закономерно отражалось в др.-русск. у, что подтверждается рядом аналогий… Возможность перехода финск. -ts- > др.-русск. -с- имеет несколько наиболее вероятных объяснений: во-первых, заимствование могло иметь место до образования «ц» в древнерусском языке, во-вторых, если заимствование и происходило позже, то -с- в слове «русь» могло возникнуть как упрощение консонантной группы -ts- (ср.: vepsa > весь)»{414}.

Вновь мы видим одни сплошные натяжки и догадки, выдаваемые за непреложные факты. Если, по утверждению тех же норманистов, в районе Ладоги славяне и скандинавы появились примерно одновременно, в середине VIII в., то зачем понадобилось славянам перенимать у финнов название скандинавов, если они могли перенять название скандинавов, будь то свей или пресловутые «гребцы», от них самих? Зачем впоследствии они сами назвались этим искаженным финским термином? Мы видим, что в гипотезе норманистов уже целых два племени — скандинавы и славяне — должны отказаться от своего природного самоназвания и «прозываться» финским названием скандинавов — вещь, выходящая за пределы всяческого вероятия и здравого смысла. В качестве аналогий норманисты приводят образование названий современных англичан, французов, норманов в Нормандии, лангобардов и болгар, однако и эти сравнения явно натянутые. Во-первых, в этих случаях мы имеем покорение одного народа другим, в то время как современные норманисты вынуждены признать, что никакого скандинавского завоевания славян не было. Во-вторых, в истории действительно есть примеры того, как народы получали свои названия от завоевателей, однако нет ни одного примера того, чтобы и завоеватели, и побежденные начинали называться термином, которым бы завоеватели назывались у какого-нибудь третьего народа.

Как заметил один из критиков норманизма, вся эта гипотеза о руотси, по сути, равнозначна тому, как если бы англичане покорили Индию и «прозвались» бы при этом не своим именем, а тем, под которым они были известны у бирманцев. Против этой гипотезы говорит и название шведов в отечественных летописях. Их название свей, равно как и самоназвание швабов, восходит к и.-е. sue, s(e)uo — «свой»{415}. Однако, несмотря на эту этимологию, уже своей прозрачностью, подталкивающей к сближению, во всей древнерусской литературе мы не встречаем ни одного примера, когда бы о свеях говорилось как о своих, т.е. как о людях общего с русскими происхождения, ни даже намека на какое-то родство с этим народом. Факт достаточно странный, если предположить, что наш народ стал действительно называться русью от финского названия скандинавов, равно как и в свете летописного утверждения о варяжском происхождении новгородцев. Показательно, что и ни один скандинавский текст не называет русов скандинавами. Следует отметить, что реальным скандинавам, как побывавшим на Руси, так и не побывавшим, если судить по их сагам, ни разу даже в голову не пришло связывать название нашей страны с финским руотси или шведским Рослагеном.

Более того, несмотря на утверждения почти всех современных норманистов о том, что Ладога и ее окрестности как зона славяно-финноскандинавских контактов и была той самой Русью, откуда это название распространилось на все Древнерусское государство, скандинавская «Сага о Хальвдане Эйстейнссоне» вообще не считает Ладогу Русью, а относит данное название к какой-то заморской стране. Сама эта сага была написана не ранее середины XIV в. и посвящена вымышленной истории норвежского конунга Эйстейна, якобы захватившего Ладогу и ставшего ею править во времена Харальда Прекрасноволосого, умершего около 940 г.: «Конунг Эйстейн находится теперь в своем государстве… Так продолжалось до того дня, когда большой купеческий корабль, плывший с востока возле Балагардссиды, попал в сильную бурю. Тот корабль исчез, и ни одному человеку не удалось спастись, и думали люди, что сильная буря, должно быть, разбила судно. Позже осенью наступил день, когда ко двору конунга Эйстейна пришли два человека. (…) Они рассказали, что их обоих зовут Грим, родом они из Руссии и потеряли все свое богатство при кораблекрушении. Они просили конунга разрешить им остаться перезимовать»{416}.

Нечего и говорить, что в это время Ладога находилась под властью Рюрика, а затем и его преемников, и ни о каком ее захвате и последующем правлении там Эйстейна говорить не приходится — все это откровенная выдумка создателя этой саги. Однако интересно в ней другое: Ладогу автор саги не считает Русью. Путь туда лежит по морю на запад мимо Балагардссиды, которую исследователи отождествляют с юго-западным побережьем Финляндии между Хельсинки и Або. Утверждение незнакомцев, что «родом они из Руссии» и потерпели кораблекрушение на Балтике, не вызывает ни малейшего сомнения или подозрения у правящего в Ладоге скандинавского конунга. В сагах обычно конкретизируется место, куда направляется тот или иной персонаж, если оно находится в Скандинавии. Поскольку в данном случае этого нет, очевидно, что эта заморская Русь не является Скандинавией.

Тот факт, что автор саги, русский перевод которой был известен уже в XIX в., не сделал подобное отождествление, должно было бы навести отечественных норманистов на серьезные размышления. Однако вместо этого они предпочли истолковать не вписывающийся в их представления факт удобным для себя способом. Согласно их мнению, пришедший из латинской традиции термин Руссия использовался авторами саг наряду с традиционным Гардарики, и на каком-то этапе оба названия стали применяться к различным ареалам: Гардарики по отношению к северу Руси, а Руссия — по отношению к Южной Руси с центром в Киеве. Затем на каком-то этапе оба названия стали взаимозаменяемыми. Однако плывший с востока на запад мимо Финляндии корабль мог попасть в Южную Русь, только обогнув всю Европу и переплыв Черное море. Как ни плохо знали исландцы в XIV в. географию Восточной Европы, однако они вряд ли стали придумывать подобный невероятный маршрут. Очевидно, что Руссия данной саги не является Южной Русью, куда из Ладоги можно было спокойно попасть по пути «из варяг в греки», который должны были бы хорошо знать скандинавы, будь они на самом деле теми самыми варягами. В представлении создателя этой саги Руссия не тождественна Скандинавии и при этом находится где-то за морем на западе по отношению к Ладоге. Таким образом, данный скандинавский текст показывает, что представления о какой-то заморской по отношению к Восточной Европе Руси были известны не только древнерусскому летописцу, но и другим обитателям балтийского региона.

Хоть норманисты и утверждают, что переход финск. ruotsi → др.-русск. русь «фонетически убедительно обоснован», однако это убедительно только с их точки зрения. Несмотря на то, что вопрос о времени образования ц в древнерусском языке остается открытым, однако переход финск. ts в др.-русск. с крайне сомнителен и по другой причине. Как заявляют в рассматриваемой статье сами норманисты, древнейшие западнофинно-славянские языковые контакты относятся к VIII–IX вв. Очевидно, что самыми первыми название руотси должны были перенять от финнов ильменьские словене. Однако характернейшей чертой их диалекта было именно цоканье, возникновение которого норманист А.А. Шахматов датировал VII–VIII вв. Следовательно, даже в случае заимствования финского корня вместо слова русь у предков новгородцев должно было образоваться руць. Аналогия с весью также является натянутой: во-первых, ts это не то же самое, что ps, и, во-вторых, не указано время этого заимствования.