Единый учебник истории России с древних времен до 1917 года. С предисловием Николая Старикова

§ 87. Исправление богослужебных книг до Никона. Не менее важным делом в церковной жизни в патриаршество Никона было исправление богослужебных книг и церковный раскол.

До появления в Москве книгопечатания при Иване Грозном церковные книги на Руси переписывались от руки. Писцы работали без должного надзора, допускали много описок и ошибок и, окончив работу, не проверяли своих рукописей. Поэтому в писаных книгах с течением времени накопилось очень много бессмыслиц и неверностей. Стоглавый собор 1551 года (§ 58), сознавая неудобство и соблазн такого положения дела, требовал, чтобы духовенство принимало меры к исправлению плохих книг и «правило» их само, сличая с хорошими рукописями. В то же время в Москве решили учредить «печатный двор» для изготовления печатных книг, в которых можно было иметь однообразный, проверенный и исправленный текст. Московский «первопечатник» дьякон Иван Федоров устроил типографию в Москве (1563) и начал печатать в ней церковные книги. Однако дело не пошло: из‑за каких‑то неудовольствий Иван Федоров переселился из Москвы в Литву, и типография заглохла. Она была восстановлена после смуты, когда во всем государстве, вследствие разорения, грабежей и пожаров, стала большая нужда в церковных книгах. В первые же годы царствования Михаила Федоровича в Москве начали печатать церковные книги под руководством известного нам Троицкого архимандрита преп. Дионисия и некоторых других монахов Троице-Сергиева монастыря. Однако и на этот раз начались неудовольствия. Лица, наблюдавшие за печатанием, так называемые «справщики», ссорились между собою; Дионисий был ими обвинен в ереси и заточен в монастырь, где пробыл до тех пор, пока не был оправдан и освобожден патриархом Филаретом.

Дело в том, что исправлять церковные книги было очень нелегко. Они в течение веков не один раз переводились с греческого языка и потому молитвы в них читались не всегда одинаково. (Например, в одних рукописях читалось: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ», а в других: «Христос воскресе из мертвых, смертию на смерть наступи»…) Надобно было знать, какое чтение правильнее и лучше; а для этого надобно было знать не только славянские переводы, но и греческий язык, с которого переводили. С другой стороны, в богослужебных книгах русских были записаны и узаконены такие обычаи и обряды, которые разнились от обычаев и обрядов греческих. (На Руси крестились, например, двумя перстами, а на греческом востоке – тремя; в русских богослужебных книгах говорилось в одних о двуперстном крестном знамении, а в других – о троеперстном. В символе веры читалось лишнее слово: «и в Духа Святаго Господа истиннаго и животворящего».) Все эти особенности возникли и утвердились в русской церкви исподволь и получили для русских людей значение святой старины. Раньше чем исправить или переменить их согласно с греческими, надобно было наследовать дело и доказать, что греческие обряды и обычаи правильнее русских. Разумеется, это было очень затруднительно; нельзя было заставить московских людей легко поверить в превосходство греческого церковного обряда. Напротив, вера в то, что Москва есть «новый Израиль» и глава всего «православия» (§ 53), заставляла московских патриотов держаться крепко за старые русские обычаи и обряды и говорить, что своею старою верою русские люди издавна умели угодить Богу, спасти свои души и возвести свою родную землю на высшую степень благочестия и славы.

Патриарх Филарет и его ближайшие преемники вполне понимали трудности книжного исправления и сознавали необходимость в этом деле обращаться к греческим рукописям. Они начали приглашать греческих и киевских ученых богословов и с их помощью заводить в Москве школы для обучения греческому языку. В особенности при патриархе Иосифе, предшественнике Никона, оживились сношения Москвы с греческим востоком. Из Москвы на Балканский полуостров посылались люди для приобретения там древних греческих рукописей и для изучения греческих обрядов и церковных обычаев. В Москву часто приезжали греческие архиереи и монахи, которых привлекали к делу исправления книг, совещаясь с ними, доверяя им надзор за переводом греческих текстов или поручая им преподавание греческого языка московской молодежи. В то же время в Москву приглашались ученые монахи из Киева, где существовало тогда высшее православное училище (академия). В Москве эти монахи образовали целое братство и также трудились над исправлением книг и обучением московских людей латыни и греческому языку. Благодаря наплыву посторонних ученых, дело книжного исправления пошло энергичнее, но в то же время стало возбуждать горячие споры. Одни смущались приглашением греков и киевлян, говоря, что у них нет истинного благочестия и они могут только исказить и испортить книги, а не исправить их. Другие же уверяли, что греки твердо сохраняют православную веру и ничего «не изронили» в ней. Во время этих‑то споров Никон вступил на патриарший престол и взял в свои руки книжное исправление.

§ 88. Реформа Никона и церковный раскол. Когда Никон жил в Москве до своего патриаршества, он был в дружбе с кружком священников, собиравшихся у царского духовника Стефана Вонифатьева. Кружок этот состоял из людей живых и начитанных, среди которых особенно выдавались «протопопы» Иван Неронов и Аввакум Петров. Все члены кружка мечтали об исправлении книг и обрядов, об улучшении церковной жизни, о поднятии нравственного уровня московского общества. Но все они увлекались тем взглядом, что Русь в те времена была единственною благочестивою страною и что истинного православия нельзя было найти нигде, кроме Москвы. Поэтому они свысока, с недоверием, относились к грекам и думали, что обновить и улучшить церковный и общественный строй надлежит безо всякой помощи извне, без руководства греков и киевлян, простым восстановлением и укреплением благочестивой московской старины, древнего русского благочестия. Такого национально-охранительного направления, казалось, держался и Никон.

Когда же Никон стал патриархом, оказалось иное. Никон внимательно изучал сам все, что относилось к делу, и скоро пришел к выводу, что греческая церковь хранит православие в совершенной чистоте и что московские патриархи обязаны во всем согласоваться с греческими и не допускать у себя никакой новизны, никаких разногласий с православными восточными церквами. Убедившись в этом, Никон начал церковное исправление в этом духе, причем действовал со свойственным ему самовластием и крутостью. Он личною властью своею стал предписывать «новшества»: требовал, чтобы иконы писались по греческим образцам; требовал, чтобы крестились тремя перстами, как было у греков. В то же время книжное исправление пошло очень спешно и совершалось под руководством греков и киевских ученых монахов. Самовластие патриарха, его торопливость и явное предпочтение, какое он оказывал чужим «справщикам», вызвали большое неудовольствие у патриотов Вонифатьевского кружка. Сам Вонифатьев в этом деле остался в стороне; но протопопы Аввакум и Иван Неронов при первых же распоряжениях Никона стали протестовать: они подали царю жалобу на Никона, и притом не только на его отдельные распоряжения, но вообще на его направление, по их мнению, неправославное и ненародное. Никон очень разгневался на своих старых приятелей и нашел случай удалить их из Москвы (сослав Аввакума в Тобольск, а Неронова в Вологодский край). Но их протест не остался без влияния на дальнейший ход исправлений.

Патриарх понял, что лучше действовать соборным приговором, чем личною властью. В 1654 году он созвал в Москве собор московского духовенства и представил ему на утверждение все предположенные им исправления. Собор их одобрил и утвердил. Сверх того, Никон обратился и к восточным патриархам с просьбою рассмотреть на соборе дело исправления московских богослужебных книг и обрядов и дать ему свое одобрение. В следующем году (1655) Цареградский патриарх прислал в Москву свой ответ, от имени всей Греческой церкви одобряя и утверждая все намеченные Никоном исправления. Таким образом реформа, начатая Никоном единолично, получила характер междуцерковной, стала совершаться с благословенья и одобрения как бы всей православной Греко-русской церкви. Русское домашнее дело решалось с участием чужих людей и чужой власти, и Московская церковь становилась как бы в подчинение Греческой. Именно это и не нравилось многим московским патриотам.

Пока дело исправления вел сам Никон, оно шло быстро и решительно. Книги исправлялись, печатались и рассылались по епархиям. Патриарх требовал, чтобы в церквях, по получении новоисправленных книг, начинали немедленно служить по новым книгам, а старые откладывали и прятали. Вместе с книгами вводились и исправленные обряды; Никон следил за их точным исполнением, в особенности же за соблюдением троеперстия. Но сам Никон вел дело исправления не более пяти лет. С того же времени, как он оставил патриаршество (1658), дело перешло под руководство других лиц, и не стало более такой ревности к делу, каким отличался Никон. Работы на Печатном дворе пошли тише. С другой стороны, все враги Никона и его церковных «новшеств» оживились и не скрывали надежды, что удастся вернуть церковь к старому благочестию и уничтожить дело Никона. В самой Москве действовали против реформы возвратившиеся из ссылки Неронов и Аввакум. Они находили себе многочисленных последователей и последовательниц, между которыми были люди большой знатности (например, две сестры, боярыня Морозова и княгиня Урусова, рожденные Соковнины). В самой царской семье оказывались лица, почитавшие Аввакума. Понятно, что при таких условиях должно было развиться всяческое противодействие церковной реформе. Новых книг не принимали во многих местах, между прочим в известном Соловецком монастыре. Против Никона и его новшеств проповедовали открыто во многих городах ревнители «старой веры». Соблазн становился так велик, что необходимо было принять какие‑либо меры против недовольных.

В 1666 году царь решился созвать в Москве собор русского духовенства. Этот собор снова утвердил все нововведения Никона и судил тех, кто восставал против новшеств. Призванные на собор расколоучители все принесли повинную (даже Неронов); только протопоп Аввакум и московский дьякон Федор остались нераскаянными и были преданы анафеме и сосланы. Когда, немногим позднее, в конце 1666 и начале 1667 года, в Москве великий собор с патриархами осудил Никона, этому собору было представлено и дело о церковных исправлениях. Великий собор совершенно одобрил и утвердил исправления, а на тех, кто впредь начал бы прекословить и противиться церковным исправлениям и велениям великого собора, этот собор изрек анафему и заранее отсек от церкви. Таким образом ревнители «старой веры» подвергались отлучению от церкви и объявлялись еретиками и раскольниками. Но это не помогло делу. Сопротивление продолжалось. Соловецкий монастырь, богатейший и славнейший на русском севере, открыто отказался повиноваться соборам и принять новшества. Когда увещания не помогли, в Соловки было послано войско; но монастырь затворился и оказал вооруженное сопротивление. Началась осада монастыря, длившаяся около восьми лет (1668–1676). Когда монастырь был взят, монахи понесли тяжелое наказание. Но их «стояние за старую веру» сильно повлияло на настроение всего севера и многим послужило примером. Во многих местах раскол пустил глубокие корни и держится до сих пор[86].

§ 89. Культурный перелом. Мы видели, что тотчас после прекращения смуты московские люди почувствовали необходимость в общении с иноземцами. В Московском государстве в большом числе появились западно-европейские купцы, техники, военные люди, доктора (§ 79). Для исправления церковных книг в Москву были призваны ученые богословы – греки с православного Востока и малороссийские монахи, учившиеся в Киевских школах (§ 87). Эти богословы не ограничивались только работами на Печатном дворе, где правились книги: они приобретали вообще большое значение при патриаршем и царском дворах, влияя на церковное управление и на придворную жизнь. Ученые киевляне становились учителями в царской семье (Симеон Полоцкий), входили в знакомство и дружбу с придворными людьми, обучали московскую молодежь греческой и латинской «грамоте» и богословским наукам. Так появилось и окрепло в Москве иноземное влияние, шедшее, с одной стороны, от «немцев» (то есть западноевропейцев), а с другой стороны – от греков и малороссов.

К этому чуждому влиянию московские люди относились не все одинаково. Многие из них боялись заимствований со стороны и заботились о сохранении старых народных обычаев. Люди этого национально-охранительного направления руководились старинным вековым московским народным идеалом: «Москва – третий Рим», московский народ – «новый Израиль», московский царь есть царь «всего православия»; истинное благочестие сохранилось только на Руси, и его необходимо содержать строго и неприкосновенно, чтобы не померк свет православия в Русской земле (§ 53). Если Русь не удержит в чистоте свою веру, свои обряды и благочестивые обычаи, то, как думали русские люди, она падет так же, как пали прежние царства, Римское и Греческое, сокрушенные ересями. На такой точке зрения стояли, например, вожаки раскола, не желая Никоновских новшеств и протестуя против участия в книжных исправлениях чужих людей из Киева и с Востока. В противоположность национально-охранительному направлению, очень многие московские люди в XVII веке уже перестали верить в то, что Московское царство было единственным православным и богоизбранным. Смута, едва не погубившая Москву в начале XVII века, оказала большое влияние на умы москвичей. Внутренние раздоры и торжество над Москвою иноземцев – шведов и поляков – московские люди объясняли как Божие наказание за свои грехи. Ближе познакомясь с иноземцами во время смуты и после нее, москвичи поняли, что иноземцы образованнее их, богаче и сильнее. Греки оказались более сведущими в делах веры; «немцы» (то есть западно-европейцы) оказались искуснее в военном деле, ремеслах и торговле. Ученые киевские выходцы, приезжавшие в Москву, показывали своим примером, как много значит школьная наука: они оставались русскими и православными людьми, но, пройдя правильную западно-русскую школу, были много культурнее своих московских собратьев. Наблюдая новых людей, москвичи стали понимать, что их прежнее самодовольство и национальная гордость были наивным заблуждением, что им надо учиться у иноземцев и перенимать у них все то, что может быть полезным и приятным для московского быта. Так появилось среди московских людей стремление к реформе, к улучшению своей жизни чрез заимствование у более просвещенных народов знаний, полезных навыков и приятных обычаев.

Первоначально в московском обществе лишь редкие отдельные лица увлекались западными взглядами и обычаями и отвращались от московских порядков и верований. На них смотрели как на отступников и изменников и наказывали их[87]. Позднее среди московских людей появилось много влиятельных сторонников культурной реформы. Под сильным влиянием греков и малороссов был царский любимец, сверстник царя Алексея, дворецкий Федор Михайлович Ртищев, человек необыкновенной доброты, большого ума и благородства. Он учился богословию у киевских монахов и поддерживал их в Москве. Знаменитый дипломат того времени, начальник Посольского приказа, Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, был уже европейски образованный человек. Он усвоил себе те идеи и правила, которыми руководились тогда европейские правительства (между прочим систему протекционизма), и хотел в Московском государстве делать все «с примера сторонних чужих земель». Но он не хотел перенимать у «немцев» всякую мелочь и сам по себе, в своей личной жизни, оставался москвичом старого склада. «Какое нам дело до иноземных обычаев», говорил он: «их платье не по нас, а наше не по них». Напротив, заместитель его в Посольском приказе, боярин Артамон Сергеевич Матвеев, был большим поклонником всего «немецкого»; он весь свой дом устроил на «немецкий», «заморский», манер. Будучи близким, «собинным» (дорогим) другом царя Алексея Михайловича, Матвеев содействовал тому, что и сам царь стал интересоваться европейскими новинками и привыкать к ним. У Матвеева была даже своя труппа актеров, и он тешил царя театральными представлениями, которые до тех пор почитались в Москве грехом. Следующий начальник Посольского приказа, князь В. В. Голицын, был еще более передовым человеком, чем его предшественники, и мечтал о самых широких реформах.

По примеру этих высоких лиц и под их покровительством московские люди постепенно усваивали себе новые обычаи и воззрения. В Москве распространились иноземные костюмы, вещи, музыкальные инструменты, картины. В Посольском приказе переводились, по царскому повелению, иностранные книги и делались выписки из иностранных газет («куранты»). Европейское образование проникало в разные слои московского общества и увлекало умы московских людей настолько, что некоторые москвичи даже бегали за границу, желая найти себе лучшие условия жизни. Так убежал за границу сын Ордина-Нащокина, чем очень огорчил отца. Убежал со службы подьячий (мелкий чиновник) Посольского приказа Григорий Котошихин; он пробрался в Швецию и там для шведского правительства составил любопытное описание Московского государства (напечатанное под названием «О России в царствование Алексея Михайловича»). В свою очередь, заметив большое умственное брожение среди московских людей, западноевропейцы стремились в Москву все в большем и большем количестве и просились на московскую службу или желали разрешения торговать в Москве. Даже католики думали о возможности начать свою пропаганду в Москве. С этою целью явился в Московское государство (1659) ученый хорват, католический патер Юрий Крижанич. Скрыв свою веру и назвав себя православным, Крижанич выразил желание быть учителем в Москве. Однако его заподозрили, и ему едва удалось вернуться домой. Его сочинения, в которых описывались московские порядки, получили впоследствии большую славу: в них Крижанич указывал те реформы, какие, по его мнению, были необходимы Московскому государству, чтобы сделать его сильным и просвещенным.

Так совершался в Московской Руси культурный перелом. Старые идеалы отживали и падали, новые нарождались и крепли. Русский народ понемногу переходил от своей старой национальной замкнутости и исключительности к деятельному общению с культурным человечеством.

§ 90. Внешние дела при царе Алексее Михайловиче. Начиная с 1654 года царь Алексей Михайлович вел продолжительные и упорные войны с Польшею и Литвою. Предметом борьбы была Малороссия – польские владения на среднем Днепре, в которых русское население отложилось от Польши и само пожелало соединиться с православною Москвою. Войны эти привели царя Алексея к существенным успехам: он возвратил Москве Смоленск и Северские земли, взятые поляками в смутное время, и приобрел Киев и ту часть Малороссии, которая была на левом берегу Днепра (1667). До тех пор Литва и Польша, в течение почти ста лет, наступали на Москву и грозили ей; при царе Алексее перевес сил оказывается на стороне Москвы и она сама переходит в наступление против ослабевшей Польши.

В связи с Польскими войнами находились и другие войны того времени. Царю Алексею пришлось воевать со шведами, которые вмешались в польские дела. Шведская война (1656–1659) окончилась ничем: воевавшие стороны остались при прежних владениях. Так же, как шведы, в польские дела вмешались и турки. Они грозили войною за Малороссию одинаково и Польше, и Москве (1672). Царь Алексей Михайлович страшился сильной Турции и делал спешные приготовления к турецкому нашествию, ожидая турок под Киев. Однако дело ограничилось небольшими столкновениями на левом берегу Днепра. Царь Алексей умер (в начале 1676 года) до конца этой войны, и мир с турками был заключен уже при его сыне царе Феодоре (1681).

Так сложен был тот малороссийский вопрос, который возник как результат внутренних нестроений в Польско-Литовском государстве. Об этих нестроениях будет идти речь ниже.

Литва и Польша в XVI–XVII веках

§ 91. Люблинская уния 1569 года; ее значение и следствия. Мы видели (§ 41), что, несмотря на постоянное стремление Литвы к самостоятельности и обособлению от Польши, польское влияние в Литве после Витовта продолжало расти. Его проводили великие князья католики и поддерживала литовская шляхта, которой было выгодно водворить в Литовском княжестве польские порядки. Напротив, за сохранение старой самобытности в Литве стояла литовская аристократия, православные князья и паны. Испытывая притеснения со стороны своих католических государей, они или уходили в подданство Московских князей (§ 51), или же отстаивали свою веру, свои права и самостоятельность своего государства на «сеймах», то есть на съездах панов и шляхты, на которых решались в Литве важнейшие государственные дела. До середины XVI столетия, несмотря на усиление польского влияния в литовском обществе, литовской знати удавалось отстаивать самобытность и самостоятельность своего княжества.

Обстоятельства изменились в середине XVI века. Литва тогда вела неудачную войну с Москвою из‑за Ливонии (§ 62). Иван Грозный взял Полоцк, опустошил добрую половину Литовского княжества и угрожал дальнейшими завоеваниями. В прежнее время литовская знать сама охотно шла под московскую власть; теперь же князья и паны литовские страшились и ненавидели Ивана Грозного за его жестокости против бояр и не желали ему подчиниться, боясь его опричнины. Они поэтому искали помощи против Москвы у Польши, а польское правительство воспользовалось этим в своих видах.

В то время королем Польским и великим князем Литовским был бездетный Сигизмунд II Август. С его смертью прекращался род Ягайловичей (Ягеллонов) и возникал вопрос о судьбе престолов Польского и Литовского. До сих пор уния Литвы с Польшей была династическою: сохранится ли она, когда прекратится самая династия? Останутся ли государства в прежнем соединении или уния будет отменена? Король Сигизмунд Август и польское правительство желали полного соединения Короны (то есть Польши) с Княжеством (то есть Литвою) навеки в одно государство. Пользуясь затруднительным положением Литвы, потерявшей Полоцк, и страхом литовского панства перед Грозным, король и поляки стали настойчиво проводить мысль о вечной унии на общих сеймах литовской и польской знати и шляхты. До 1569 года Литва сопротивлялась. Но в 1569 году на сейме в г. Люблине сопротивление литовских патриотов было сломлено и после больших споров и неудовольствий составлен был акт о вечной унии обоих государств, образовавших отныне одно нераздельное государство – Речь Посполитую (Rеs Рubliса).

По Люблинской унии, южная половина Литовского княжества (именно Волынь и Подляшье, Подолье и Киевская земля) была прямо присоединена к «Короне», то есть вошла в состав Польского королевства. Остальная же Литва образовала особое «Княжество» в реальной унии с Короною. Это было тяжким ударом для прежде могучего Литовского государства. Поляки прямо отняли от него половину его земель, пользуясь временною слабостью Литвы и раздорами между литовскою знатью и шляхтою. Польские паны утверждали, что земли, взятые ими от Литвы, издавна составляли достояние Польской Короны: король с ними соглашался, а Литва не имела сил протестовать. Потеряв южные области, Литовское княжество входило затем в вечное соединение с Польшею. Оба государства имели одного государя, которого каждый раз должны были избирать сообща (наследственного преемства власти не было). У них был общий сейм, состоявший из светской знати, католического духовенства и шляхты обоих государств. Был общий сенат («паны, рада»), который ведал общие внутренние дела и политику Речи Посполитой. Но в каждом из государств оставались свои особые законы, свои особые чиновники и свои отдельные войска. В Польше действовали свои сборники законов («статуты и привилеи»), а в Литве – свой «Литовский статут». В Польше и Литве были в каждой особые: гетман (начальник войска), канцлер (государственный секретарь), подскарбий земский (министр финансов), воеводы (начальники области) и другие, менее важные чины. Одинаково в Польше и Литве шляхта, составляя господствующее сословие, собиралась на сеймы областные (поветовые) и государственные и избирала своих предводителей и представителей – маршалков. Под их председательством действовали высшие шляхетские суды – трибуналы (Коронный и Литовский).

Вскоре после установления унии 1569 года скончался последний Ягеллон, Сигизмунд Август (1572). Наступила эпоха избираемых королей[88]. При первых же избранных государях вся политическая власть в государстве сосредоточилась в руках шляхетского сословия. Шляхта окончательно отняла всякую самостоятельность и всякое значение у прочих сословий (за исключением некоторых городов, обладавших правом самоуправления). Шляхта не только разделяла с королями право верховного управления; она по закону имела право отказывать королю в повиновении, если он нарушал ее права и вольности; шляхта могла даже поднимать оружие против своего государя («рокош») и устраивать против него свои союзы («конфедерации»). Словом, шляхта обратилась в вольных господ Речи Посполитой и привела государство к беспорядку и анархии. Но она гордилась своею «золотою вольностью» и открыто признавала, что в государстве есть только одно сословие – «народ-шляхта». Лишь духовенство католическое сохраняло свое независимое положение; все же прочее население потеряло всякое значение в политической жизни своего отечества.

Передача Русских земель от Литвы Польше и окончательное торжество польского порядка в Литве повели к тяжелым последствиям для русского населения Речи Посполитой и для всего государства. Во-первых, после государственной унии возник вопрос о введении церковной унии. По акту Люблинской унии, Литва и Польша должны были соединиться в одно государство и в один народ, а народного единства не надеялись достигнуть без единства веры. Во-вторых, особенности польского шляхетского строя, распространясь на все литовско-русские области, усилили крепостную зависимость от шляхты простого народа. Как церковная уния, так и усиление крепостного гнета вызывали глубокое недовольство православно-русского населения и создали острое междоусобие в Речи Посполитой.

§ 92. Церковная уния. Религиозная борьба и деятельность братств. Церковная уния православия с католичеством была провозглашена еще в XV веке, но на деле не удалась (§ 45). После же Люблинской унии мысль о подчинении Риму православных областей Речи Посполитой показалась осуществимой. То было время великой религиозной борьбы в Европе. Реформация отколола от католичества целые народности, и папы употребляли все усилия для того, чтобы подавить возникшее религиозное движение. В борьбе с протестантизмом огромную услугу папству оказал вновь возникший (1540) монашеский орден иезуитов, целью которого была именно защита католичества. Так как протестантство появилось и в Речи Посполитой, то против него и туда были призваны иезуиты. Как раз в эпоху Люблинской унии они начали борьбу с протестантством в Польше и Литве и скоро его задушили. Они устраивали бесплатные школы для воспитания детей в католическом духе, писали ученые сочинения против ересей в защиту католичества, говорили блестящие проповеди, устраивали публичные диспуты, то есть споры, о вере. Эти меры оказывались действительнее открытых гонений, и протестантство в Литве ослабело и почти исчезло. Справившись с протестантскою «схизмою[89]», иезуиты, естественно, принялись за борьбу с православием, которое они тоже считали «схизмою». Против православия они употребляли такие же меры: диспуты, проповеди, литературную полемику, школьное обучение в духе, противном православию. Они всячески обличали беспорядки и жалкое состояние православной церкви в Речи Посполитой и указывали на то, что все зло и все свои беды православные люди могут исправить легко, если только примут унию и подчинятся папе. Всего ярче выражена была эта мысль ученым иезуитом Петром Скаргою в сочинении его «О единстве церкви Божией под одним пастырем» (1577).

Состояние русской церкви в Литовско-Польском государстве было неудовлетворительно. В XV столетии, после Флорентийской унии, Западно-Русская церковь отделилась от Московской митрополии и получила для себя особого митрополита (Киевского). Вместе с тем она лишилась поддержки сильных московских князей и оказалась в полной зависимости от литовских государей, которые все были убежденными католиками. Попытки ввести унию, вовсе не возникавшие после митрополита Исидора в Москве, постоянно возобновлялись в Литве. Не успев, однако, превратить православных в униатов, католическое правительство лишило их своего покровительства и относилось холодно и даже враждебно к своей православной церкви. Православные люди чувствовали себя в обиде и унижении. Они или уходили из Литвы в Москву (§ 41), или, оставаясь на месте, старались своими средствами защитить свою веру и церковь от внешних гонений и внутреннего беспорядка. Конечно, первыми защитниками церкви были удельные православные князья. Особенную славу из них получили ревностные покровители православных князья Константин Иванович Острожский (1460–1530) и сын его Константин Константинович (1526–1608). За князьями и простые люди научились сами заботиться о своей гонимой церкви и оборонять ее. Как паны-землевладельцы, так и горожане имели по закону право «патроната» над своими церквами и монастырями. Они участвовали в избрании пастырей, следили за целостью церковных имуществ, смотрели за порядком в церковных делах, обличали злоупотребления архиереев и духовенства, защищали церковные интересы перед правительством. Прихожане церквей составляли церковные братства, которые в больших городах (Львов, Киев и др.) достигли большого богатства и силы и стали заметно влиять на управление церковью.

Вмешательство мирян чрезвычайно раздражало высшую иерархию – тех архиереев, которых короли умышленно подбирали из людей, равнодушных к благу церкви. Такие архиереи походили более на светских вельмож и вели недостойную жизнь. Чем более обличала их паства, тем более они искали покровительства у католических властей. Наконец, в конце XVI столетия между такими архиереями созрела мысль о признании унии. Подчиняясь папе, они рассчитывали получить покровительство и поддержку как от папы, так и от короля, и стать независимыми от своей паствы. Некоторые епископы обратились к королю Сигизмунду III с заявлением о готовности принять унию. Получив поддержку короля, они увлекли за собою киевского митрополита (старого и слабого характером Михаила Рогозу) и отправили в Рим к папе своих вожаков (луцкого епископа Кирилла Терлецкого и волынского – Ипатия Поцея) устраивать унию и бить челом папе, чтобы он принял Западно-Русскую церковь под свою власть (1595).

Это дело разгласилось и возбудило большое негодование среди православных людей, не желавших унии. В г. Бресте, в 1596 году, был созван церковный собор, на котором присутствовали как униаты, подчинившиеся папе, так и православные, не желавшие унии. Произошел раскол и образовалось два собора. Официально на одном соборе Западно-Русская церковь была объявлена принявшей унию, причем униатами стали почти все ее архиереи. Но на другом соборе часть духовенства и миряне отказались повиноваться своим духовным властям и поклялись не отступать от Восточной церкви. Обе стороны предавали одна другую проклятию и вступили в открытую борьбу, причем король признал законным постановление униатского собора и потому счел, что православие перестало существовать в его государстве. Так совершилось торжество унии в Западной Руси.

Раз православие сочтено было упраздненным, то ревнителей православной веры сочли нужным подвергнуть гонениям, как ослушников духовного начальства и еретиков. Православные церкви, особенно сельские, не вошедшие в унию, закрывались; на них не смотрели более как на храмы и отдавали их иногда на откуп, для извлечения дохода, даже евреям, которые за деньги отпирали их для совершения служб. Православные были лишены политических прав, рассматривались как «хлопы» (простонародье), и самая вера их именовалась «хлопскою» и вызывала презрительное отношение со стороны высших классов общества. Предоставленные своим силам и лишенные покровительства закона, православные люди стали на защиту своей веры как могли. Во главе православных были некоторые вельможи, не покинувшие своей отеческой веры (князь К. К. Острожский). Главную же силу гонимой православной церкви составляли городские братства и крупнейшие монастыри (Киево-Печерский). Общими усилиями их были созданы в Киеве и других русских городах прекрасные богословские школы, из которых выходили образованные защитники православия. Они устною проповедью и изданием книг о вере успешно боролись с унией и католичеством и не давали заглохнуть православному делу. Из ряда прочих школ особенно поднялась и развилась Киевская (основанная братством Киевской Богоявленской церкви в 1594 году). Киевский православный митрополит Петр Могила (1596–1646) образовал из этой школы высшее училище по образцу католических академий. От его имени и школа получила название «Могилянской академии». Ученые киевские монахи оказали важные услуги не только своей Западной Руси, но и Руси Московской, где они явились учителями и просветителями (§§ 87–89).

§ 93. Образование Днепровского казачества. Казацкие восстания. Переход в 1569 году от Литвы к Польше Русских земель, лежавших по Днепру на краях государства, способствовал тому, что польские порядки распространились в этих землях с большою быстротою. Польская шляхта стала селиться здесь на просторных, никакими панами не занятых местах по «украйне» государства. Она призывала сюда крестьянское население и водворяла здесь крепостное право. Но если на Украйне не было тогда землевладельцев, то жители все‑таки были. Это были «казаки», такие же выходцы из государства, какие были и в Московской Руси (§ 61). Московские казаки сосредоточились на Дону, почему и назывались «донскими». Южно-русские же казаки, живя на Днепре, получили название «днепровских»; а еще чаще назывались они «украинскими» казаками или «черкасами» (по имени города Черкас на правом берегу Днепра, ниже Киева). Днепровские казаки отчасти вели оседлое полевое хозяйство, отчасти же охотились и «казаковали» в степях, сражаясь с татарами или предаваясь грабежам. Появление среди них шляхты, желавшей обратить их в крепостных «хлопов» наравне с крестьянами, не могло, конечно, нравиться казакам. Казаки уходили все дальше и дальше в степи, недоступные польским властям. На островах нижнего Днепра, за Днепровскими порогами, они строили себе укрепленные засеками городки, получившие название «Запорожской сечи». Там казаки составляли одну общину (кош) с выборным кошевым атаманом во главе и благополучно отсиживались как от своих панов, так и от степных татар. Все попытки польского правительства подчинить казаков и отучить их от грабежей и набегов в татарские и турецкие владения – ни к чему не приводили. Чем сильнее становилось в государстве гонение на православную веру и угнетение крестьян шляхтою, тем больше народа бежало на Украйну в степь и тем больше становилось там вольного и беспокойного казачества. Польские короли пытались брать казаков в государственную службу; они писали казаков в «реестры» (списки) и делили их на полки. Реестровые казаки получали землю по полкам, освобождались от подчинения чиновникам и помещикам, судились и управлялись своими казацкими полковниками. Но реестровых казаков вообще было мало, а казацкая вольница все увеличивалась в своем числе, пополняясь выходцами из государства. Недовольство унией и крепостным правом росло на Украйне и само по себе могло возбудить опасное движение. Окончательно же подняло казаков против государства стремление властей во что бы то ни стало подавить своеволие казаков и обратить их в крепостных работников или в послушную военную силу.

В конце XVI века начинаются казацкие восстания и походы. Под начальством своих гетманов (Косинского, Лободы, Наливайка) казаки с мечом и огнем вторгаются в разные области Польского королевства, а у себя на Украйне выгоняют и истребляют шляхту и, освобождая от нее крестьян, обращают их в казаков. Затем они бросаются на Черное море и там свирепствуют так, что нагоняют ужас на турок: они жгут и грабят под самым Царьградом. Казачество окрепло в начале XVII века настолько, что казацкий гетман Петр Сагайдачный стал как бы государем всей Украйны и покровителем православия. Он не давал в обиду православных; в Киеве при нем была даже восстановлена православная митрополия рядом с униатскою (1620). Конечно, все это не могло нравиться полякам: при первом же удобном случае против казаков возобновились гонения, а казаки ответили новыми восстаниями (Тараса, Павлюка и др.). Однако на этот раз поляки победили и установили на Украйне тяжелые порядки. Они казнили много казаков и заняли весь край своими войсками. Реестровых казаков они допустили только 6000 и отняли у них самоуправление, передав начальство над ними шляхтичам. Остальные казаки стали в положение «хлопов», крестьян. Казачество не смогло вытерпеть такой строй. В 1648 году оно поднялось всею массою под предводительством знаменитого Богдана Хмельницкого.

§ 94. Богдан Хмельницкий и отпадение Малороссии к Москве. Богдан Хмельницкий был родом из зажиточной семьи, смолоду служил в казацком войске, достиг в нем видного положения и стал сотником. Служа под начальством поляков, он был жестоко ими изобижен и не нашел на них управы. Тогда он убежал в Запорожье, поднял восстание и успел получить помощь от крымских татар. В 1648 году он встретился с польскими войсками, посланными против него, и разбил их наголову (на р. Желтые воды и под Корсунем). Вся Украйна оказалась в его власти. Хмельницкий чувствовал за собою целый православный народ, который надо было «выбить из польской неволи»; и он добился от поляков того, что наконец заключен был договор (под Зборовом), по которому число реестровых казаков было определено в 40 000; в Украйну не могли быть вводимы польские войска; там не могли жить ни иезуиты, ни евреи; православие получало господствующее положение.

Это был большой успех; но это не было полное освобождение от Польши, которого желал народ. Оставалась на Украйне шляхта; оставалось крепостное право ее на русских крестьян; оставалось католичество и уния рядом с православием. Недовольный Хмельницким народ толпами стал уходить на восток, на р. Донец, в Московскую (так называемую Слободскую) Украйну. Условия Зборовского мира не нравились казакам; да и поляки не хотели их исполнять, потому что считали их унизительными для себя. Началась поэтому новая война (1650). Она шла неудачно для Хмельницкого, и он должен был согласиться на плохой мир (под Белой Церковью), по которому число реестровых казаков было условлено только в 20 000. Так как хранить этот мир было трудно, то Хмельницкий решился просить помощи у Москвы и втянуть ее в войну с Польшею. К Москве тяготела и народная масса, видевшая в ней опору православия и убежище от польского насилия.

Когда Хмельницкий обратился к царю Алексею Михайловичу с просьбою принять Малороссию под свою высокую руку, царь Алексей передал дело земскому собору. Вопрос был трудный: война с Польшею страшила Москву, еще не оправившуюся от собственных затруднений. Собор обсуждал дело много раз (1651–1653) и, наконец, вместе с государем решил Малороссию принять. К Хмельницкому был отправлен посол (боярин Бутурлин) объявить об этом. В январе 1654 года в г. Переяславле на общей раде (народном собрании) совершилось присоединение Украйны к Московскому государству. Рада вся согласно кричала: «Волим под царя восточного, православного!» По договору с Москвою, Малороссия сохранила свое внутреннее самоуправление, а число реестровых казаков устанавливалось в 60 000; выбранный гетман имел даже право внешних сношений, с тем только исключением, что без ведома царя не мог ссылаться с польским королем и Турецким султаном.

Так совершилось важное событие – соединение Украйны с Москвою. Естественным его следствием были войны Москвы с Польшею за Малороссию.

§ 95. Борьба Москвы с Речью Посполитою за Малороссию. Весною 1654 года началась война Москвы против Польши и Литвы. Московские войска одержали ряд блестящих побед. В 1654 году был взят ими Смоленск, в 1655 году – Вильна, Ковно и Гродно. В то же время Хмельницкий взял Люблин, а шведы вторглись в Великую Польшу. Речь Посполитая погибала совсем. Ее спасла только ссора Москвы с Швецией. Не желая допустить успехов шведов, царь Алексей заключил перемирие с поляками и начал войну со шведами, в которой, однако, успеха не имел.

Тем временем умер Богдан Хмельницкий (1657) и в Малороссии началась смута, направленная против Москвы. Когда происходило присоединение Малороссии к Москве, московское правительство понимало дело так, что малороссы идут в подданство русскому царю. Поэтому из Москвы посылали гарнизоны в малороссийские города (особенно в Киев), желали держать в Малороссии своих воевод и думали подчинить малороссийскую церковь московскому патриарху. В Малороссии же смотрели на это косо. Малороссийские вожаки, казачья «старшина» (гетман, его выборные помощники, затем полковники и сотники отдельных казацких полков) желали себе полной автономии и смотрели на свою страну как на особое государство. Видя московскую политику, они не желали подчиняться ей и уже мечтали об отделении от Москвы и о новом договоре с Польшей. В этом направлении и повел дело выбранный по смерти Хмельницкого в гетманы Иван Выговский. Однако против «старшины» стали простые казаки, не желавшие возвращения к Польше. Началось кровавое междоусобие[90]. Оно окончилось тем, что Малороссия разделилась на две части. Полки, бывшие на левом берегу Днепра, избрали себе особого гетмана (запорожского атамана Брюховецкого) и остались за Москвою. Они получили название «Левобережной Украйны». А вся «Правобережная Украйна» (кроме Киева) отпала к Польше со своим особым гетманом.

С началом смут в Малороссии совпало начало новой войны Москвы с Речью Посполитой. Эта война тянулась десять лет (1657–1667) с переменным успехом. Она шла в Литве и в Малороссии. В Литве русские терпели неудачи, в Малороссии держались крепко. Наконец, истомленные войною, оба государства решились на мир. В 1667 году, в деревне Андрусове (недалеко от Смоленска), было заключено перемирие на 13½ лет. Царь Алексей Михайлович отказался от Литвы, которую завоевали было московские войска; но удержал за собою Смоленск и Северскую землю, отнятые от Москвы в смутное время. Сверх того, он приобрел Левобережную Украйну и на правом берегу Днепра г. Киев (Киев был уступлен поляками на два года, но остался за Москвою навсегда)[91].

Глава шестая

Образование Российской империи

Эпоха реформ Петра Великого

§ 96. Царь Федор Алексеевич. Царь Алексей Михайлович умер в начале 1676 года, всего 45–46 лет от роду. После него осталась большая семья. Первая жена царя Алексея, Марья Ильинична (§ 81), умерла раньше мужа, оставив ему двух сыновей, Федора и Ивана, и несколько дочерей. После ее кончины царь Алексей женился вторично, взяв за себя воспитанницу своего друга А. С. Матвеева (§ 89), Наталью Кирилловну Нарышкину. В 1672 году (30 мая) у Натальи Кирилловны родился сын Петр. Таким образом при царе Алексее в царском семействе естественно образовалось два круга родных. Первый состоял из всех старших детей царя с их ближайшею роднею Милославскими, из рода которых происходила покойная царица Марья Ильинична. Второй круг составляли царица Наталья Кирилловна и ее сын Петр с их приближенным Матвеевым и роднею Нарышкиными. Оба круга царской родни не любили друг друга и готовы были на ссору. Только страх перед царем Алексеем сдерживал проявления семейной розни и вражды.

Когда же царь Алексей Михайлович скончался и на престол, по московскому обычаю, вступил его старший сын, 14‑летний царевич Федор Алексеевич, вражда не замедлила открыться. Начались ссоры и интриги. Боярин Матвеев, стоявший тогда во главе всех дел, был оклеветан перед царем и сослан на далекий север (в Пустозерск); Нарышкины же были удалены от царя. Милославские думали получить после этого влияние и власть. Но государь был под сильным влиянием своих личных любимцев и друзей (придворных И. М. Языкова и А. Т. Лихачева), которые и заняли первые места при слабом и молодом государе. Таким образом, рядом с двумя враждовавшими придворными кругами царской родни, Милославских и Нарышкиных, возник еще третий кружок – боярский. Все короткое царствование Федора Алексеевича было наполнено борьбою и взаимными интригами этих кружков.

Из государственных дел при царе Федоре Алексеевиче особенную важность имел мир (точнее – перемирие на 20 лет) с турками, которые вмешались в малороссийские дела еще в царствование Алексея Михайловича (§ 95). Они предъявили свои права на правобережную Украйну и пытались занять столицу правобережных гетманов – г. Чигирин. Московские воеводы отдали им Чигирин лишь после упорной обороны. Так как долгая война за Украйну и постоянные набеги татар и турок совсем разорили правый берег Днепра, то правобережное казачество стало уходить оттуда и массами переселялось на восток, на левую сторону Днепра, в область Сев. Донца (Слободская украйна). Московское правительство не дорожило поэтому опустошенными правобережными областями и легко уступило их (кроме Киева) султану. Так, наконец, завершилась (1681) борьба за Малороссию, тянувшаяся более двадцати лет.

Во внутренней московской жизни при царе Федоре Алексеевиче заметно было господство новых культурных понятий. Распространялись новые обычаи; усиливалась мода на польско-литовские костюмы и книги; задуманы были многие реформы. Между прочим задумана была и учреждена Славяно-греко-латинская академия – высшее богословское училище, в котором могли обучаться люди всех сословий. (Первыми ее преподавателями были выписанные с востока греки – братья Лихуды.)

Одновременно с заботами о просвещении шло обсуждение широкой военной реформы. Была осознана необходимость усиления и улучшения регулярных войск иноземного строя, которые получили свое начало еще при царе Михаиле Федоровиче. Это дело было поручено просвещенному вельможе князю В. В. Голицыну (§ 89) и комиссии выборных дворян. Комиссия предположила, чтобы дворяне служили по новому порядку в регулярных войсках и оставили устарелый обычай местничества, очень вредный для воинской дисциплины (§ 54). Государь с сочувствием отнесся к предположениям служилых людей и устроил торжественное заседание высшего духовенства и бояр, целый «собор», для отмены местничества (1682). Собор согласно и торжественно осудил и отменил «враждотворный» и «братоненавистный» обычай. Взамен старого «государева родословца», в котором были записаны знатные московские роды, приказано было составить новые «родословные книги» для всего потомственного дворянства.

Царь Федор Алексеевич скончался в апреле 1682 года, всего 20 лет от роду, и Москва осталась без прямого наследника престола.

§ 97. События 1682 года. По общему мнению, наследовать Федору должен бы был следующий за ним его брат Иван. Но 15‑летний Иван был очень болезнен и малоумен и, конечно, не мог принять власти. Зная это, любимцы царя Федора (Языков, Лихачев и др.) пред кончиною царя сблизились с Нарышкиными, призвали в Москву из ссылки боярина Матвеева и устроили дело так, что тотчас по смерти царя Федора патриарх Иоаким и бояре провозгласили царем младшего царевича Петра мимо старшего Ивана. Избранием младшего брата права царевича Ивана были явно нарушены; царское избрание было произведено безо «всей земли», без земского собора, который в старину, в минуты междуцарствия, один имел право избирать государя. Понятно, что родные царевича Ивана, его сестры и бояре Милославские, не могли примириться с происшедшим. Самыми умными и решительными среди них были царевна Софья Алексеевна и боярин Иван Михайлович Милославский; они не любили стесняться в средствах и потому не остановились перед открытою смутою. Против своих недругов они подняли стрелецкое войско.

Стрелецкое войско, составлявшее тогда гарнизон Москвы, делилось на полки (или «приказы»). Каждый полк жил в том или другом квартале Москвы (всего более – в Замоскворечье) особою «слободою». Стрельцы со своими семьями помещались в отдельных дворах, вели свое хозяйство, занимались торгом и промыслами в свободное от службы время. Каждый полк (или приказ) стрельцов управлялся своим полковником, по имени которого и назывался. Всеми же стрельцами ведал особый Стрелецкий приказ, во главе которого в то время стоял дряхлый старик князь Юрий Долгоруков. В последние дни царя Федора Алексеевича среди стрельцов обнаружилось недовольство на то, что их полковники допускали злоупотребления: заставляли стрельцов работать на себя; задерживали выдачу им жалованья, утаивали часть его в свою пользу и т. п. Стрельцы жаловались на полковников и получили право взыскивать с них свои убытки; это повело к открытым беспорядкам в стрелецких слободах. Стрельцы утратили дисциплину и стали насильничать над своими начальниками. Таким‑то настроением стрельцов и воспользовались Милославские. Стрельцам дали знать, что во дворце бояре завели измену и что царевича Ивана уже задушили; в руки стрельцам дали и список «изменников-бояр». (Нарышкиных главным образом.) Стрельцы поверили и начали мятеж.

15 мая 1682 года они вооруженною толпою пришли в Кремль ко дворцу. Царица Наталья Кирилловна вывела на Красное крыльцо дворца царя Петра и царевича Ивана и показала их стрельцам живых и благополучных. Сам Иван успокаивал мятежников, говоря, что его никто не изводит. Однако стрельцы не успокоились, вломились во дворец и на глазах у царской семьи зверски убили Матвеева и многих Нарышкиных, родственников царицы Натальи. Они разошлись и по всей Москве, везде муча и убивая обреченных на погибель бояр. То же продолжалось и на другой, и на третий день, пока не были избиты все «изменники». Затем стрельцы потребовали, чтобы царевич Иван царствовал вместе с братом Петром и чтобы за несовершеннолетних братьев правила государством царевна Софья (а не царица Наталья). Это было исполнено. Наступило, таким образом, двоецарствие, и началось правление Софьи с Милославскими. Все их недруги и противники были избиты или сосланы; все высшие должности были в их руках. Над стрелецким войском вместо убитого стрельцами князя Ю. Долгорукова был поставлен князь И. А. Хованский.

Сторона Милославских добилась таким образом полного успеха. Однако успокоения в Москве не наступило. Некоторые ревнители «старой веры» сообразили, что и им можно попробовать воспользоваться возбуждением стрельцов и с их помощью попытаться отменить Никоновы новшества. В стрелецких слободах начались проповеди и поучения; стрельцов всячески возбуждали вступиться за старую веру. Хованский как будто поддерживал староверов. С его помощью, по просьбе стрельцов, в Грановитой палате (§ 49) устроено было торжественное собрание духовенства, в присутствии царей и правительницы, для прений о вере. Расколоучители (между которыми всех виднее был священник Никита, прозвищем Пустосвят) вели себя на собрании дерзко. Конечно, за один раз нельзя было решить сложный вопрос о сравнительном достоинстве старого и нового обряда. Однако староверы, выйдя из Грановитой палаты, кричали на улицах, что они победили, и приглашали народ креститься двумя перстами. Соблазн был очень велик, и правительница Софья упросила стрелецких офицеров переловить расколоучителей; некоторых из них (Никиту) даже казнили. Движение было таким образом подавлено, и вопрос о вере заглох. Но поднялась новая тревога. По Москве пошел слух, что князь Хованский с помощью своих стрельцов хочет погубить царей и Софью и сесть на Московское царство. Хованский, действительно, держал себя бестактно, делая вид, что он один только и может управиться с буйными стрельцами и поддерживать в Москве порядок. Царская семья испугалась, выехала из Москвы в «потешные» (дачные) села и окружила себя дворянскими отрядами. Князь Хованский с сыном были вызваны к правительнице из Москвы, обвинены во многих злоумышлениях и казнены. Против же стрельцов к Москве были двинуты вооруженные силы, так как была боязнь нового стрелецкого бунта. Однако испуганные стрельцы не поднялись; напротив, они принесли повинную во всех своих буйствах. Стрелецкое движение прекратилось, и в конце 1682 года царевна Софья с братом Иваном возвратилась в московский дворец. Царь же Петр с матерью продолжал с тех пор обычно жить в подмосковных селах (всего больше – в селе Преображенском).

§ 98. Воспитание Петра Великого. Тревоги и смуты оказали сильное влияние на характер и жизнь маленького царя Петра Алексеевича. До смерти своего отца, царя Алексея, Петр жил баловнем в царской семье, составляя предмет любви и нежных забот своих родителей. Ему было всего З½ года, когда умер его отец. Царь Федор был крестным отцом своего маленького брата и очень его любил. Он держал Петра при себе в большом московском дворце и заботился о его учении. Лет пяти Петра начали обучать грамоте. Царь Федор сам выбрал ему учителя, дьяка Никиту Зотова, и Петр с ним выучился читать. С ним же, вероятно, начал Петр и писать (но никогда не приобрел четкого почерка)[92]. За обучением у Зотова должна была следовать схоластическая наука, с которою знакомились уже старшие братья и далее сестры Петра под руководством киевских монахов (§ 89). Петру предстояло изучать грамматику и философию, латинскую и греческую грамоту и, вероятно, польский язык. Но пред началом этого «грамматичного учения» умер царь Федор и произошла смута 1682 года. Благодаря ей Петр остался без образования. Между ним и его матерью, с одной стороны, и Софьей и Милославскими, с другой, произошел открытый разрыв. Бывшие в Москве киевские ученые все пользовались покровительством Софьи и казались ее приятелями и приверженцами. Поэтому царица Наталья не имела склонности допускать их к Петру и не учила его. А Софья, в свою очередь, не имела желания заботиться об образовании нелюбимого брата, и Петр оставался в известном смысле неучем.

Это было одним из последствий тяжелой смуты 1682 года. Были еще и другие. Во время стрелецкого мятежа Петр своими глазами видел гибель своих родных и близких, поневоле смотрел на их мучения и кровь, трепетал за свою мать и за себя. Целое лето жил он в стране стрелецких насилий, целую осень со своими родными странствовал кругом Москвы и жил в стенах Троице-Сергиева монастыря, боясь, как и Софья, въехать в беспокойную Москву. Пережитые им ужасы он не мог забыть во всю свою жизнь и никогда не любил жить в московском дворце, залитом кровью его близких. Когда в конце 1682 года Софья справилась со стрельцами и водворилась в Москве, для Петра и его матери страхи и опасности не прекратились. Хотя Петр и носил царский титул, однако он не царствовал на самом деле; мало того, он был опальным человеком, которому как бы не было места в Москве. Мать Петра была вынуждена жить с сыном в подмосковных селах (Преображенском, Коломенском), вдали от большого двора, в некотором пренебрежении и унижении от Софьи. Она постоянно ожидала зла себе и своему сыну. Немудрено, что и сам Петр боялся и не любил всего того, что окружало Софью и служило ей. Он стал чужд и враждебен той обычной дворцовой обстановке, в которой росли и жили его старшие братья и сестры; он не знал и не желал знать обычного «чина» (порядка) московской придворной жизни. И в этом смысле он также вышел неблаговоспитанным человеком, казался неучем.

Жизнь маленького царя Петра в подмосковных потешных селах сложилась очень своеобразно. Потешные дворцы бывали обыкновенно невелики; вместо большого придворного плата там была немногочисленная дворня; двор и сад царские граничили с крестьянским селом. Это были условия обычной боярской усадьбы, и Петр рос в потешных селах, как простой дворянин. В своих играх он собирал кругом себя не только детей бояр и дворян, но и дворовых и крестьянских ребятишек; из царских хором он легко выбегал на двор, на село и в окрестные поля и рощи. Московские царевичи вырастали обыкновенно в тесных кремлевских хоромах; Петр рос на просторе подмосковной деревни. Поэтому‑то детские забавы Петра приобрели свой особый характер. Он рано начал играть в войну не только в хоромах, но и на поле. На берегу Яузы (притока р. Москвы), у с. Преображенского, он построил себе «потешную» крепость (Пресбург) и около нее собрал целую дружину «потешных» воинов. Сначала это был простой сброд – «преображенские конюхи», как выражалась Софья. Потом этой компании Петр придал форму двух солдатских полков (Преображенского – в с. Преображенском и Семеновского – в соседнем селе Семеновском), и понемногу из «потешных» полков образовались у Петра полки настоящие, положившие впоследствии начало нашей гвардии. Полевая забава Петра, именно потому, что она развилась на просторе полей, получила широкие размеры и серьезное значение. Петр понемногу уразумел серьезную сторону военного дела и стал учиться инженерному и артиллерийскому искусству. Разумеется, ему пришлось начать эту науку, так сказать, с азбуки и по доброй воле засесть за арифметику и геометрию. Как только маленький царь пожелал изучать военную технику, около него неизбежно, по общему московскому порядку, должны были появиться учителя-«немцы» (то есть западноевропейцы), которые тогда были инструкторами и начальниками регулярных московских полков (§ 79).

Близость этих «немцев» к Петру не должна нам казаться удивительною и необычною. Московский двор в то время широко пользовался услугами западноевропейцев. Маленького Петра лечили доктора-немцы; в вычурных садах царя Алексея он видел немцев-садовников; всякие технические поделки во дворцах исполнялись мастерами-немцами. Мать Петра Великого, царица Наталья, выросла у своего воспитателя А. С. Матвеева в приязни к немцам; боясь близких к Софье ученых киевлян, она не страшилась немцев и допускала их к сыну. Наконец, Немецкая слобода, где жили немцы, была расположена очень близко от с. Преображенского; было очень просто и легко послать туда за всяким делом и позвать оттуда сведущих и искусных немцев по первому же слову царя Петра. Таким образом, немцы из слободы помогали царю строить его крепость; голландец Тиммерман учил Петра арифметике, геометрии и фортификации[93]; голландец же Брант обучал его плавать под парусами. Под влиянием своих забав и учителей-немцев Петр мало-помалу обращался в военного техника и любителя-моряка. Не было у него общепринятого тогда схоластического образования, а были какие‑то особые, совсем необычные познания, какие‑то странные, совсем не царские вкусы. Молодой государь представлял собою необыкновенный для московского общества культурный тип.

Многое в характере и в жизни молодого царя Петра вызывало осуждение окружающих. Осуждали в нем его необразованность и невоспитанность, его пристрастие к забавам. В особенности странною представлялась страсть Петра к лодкам и кораблям: после того, как Петр нашел в селе Измайлове заброшенный мореходный ботик («дедушку русского флота») и научился плавать на нем, он весь ушел в это новое дело и начал строить себе суда на большом Переяславском озере. Конечно, это казалось многим пустою и странною забавой, не подходящею для подраставшего государя. Осуждали в Петре и его особую близость к немцам. Петр с течением времени стал часто бывать в Немецкой слободе. Там он свел близкое знакомство с некоторыми из обитателей слободы, сиживал у них в гостях, принимал участие в их увеселениях. Особенно сблизился он с шотландцем Гордоном, генералом русской службы, ученым и серьезным человеком, и со швейцарцем Лефортом, полковником, человеком очень способным и веселым. Под влиянием Лефорта Петр, по мнению многих, отстал от русских обычаев и привык к шумным пирам и разгулу. К сожалению, состоявший при Петре «дядькою» (воспитателем) князь Борис Алексеевич Голицын и учитель Петра, Никита Зотов, в этом отношении сами не были безгрешны и не могли удержать молодого Петра от кутежей и шумных пирушек.

Итак, вследствие особых неблагоприятных условий своего детства Петр остался без правильного образования и воспитания и вместо богословско-схоластических познаний приобрел военно-технические. Не было у него любви к старым обычаям и порядкам; не было никакого видимого интереса к делам государственным и придворным. Петр весь ушел в свои забавы, все свое время употреблял на «потехи Марсовы и Нептуновы». Его громадные умственные способности находили пока применение в тесном кругу полудетских затей и были заметны для немногих. Вообще же московские люди считали Петра несерьезным и пустым человеком, от которого нельзя было ждать проку. А между тем подходила пора его совершеннолетия, приближался конец опеки царевны Софьи над царями и царством. Чтобы отвлечь сына от пустых забав и сделать его более солидным, царица Наталья задумала женить Петра и нашла ему невесту по своему вкусу – Евдокию Федоровну Лопухину. В начале 1689 года Петр женился, но не изменил своих привычек: легко оставлял мать и жену и всего более интересовался постройкою судов в Переяславле и воинскими забавами. Так подошло его совершеннолетие (30 мая 1689 года), когда его мать и родные заставили его начать борьбу с сестрою Софьею за власть.

§ 99. Правление и низвержение царевны Софьи. Начавшееся в 1682 году правление царевны Софьи продолжалось семь лет. Главную роль при ней играл князь В. В. Голицын (§ 89). Под его влиянием находилось как управление внутреннее, так и внешняя политика. Внутренние мероприятия отличались вообще заметными чертами гуманности, потому что просвещенный Голицын был склонен действовать мягко и, как говорят, мечтал о широких преобразованиях, между прочим об освобождении крестьян от власти помещиков. Во внешней политике удалось достигнуть важного успеха, именно заключить с Речью Посполитою в 1686 году вечный мир на условиях Андрусовского перемирия 1667 года (§ 95). Польский король Ян Собеский согласился на вечную уступку Киева Москве лишь под влиянием тяжелых обстоятельств трудной борьбы с турками и выговорил за то у Москвы обязательство помогать ему против турок и татар. Обязательство это надо было исполнить: московские войска, под начальством князя В. В. Голицына, два раза (в 1687 и 1689 годах) ходили на Крым, и оба раза неудачно. Большие и тяжелые ополчения москвичей, не приспособленные для степных походов, дошли до Перекопского перешейка, но не могли долго держаться в голой степи и повернули назад, не победив татар, скрывшихся за Перекопью[94].

Неудача Крымских походов подала удобный повод к ропоту и обвинениям со стороны противников Софьи. Как раз в эту пору младшему из царей, Петру, исполнилось 17 лет: он стал совершеннолетним и мог уже сам с братом Иваном править государством. Это грозило Софье близким переворотом. Опасаясь переворота, Софья попыталась из временной «правительницы» обратиться в постоянную «самодержицу», соправительницу царей. Назначенный после князя Хованского (в 1682 году) начальником всех стрельцов, думный дьяк Федор Шакловитый, человек крутой, решительный и ловкий, держал стрельцов в полном повиновении. Полагаясь на него, Софья думала повести дело так, чтобы стрельцы подали ей челобитье – не оставлять правления, венчаться царским венцом и стать самодержицею. Однако старания Шакловитого возбудить стрельцов не имели успеха: стрельцы челобитья не подали. Дело это разгласилось, и противная Софье сторона царя Петра тогда решила действовать. Летом 1689 года начались открытые ссоры царя Петра с Софьею и закипела между ними острая вражда. Софья опасалась прямого нападения на себя Петра с его потешными «конюхами», и потому держала вокруг себя в Москве усиленные караулы стрельцов. Уступить Петру и отказаться от правления она и не думала. Петр также боялся покушения на себя стрельцов; опасалась за сына и царица Наталья. Когда в августе 1689 года в Преображенском ночью получено было известие, что в Москве на улицах собраны сильные отряды стрельцов, приближенные разбудили Петра и страшно напугали царя криком, что стрельцы идут его убить. Петр раздетый ускакал в ближайшую рощу, там оделся и помчался оттуда в Троице-Сергиев монастырь, куда приехал чуть живой от усталости и волнения. Страхи оказались ложными, но от них Петр начал страдать постоянным нервным недугом: у него появились подергивания щеки, непроизвольные движения головы и некоторая неправильность походки: он, по тогдашнему выражению, «голову запрометывал и ногою запинался».

С отъездом Петра к Троице началась открытая усобица. К царю в крепкий монастырь приехали его мать и жена; съехались родственники и бояре, отставшие от Софьи; пришли потешные полки, также стрельцы полка Сухарева. Постепенно туда же подходили регулярные солдатские полки и съезжались дворяне. У Петра оказывалась громадная сила. Софья с братом Иваном сидела в Москве, окруженная недоумевающими стрельцами. Скоро выяснилось, что у нее нет сил бороться с Петром: от нее уехал патриарх Иоаким, друг за другом уезжали бояре, стали уходить и стрельцы. Все чувствовали, что право на стороне Петра. Петр победил без боя. Князь В. В. Голицын был арестован и сослан; Шакловитого и некоторых близких к нему стрельцов казнили. Софье указано было уехать из дворца в подмосковный Новодевичий монастырь. Петр особым посланием пригласил брата Ивана «царствие править самим». На деле же, вследствие полной неспособности и безгласности царя Ивана, правление всецело перешло в руки Петра, его родных и близких. Так совершился переворот 1689 года.

§ 100. Годы 1689–1694. В первое время после низвержения Софьи Петр мало интересовался государственными делами и все свое время посвящал либо маневрам со своими потешными, либо плаванию на кораблях и кораблестроению. Свои «Нептуновы потехи» молодой государь перенес с Переяславского озера в Архангельск. Море произвело глубокое впечатление на Петра и неудержимо стало тянуть его к себе.

Между тем управление государством оставалось в руках царицы Натальи, ее родных и патриарxа. Они дали делам такое направление, которое не могло нравиться самому Петру. Государь дружил с иноземцами; а правительство, напротив, стало к ним и к киевлянам очень холодно. В особенности патриарх Иоаким вооружался против них. В правление Софьи патриарху пришлось видеть много неприятностей от выезжих киевлян и их московских друзей. Киевляне свободно распространяли в Москве свои церковные обычаи и высказывали мнения, иногда отличавшиеся от московских[95]. Иоаким поставил дело так, что созванный им собор 1690 года заподозрил правоверие киевского духовенства, и с тех пор киевские монахи и киевские ученые потеряли свое привилегированное положение в Московском государстве и как бы подверглись гонению. Вместе с тем и другие иноземцы перестали пользоваться покровительством в московском дворце.

Патриарх Иоаким умер в 1690 году. Духовенство избрало на патриаршество одного из московских архиереев, Адриана, столь же враждебного новшествам, как и Иоаким. За Адриана была мать царя Петра. Она продолжала, без всякого видимого участия сына, править государством до самой своей смерти, которая последовала в 1694 году.

§ 101. Азовские походы и флот. Кумпанства и великое посольство. Смерть матери заставила царя Петра самого приняться за дела управления. Ему в ту пору было уже 22 года. Предстояла новая война против турок и татар в исполнение договора с королем Яном Собеским 1686 года. Петр видел неудачу двух московских походов против Крыма и не хотел повторять эту затею. Он принял другое решение – идти на турецкую крепость Азов в устьях Дона. В таком решении не было ничего необычайного: еще при царе Михаиле Федоровиче в Москве шли речи об Азове (§ 80). В Москве всегда понимали важное значение этой крепости, служившей как бы ключом к морю для всего Дона. Весною 1695 года, для того чтобы замаскировать свое движение к Азову, Петр послал на низовья Днепра большое войско, угрожавшее оттуда походом на Крым; а сам с регулярными полками по Дону и Волге направился к Азову. Осада Азова затянулась до осени 1695 года и не имела успеха, потому что крепость получала с моря водою припасы и подкрепления и могла держаться. Петр сам участвовал в военных действиях. Он понял причины своей неудачи и, когда вернулся в Москву, начал немедля готовиться к новому походу, проявив необыкновенную энергию и упорство. Он задумал построить флот, который помог бы осадить Азов и с моря. На реке Воронеже, под г. Воронежем, была устроена верфь для судов; шли работы и в самой Москве, и в других городах: везде готовили части судов и снасти. Весною в Воронеже был готов «морской караван» в 30 военных судов и собраны сотни речных стругов и плотов. Московская рать с флотом явилась к лету 1696 года под Азовом и, окружив его, крепко осадила и скоро взяла. Это был громадный и неожиданный успех. Молодой государь и его приятели, Гордон, Лефорт и другие, оказались способны не только на потехи, но и на подвиги.

Победа окрылила Петра и внушила ему широкие планы. Он стал мечтать о постройке большого флота и об изгнании турок из Европы силами соединенных в один союз европейских народов. По свойству своего характера, Петр начал немедля приводить в исполнение то, что задумал, с тем большею свободою, что с 1696 года он остался единодержавным государем; царь Иван скончался перед вторым Азовским походом, оставив после себя лишь дочерей.

Постройка нового флота получила характер особой общенародной повинности. Было указано, чтобы к 1698 году с определенного количества крестьянских дворов землевладельцы (светские – с 10 тысяч дворов, а церковные – с 8 тысяч) выстроили по одному оснащенному и вооруженному кораблю; все же вообще горожане (посадские люди) должны были построить общими силами 12 кораблей. Для того чтобы сговориться, кому с кем вместе строить корабль, помещики и вотчинники должны были немедля собраться в Москве и образовать «кумпанства»[96]. Поставив так круто хозяйственную сторону дела, Петр не менее круто и быстро повел техническую часть дела. В Воронеже были устроены верфи; на них свозили материал и собирали рабочий народ; туда выписывали из‑за границы корабельных мастеров и всяких техников. Для того же, чтобы приготовить в будущий флот своих русских моряков, кораблестроителей и мореходов, Петр решил (1697) для «навигацкой науки» послать за границу 50 человек из придворной родовитой молодежи.

Другую свою мечту – о союзе христианских держав против турок и татар – Петр думал осуществить путем переговоров. Он задумал послать великое (чрезвычайное) посольство в Германии, Голландию, Англию, Рим и Венецию для «подтверждения древней дружбы и любви» и для заключения союза против турок. Послами он назначил Лефорта и Ф. А. Головина и дал им большую свиту. С удивлением узнали в Москве, что и сам царь хочет ехать за границу в этой свите. Действительно, поручив государство своим близким людям (князю Федору Ромодановскому и др.), Петр весною 1697 года отправился за границу вместе с послами, скрыв себя в их свите под именем «Преображенского полка урядника Петра Михайлова».

Все эти дела и затеи молодого государя были так необычны, а его личное поведение так мало походило на привычный царский «чин», что против Петра стал в эту пору раздаваться уже явный ропот. Созрел, по‑видимому, даже заговор на жизнь Петра. Стрелецкий полковник Иван Цыклер и родовитые дворяне Алексей Соковнин и Федор Пушкин были уличены в том, что искали случая убить Петра. Вот почему перед отъездом за границу Петр принимает особые меры предосторожности; между прочим стрелецкие полки высылаются из Москвы в Азов и на литовско-польскую границу.

§ 102. Заграничное путешествие Петра Великого. Заграничное путешествие Петра Великого имело очень большое значение. Во-первых, пребывание в чужих краях в течение полутора лет окончательно выработало личность и направление самого Петра. Он получил много полезных знаний, привык к культурным формам европейской жизни, умственно созрел и стал европейцем по духу. Во-вторых, Петр за границей узнал действительные политические отношения держав и вместо несбыточных мечтаний об изгнании турок в Азию усвоил себе трезвый план борьбы со Швецией за Балтийское побережье, утраченное его предками.

Великое посольство, а с ним и Петр, выехали из Москвы весною 1697 года. Путь их лежал на Балтийское море. В Риге шведские власти очень сухо встретили русских. Зато в Курляндии прием был приветливее, а в Пруссии (тогда еще курфюршестве Бранденбургском) курфюрст Фридрих встретил Петра очень радушно. Правда, воевать с турками он отказался, посоветовав Петру войну со шведами. Но самого Петра он очаровал своею любезностью. Из Пруссии Петр поехал в Голландию сухим путем. На дороге он встретился с женою и тещею курфюрста, и те, проведя с Петром целый вечер, дали любопытное описание его наружности и манер. Их удивил его ум и живость, поразила невоспитанность. «Он очень хороший и очень дурной», выразились они: прекрасна натура, дурно воспитание. Такое же впечатление замечательного, но невыдержанного человека произвел Петр и в Голландии. С немногими «денщиками» (адъютантами), опередив посольство, Петр приехал в голландский городок Саардам, в котором было развито кораблестроение и из которого мастера работали у Петра в Москве. Там он немедля поступил на верфь как простой плотник, жил в маленьком домишке, одевался как рабочий. Однако саардамцы узнали царя, и Петр стал предметом всеобщего любопытства. Он мог выжить в Саардаме всего 8 дней и должен был уехать оттуда в Амстердам. В Амстердаме дело пошло лучше. На одной из самых больших верфей Петр работал, как простой мастер, более 4 месяцев и, по его словам, «своими трудами и мастерством новый корабль построил и на воду спустил». Но, трудясь на верфи, узнал он, что в Голландии научной теории кораблестроения не существует. За этою наукою Петр бросился в Англию и в английском городке Дептфорде, на казенной верфи, «через четыре месяца оную науку окончил». Так он сам впоследствии писал о своих занятиях за границей. Кроме «навигацкого дела», Петр в Голландии и Англии увлекался всем, что его занимало: смотрел музеи и фабрики, слушал лекции, посещал госпитали, учился гравировать, учился литейному делу. После занятий в Англии Петр вернулся в Голландию и вместе со своим великим посольством поехал в Вену. Где ни побывало это посольство, везде оно терпело неудачу со своей идеей общей борьбы против турок. На западе Европы завязалась тогда напряженная борьба Габсбургов с Бурбонами, и никто не интересовался турками. Германский император искал мира с ним, чтобы направить свои силы против Франции, и потому русское посольство в Вене не имело никакого успеха. Недовольный императором, Петр собирался уже из Вены ехать в Венецию, славную своим мореплаванием, как вдруг пришло из Москвы известие о стрелецком возмущении. Петр поспешил домой. Путь его лежал через Польшу; там встретил его только что избранный король польский (он же саксонский курфюрст) Август. Петр быстро сдружился с ним, и между ними впервые высказана была мысль о совместном действии против Швеции. Разочарованный в прежней мечте о союзе против Tурции, Петр легко схватывает новую мысль о борьбе за Балтийское побережье и с этою мыслью в августе 1698 года приезжает в Москву.

§ 103. Первые преобразования и стрелецкий розыск. Вернувшись из путешествия, Петр сразу обнаружил свое новое настроение. Приехав в Москву, он даже не заехал в московский дворец, а прямо проехал в свое Преображенское. Своей жены Евдокии Федоровны он не видел, а заглазно послал ей приказ идти в монастырь. Против воли отвезли ее в Суздаль и там постригли (в Покровском монастыре, где была пострижена жена великого князя Василия III Ивановича, Соломония). Сына своего, Алексея (родившегося в 1690 году), Петр отдал на попечение сестры своей, царевны Натальи.

При первом же приеме придворных в Преображенском Петр отдал им приказ впредь носить короткое европейское платье, вместо длинного русского, и брить бороды. Он сам резал бороды и окорачивал кафтаны у тех, кто упрямился. Право носить бороду сохранило только духовенство и крестьянство. Горожане могли покупать это право, уплачивая известную пошлину и получая ежегодно «бородовой знак». С принудительною переменой внешности узаконялось и вообще господство западноевропейских обычаев в русской жизни. Одним из внешних знаков этого господства стало установление нового летосчисления. До тех пор в Москве считали годы от сотворения мира и праздновали новый год «на Семен день» – 1 сентября. Отпраздновав 1 сентября 1699 года наступление нового 7208 года по старому счету, Петр велел 1 января вновь праздновать новый 1700 год и впредь считать годы от Рождества Христова, как и в прочих православных странах.

Одновременно с первыми шагами своих культурных преобразований Петр начал свой страшный стрелецкий розыск.

Стрелецкое возмущение 1698 года произошло оттого, что стрелецкие полки, выведенные из Москвы в Азов и на польскую границу, были недовольны своим положением. Стрельцы видели нелюбовь и недоверие к ним царя и ожидали, что стрелецкое войско будет вовсе уничтожено. Стоя на границах, они роптали и посылали в Москву за вестями, чего им ждать далее. Когда из Москвы пришли смутные и вздорные вести, что царя в царстве нет и что впереди надо ожидать только дурного, стрельцы не выдержали. Несколько стрелецких полков вышло из повиновения и двинулось к Москве – к своим семьям и хозяйствам. Навстречу ослушникам из Москвы вышли регулярные войска с пушками. При первой же встрече с ними (у Нового Иерусалима, или Воскресенского монастыря) стрельцы положили оружие и побежали. Их переловили и наказали: многих казнили, а прочих посадили под стражу.

Возвратясь в Москву, Петр нашел, что дело о стрельцах недостаточно исследовано и преступники недостаточно наказаны. Начался новый «сыск» (следствие) и пытки. Под пытками некоторые стрельцы показали, что их поднимала на бунт царевна Софья из Новодевичьего монастыря, где она жила. Хотя этот оговор и не был достаточно доказан, однако Петр поверил ему. Он объявил вину сестры выборным от народа, приглашенным во дворец, и велел постричь Софью в монахини в том же Новодевичьем монастыре. Стрелецкое же войско Петр решил вовсе уничтожить. До 2000 стрельцов было казнено смертью в разных концах Москвы. Остальные стрельцы были распущены из полков, и их было даже запрещено принимать в солдаты.

§ 104. Великая Северная война. Первые годы войны. С 1699 года Петр начал приготовления к войне со шведами. Он вступил в союз с Августом II, саксонско-польским королем и курфюрстом, и с датским королем Христианом. Союзники убедили его, что наступило очень удобное время для действий против Швеции, так как на шведском престоле воцарился молодой и легкомысленный король Карл XII. Однако Петр не решался начать войну с Карлом, пока не будет заключен мир с турками. В августе 1700 года получил он известие о том, что его послы в Константинополе добились мира с уступкою Азова Москве, – и тотчас же московские войска были двинуты к Балтийскому морю. Началась знаменитая шведская война – на целых 21 год[97].

Петр осадил шведскую крепость Нарву. В это время обнаружилось, что король Карл XII обладает огромной энергией и военным талантом. Как только союзники начали против него войну, он собрал свои наличные войска, бросился на Копенгаген и принудил датчан к миру. Затем он направился на русских к Нарве и напал на них так же быстро и неожиданно, как на датчан. У Петра под Нарвою все его регулярное войско (до 40 000 человек) стояло укрепленным лагерем на левом берегу р. Наровы. Карл ворвался с запада в этот лагерь, смял и погнал русских к реке (19 ноября 1700 года). Имея всего один мост на Нарове, русские спасались вплавь и гибли. Только «потешные» полки Петра (Преображенский и Семеновский) отстоялись у моста и с честью перешли реку после того, как остальная армия бежала. Карлу досталась вся артиллерия и весь лагерь московского войска. Довольный легкою победою, Карл счел силы Петра уничтоженными, пошел на своего третьего врага, Августа, и этим сделал крупную ошибку: Петр быстро оправился и восстановил свою армию; сам же Карл, по выражению Петра, надолго «увяз в Польше», куда от него укрылся Август.

Поражение под Нарвою не привело Петра в отчаяние. Напротив, так же, как после первой Азовской неудачи, он проявил громадную энергию и в течение зимы 1700–1701 годов успел собрать новое войско и отлить до 300 новых пушек (для которых, за недостатком в государстве меди, брали даже церковные колокола). Увидевшись со своим союзником королем Августом (в м. Биржах), Петр заключил с ним новый договор о том, как им держаться вместе против Карла. Согласно с этим договором, все последующие годы Петр вел войну в двух разных областях. Во-первых, он помогал Августу в Речи Посполитой деньгами, хлебом и войском. Русская армия не раз ходила в Польшу и Литву, чтобы задерживать Карла XII в Польше и не допускать его до окончательного торжества над Августом. На этом театре войны особенно отличался любимец Петра из его «потешных», Александр Данилович Меншиков, которому Петр вверил здесь все свои войска. Во-вторых, Петр, отдельно от своего союзника, предпринял завоевание Финского побережья и вообще старых Ливонских земель (Эстляндии и Лифляндии), пользуясь тем, что главные силы Карла были отвлечены в Польшу[98]. Петр осенью 1702 года явился при истоках р. Невы и взял шведскую крепость Нотебург, стоявшую на месте старого новгородского Орешка. Возобновив укрепления этой крепости, Петр назвал ее Шлиссельбургом, то есть «ключом-городом» к морю. На весну 1703 года русские спустились к Невским устоям и взяли, при впадении р. Охты в Неву, шведское укрепление Ниеншанц. Пониже этого укрепления на Неве в мае 1703 года Петр заложил Петропавловскую крепость и под ее стенами основал город, получивший имя «Питербурха», или Санктпетербурга. Это был для Петра укрепленный выход в море, которым он тотчас же воспользовался. На Ладожском озере (точнее, на р. Свири) начали строить наспех морские суда, и в том же 1703 году они были уже спущены на воду. Осенью этого же года Петр уже начал работы на Котлине-острове для постройки морской крепости Кронштадта (предшественник нынешнего Кронштадта). Эта крепость и стала гаванью для нового Балтийского флота. Таким образом Петр не только приобрел для себя выход на море в своем «парадизе» – Петербурге, но и защитил этот выход рядом твердынь. Допустив Петра до такого успеха, Карл сделал непоправимую ошибку, которую он задумал загладить тогда лишь, когда справился с другим своим неприятелем – Августом.

§ 105. Великая Северная война. Годы 1707 и 1708. К началу 1707 года Августу пришлось, несмотря на русскую помощь, прекратить свою борьбу с Карлом XII. Карл изгнал Августа из Речи Посполитой, настоял там на избрании нового короля (Станислава Лещинского) и затем вторгся в Саксонские владения Августа, где и вынудил у него мир. Отдохнув в Саксонии, шведы в конце 1707 года начали свой поход в Московское государство.

Не было времени тяжелее и страшнее во все царствование Петра Великого. Сильный и непобедимый враг стоял у порога Руси; союзников уже не было; подоспели внутренние неурядицы. Тяжелые годы войны утомили народ, вызывали ропот, а на окраинах государства даже бунты. Еще в 1705 году произошел мятеж в Астрахани; в то же время началось движение среди башкир за Волгою. Наконец, вспыхнуло восстание среди донского казачества. В течение всего XVII века народ из государства выходил на Дон в казаки, чтобы там навсегда освободиться от холопства и крестьянства. «С Дону выдачи нет», – так обычно говорили казаки, когда из Москвы пробовали вернуть какого‑либо беглеца. Вот против этого‑то правила и стал действовать Петр. После Азовских походов, в которых донские казаки оказали большую помощь, Петр хвалил и награждал их, но требовал, чтобы сами казаки не принимали более к себе беглых и выдавали обратно приходящих к ним из государства. Это требование оставалось без исполнения, потому что обижало казаков и представлялось им нарушением их старого права. Тогда Петр прибег к небывалой мере: в 1707 году он послал на Дон отряд войска, чтобы искать и силою возвращать новопришедших туда беглецов. Голытьба, еще помнившая времена Стеньки Разина (§ 84), поднялась и истребила посланный царем отряд. Несмотря на то что домовитые казаки пробовали подавить движение, оно разрослось. Под предводительством казака Кондратия Булавина голытьба одолела домовитых, овладела главным городком на Дону, Черкаском, и подняла против государства весь Дон. Петру надобно было послать на Дон много войск, чтобы подавить восстание. Когда царские войска осадили Черкаский городок, Булавин застрелился, а его товарищи убежали на р. Кубань и в другие места. Черкаск был взят (1708) и весь Дон был подвергнут жестокому взысканию. С тех пор всякая самостоятельность Донского казачества пала и правительство стало полным хозяином на Дону. Петр таким образом добился своего.

Наконец, сверх всего того, что происходило в Московской Руси, дурные вести стали приходить к Петру и из Малороссии. Гетман малороссийский Иван Мазепа готовил измену и сносился с врагами Петра. К этому его побуждало внутреннее состояние Малороссии, очень смутное и беспокойное. В стране не прекращалась внутренняя усобица. Казачья «старшина» (§ 95) желала господствовать над управляемыми людьми, а простые казаки и горожане не желали подчиняться старшине. Старшина хотела сохранить автономию Украйны и не любила московского вмешательства в малороссийские дела; а простой народ, города, иногда и духовенство – сами обращались к Москве за защитою и покровительством. Мазепа, став гетманом (1687), в течение целых двадцати лет искусно умел сдерживать и примирять распри и ссоры, соблюдая интересы и московского правительства. Положение его стало, однако, шатко и тяжело с тех пор, как Карл XII победил Августа и переменил в Польше короля. Торжество шведов должно было, казалось, повести к окончательному поражению Петра. Все ждали разгрома Москвы. Если Малороссия останется верна Москве, она разделит тяжкую участь побежденных; если же она вовремя отойдет от Петра, она может обеспечить свою самостоятельность посредством соглашения с победителем. Так рассуждал Мазепа и все те, кто подбивал его перейти на сторону Карла. Ради этих соображений Мазепа вступил в тайные сношения с Карлом; но он вел себя так скрытно, что Петр не верил отпадению Мазепы до последней минуты[99].

Такова была обстановка шведского нашествия на Русь. Восстания инородцев за Волгою и казаков на Дону, опасность отпадения Малороссии и страх (правда, неосновательный) нападения турок и татар с юга – вот что видел и чувствовал Петр, ожидая нападения Карла. Однако военные события 1708 года сложились неожиданно счастливо для русских.

В самом начале 1708 года Карл XII взял г. Гродно, где стояли тогда русские войска, и оттуда двинулся по направлению к Москве. С ним было более 40 000 отборного войска и, кроме того, он ждал к себе на помощь из Лифляндии генерала Левенгаупта с 16 000 солдат и с военными запасами. На дороге к Днепру шведы победили русских при с. Головчине и в Могилеве овладели переправою через Днепр. Петр ожидал их марша к Смоленску; но вместо этого Карл пошел на юг в Малороссию в расчете на измену Мазепы, о которой Петр еще не знал. Левенгаупт со своим войском остался теперь позади Карла и должен был его нагонять. Сообразив это, Петр не дал им соединиться: он напал на Левенгаупта на р. Соже, при дер. Лесной (в сентябре 1708 года), и разбил его отряд, отняв у него весь обоз (5000 повозок). Карл остался без пороха и провианта. Он и в Малороссии не нашел того, чего ожидал. Когда пришло время Мазепе соединиться открыто со шведами, русский полководец Меншиков узнал про его измену и едва не схватил его самого. Мазепа убежал к Карлу лишь с небольшим отрядом казаков, а русские войска штурмом взяли гетманскую столицу Батурин и предупредили возможность восстания Украйны против Москвы. Карл и Мазепа расположились на зимовку в Малороссии (между Ромнами и Гадячем), а русские войска окружили их своими отрядами. Население же Малороссии осталось верным Москве и смотрело на шведов как на врагов.

Кампания 1708 года окончилась, таким образом, без успеха для Карла. Расчеты его на Мазепу не оправдались; подкреплений он не получил и был далеко от Москвы. Петр же мог многому радоваться. Его войска одержали крупную победу при Лесной, и везде, где им приходилось сражаться со шведами, они оказывались исправными и храбрыми. Малороссию Петру удалось удержать в повиновении: на Дону восстание было подавлено. Петр воспрянул духом и бодро готовился к дальнейшей борьбе с Карлом, так как видел затруднительное положение своего пока непобедимого врага.

§ 106. Полтавская битва. Настал 1709 год. Карл не раз со своих зимних квартир нападал на русские войска, стараясь овладеть дорогою к Москве. Но до весны решительных действий не было. Весною же Карл направился на берега р. Ворсклы и осадил малороссийский город Полтаву. Это была крепость, устроенная на случай татарских нападений с «дикого поля» (§ 61). Если бы шведы завладели ею, они могли бы выйти на «поле» и оттуда идти к Москве или же завязать сношения с татарами и турками. Петр боялся еще и того, что шведы через Белгород пойдут на Воронеж, где были собраны корабли и сосредоточены запасы хлеба. Так как у Карла было мало пороха, то бомбардировать Полтаву он не мог, а приступы ему не удавались, ибо гарнизон мужественно защищался. Осада Полтавы затянулась. Тогда Петр, собрав все свои силы, решил прийти на выручку Полтавы и дать Карлу XII решительный бой. Битва произошла 27 июня 1709 года близ Полтавы. Оба государя лично участвовали в бою и подвергались большой опасности. Со стороны шведов в бою было до 30 000 человек, со стороны русских 42 000. У шведов была слаба артиллерия: по недостатку пороха они могли ввести в дело только 4 пушки. К полудню сражение решилось в пользу русских. Шведы были разбиты. Половина их армии была перебита или взята в плен под Полтавою, а половина бежала вдоль Ворсклы к Днепру, к с. Переволочне, и там, настигнутая русскими, сдалась (1 июля) Меншикову. Русские потеряли убитыми и ранеными менее 5000 человек.

Карл утратил всю свою армию, утратил свою славу. Раненый еще до Полтавской битвы, он был ушиблен в бою и в полубеспамятстве был спасен своей свитою, доставившей его в Переволочну. Там его успели перевезти через Днепр, и он с Мазепою скрылся в Турецких пределах. Судьба Швеции была решена. До Полтавской битвы Швеции принадлежало главенство на Балтийском море и вообще в северной Европе. Полтавская битва передала это главенство Москве и Петру Великому; в этом и состоит ее значение в истории России и Европы.

Громадное значение Полтавской победы поняли не только русские, но и все враги Швеции, явные и тайные. Петр тотчас после победы перевел свои войска к Балтийскому морю и начал завоевание Лифляндии и Финляндии. В то время им были взяты Рига, Ревель, Выборг (1710). Русский флот вышел из Финского залива в открытое море и соединился для действий против Швеции с датским. Дания и Саксония снова объявили войну шведам; снова Август Саксонский стал польским королем; Станислав же Лещинский уехал из Польши. Несчастная Швеция потеряла все свои завоевания и должна была думать лишь о собственном спасении. Она была как будто оставлена своим королем, который жил в Турции и, не думая о возвращении домой, усердно ссорил турок с Петром Великим.

§ 107. Прутский поход и окончание Великой Северной войны. Персидская война. Старания Карла XII удались, и в конце 1710 года Турция объявила войну России. Узнав о враждебных намерениях турок, Петр решился сам напасть на них, а не ждать нападения. Давно уже православные подданные султана (греки, славяне, валахи, молдаване), приезжая в Москву за помощью и пособиями, звали русских на Балканский полуостров и говорили, что стоит московскому войску показаться на Дунае, как там последует восстание против турок всех православных народностей. Такие речи говорились и Петру, причем он имел положительные обещания князей («господарей») молдавского (Кантемира) и валашского (Бранкована), что они помогут русским. Увлекшись всеми этими обещаниями и рассчитывая на помощь короля Августа, Петр с 40 000 войска быстро пошел к Дунаю (весною 1711 года). Но Август не прислал своих войск, а господари не приготовили обещанного провианта, и русские войска оказались в трудном положении в знойных степях на дороге к Дунаю. Кроме того, турки, давно готовые к походу на Россию, встретили русских на севере от Дуная и не допустили армию Петра до Дунайских берегов. Только один отряд русской конницы дошел до самого Дуная и занял г. Браилов. Главные же силы Петра и сам он были окружены у р. Прута громадным войском турок (до 200 000 человек). Без хлеба и воды, измученные походом и боями, русские войска должны были бы положить оружие, если бы турецкий главнокомандующий (визирь) не согласился начать переговоры о мире. В два дня мир был заключен, при чем Петр уступил туркам Азов и окружающие его земли, приобретенные от турок по договору 1700 года. Это было, конечно, горько; но Петр ожидал худшего и считал, что очень счастливо избавился от грозившего ему и его армии плена и позора.

Достигнув прочного мира на юге, Петр с особым рвением взялся за окончание войны на Балтийском море. В последующие годы он занял почти всю Финляндию с городами Або и Гельсингфорсом. В 1714 году Петр разбил шведский флот при мысе Гангуд (на юго-западе Финляндии) и занял Аландские острова, откуда мог грозить самому Стокгольму. В то же время, совместно со своими союзниками, Петр действовал и на южных берегах Балтийского моря, в Германии, откуда шведы были окончательно вытеснены (в 1716 году). Но совместные действия привели Петра к ссоре с союзниками[100]. Зато ему удалось завязать непосредственные сношения с Карлом XII, вернувшимся в Швецию из Турции. На Аландских островах начались было мирные переговоры, и дело шло к миру, но смерть Карла (1718) испортила все. В Швеции была возведена на престол сестра Карла (Ульрика-Элеонора). Шведское правительство, перервав переговоры с Петром, поспешило помириться со своими врагами в Германии и с Данией и все силы Швеции решило направить на борьбу с Россией. Но этих сил было уже мало: истощенная Швеция не могла бороться с войсками и флотом Петра. В 1719 и следующих годах русские морем вторгались в самую Швецию и разоряли ее до Стокгольма. В 1721 году шведы возобновили мирные переговоры в городке Ништаде (на западе Финляндии) и 30 августа 1721 года согласились заключить мир на следующих условиях: Швеция уступила России навсегда Лифляндию (с Ригою), Эстляндию (с Ревелем и Нарвою), Ингрию и часть Карелии (с Выборгом); Петр же возвратил Швеции Финляндию, завоеванную им, и, сверх того, обещал заплатить два миллиона ефимков[101].

Так окончилась долголетняя война, сокрушившая могущество Швеции и обратившая Московское государство в сильнейшую державу Европейского севера. Петр был необыкновенно рад миру и шумно торжествовала победу в своем «парадизе» – Петербурге, а затем в старой Москве. В С.‑Петербурге, 22 октября 1721 года (в годовщину славного освобождения Москвы в 1612 году), Петр принял титул Императора Всероссийского и превратил прежние «великие государства Российского царствия» во «Всероссийскую империю». Так ознаменован был счастливый исход войны. Личные заслуги Петра были почтены тем, что учрежденный Петром (1711) сенат наименовал Петра, независимо от императорского титула, еще «великим» и «отцом отечества».

Тотчас по окончании Северной войны Петр начал новую войну – с Персией. В 1722 году русские войска из Астрахани выступили на юг и заняли персидские города Дербент и Баку. В 1723 году Персия заключила мир, уступив Петру западное побережье Каспийского моря. Петру оно надобно было для того, чтобы овладеть путями на Восток, в Индию, сношения с которою очень занимали Петра.

Таким образом, все войны, какие только вел в свое царствование Петр Великий, имели своею целью приобретение морских берегов: Черноморских (Азовских), Балтийских и Каспийских. Гениальный политик рвался к морям, понимая, какое значение имеют моря в международных сношениях, в движении культуры.

§ 108. Внутренние преобразования Петра Великого. Их общий ход и характер. Говоря о государственных преобразованиях Петра Великого, не надобно представлять себе дело так, что Петр сразу и по одному общему плану заменил старый московский строй новым европейским. В своих реформах Петр не мог держаться заранее выработанного плана и точной последовательности, потому что все его преобразования, все перемены, которые он производил в управлении и в устройстве сословий, происходили под давлением военных событий. Война со шведами приняла затяжной характер; оказалась страшно трудною, убыточною и опасною. Петр весь втянулся в военные дела и не мог думать о мирных и правильных преобразованиях. Его главною заботою было добыть достаточно людей и средств для успешного продолжения войны. Война требовала регулярных войск: Петр искал способов их увеличения и лучшего устройства – и это само собою вело к реформе военной и к переустройству дворянского сословия и дворянской службы. Война требовала денег: Петр искал их, где только можно, – и это повело к податной реформе и к разным переменам в положении городов и крестьянства. Так, под давлением военных нужд Петр спешно совершил ряд нововведений, которые разрушали по частям старые московские порядки, но еще не создавали никакого нового порядка. Только после Полтавской победы Петр принялся приводить в порядок все, что было ранее им сделано торопливо и по частям. И только в последнее десятилетие жизни Петра (1715–1725) была им достигнута некоторая система и налажен новый строй управления.

С другой стороны, Петр, преобразуя сословную жизнь и формы управления, вовсе не имел в виду изменить самые основания государственного порядка. При нем верховная самодержавная власть осталась такою же, какою была ранее при его отце, царе Алексее. Положение сословий в государстве не было изменено: сословия не получили новых прав и были оставлены при старых обязанностях. Управление по‑прежнему было бюрократическим. Словом, тип государства, создавшийся до Петра, им не был изменен, и в этом отношении Петр не совершил государственного переворота. Все его перемены имели своим назначением лишь совершенствовать старый строй, придавая ему более культурные европейские формы. Резкая по сути своей реформа была совершена только в сфере церковного управления, где с упразднением патриаршества церковная жизнь была приведена в полное подчинение государству.

§ 109. Устройство сословий. 1. Служилое сословие в Московской Руси (§§ 56, 58, 79) состояло из «дворян московских» и «дворян городовых». Первые бывали на высших придворных должностях, управляли приказами, ездили в посольства, сидели на воеводствах, начальствовали войсками – словом, составляли правительственный класс и считали себя знатью: назывались людьми «родословными», «с отечеством», «отецкими детьми». Вторые – городовые дворяне и дети боярские – были людьми «обычными», не родословными: они служили в городских конных ополчениях, составляя главное полевое войско Московского государства. Все служилые люди были обеспечены поместьями от государства и получали время от времени денежные пособия, а иногда и ежегодное жалованье. Меньшинство имело свои наследственные вотчины, что, однако, не мешало искать поместий в придачу к вотчине. К служилым людям причислялись и гарнизонные люди: служилые казаки, стрельцы, пушкари и т. п. Охраняя какой‑либо город, эти люди жили в слободах под стенами своего города и вокруг этого же города имели общие пашни и угодья[102]. В XVII столетии, подобно гарнизонному люду, в особых «слободах» устраивались регулярные полки солдат, рейтаров и драгун. Эти новые войска «иноземного строя» пополнялись вербовкою, или «прибором», в службу «гулящих людей», и к ним понемногу переходило главное значение в полевой московской армии.

Вот что застал Петр Великий. Борьба со шведами требовала от него регулярной армии. Понемногу он и перевел в регулярную службу всех дворян и служилых людей. Всякий служилый человек – от знатного московского дворянина до последнего пушкаря – одинаково записывался в службу и шел солдатом в регулярный полк или матросом во флот. Не более одной трети членов от каждой дворянской «фамилии» допускалось в гражданскую службу. Так как служба для всех служилых людей стала одинакова (они служили поголовно и бессрочно, с нижних чинов), то все прежние разряды служилых людей Петром были соединены вместе, в одно сословие, которому было присвоено новое название шляхетства. Служилая знать по закону перестала на службе отличаться от «обычных людишек»: все нижние чины – как знатные, так и незнатные, как из служилых семей, так и из простонародья, – одинаково могли дослуживаться до высших чинов и занимать высшие должности. Порядок такой выслуги был точно определен «табелью о рангах» (1722). В этой табели все офицерские, канцелярские и высшие государственные должности были распределены на 14 рангов, или «чинов», по их служебному старшинству и почету. Каждый, достигший должности низшего 14‑го ранга, мог надеяться, по мере способности и усердия, занять высшую должность и перейти в высший ранг. Начало личной выслуги окончательно восторжествовало здесь над «породою», началом знатности.

Уничтожив старые служебные порядки и повернув всех дворян в регулярные полки, Петр сделал положение дворян более тяжелым. Служить им стало гораздо труднее. Но этим не ограничились новые дворянская тяготы; Петр требовал, чтобы дворяне обязательно учились грамоте, цифири и геометрии, и необученных лишал права жениться и получить офицерский чин. С другой стороны, Петр ограничил землевладельческие права и льготы дворян. Он перестал давать им поместья из казны при поступлении на службу, а предоставил им за службу денежное жалованье. Те же вотчины и поместья, какими дворяне уже владели, он запретил дробить при передаче сыновьям и установил законом (1714 года), что дворянин может по завещанию передать свою землю одному из сыновей; если же завещания не окажется, то отцу наследует старший сын. (Этот закон иногда называется указом «о майорате».)

Меры Петра относительно дворянства отягчали положение этого сословия, но не меняли его отношения к государству. Дворянство, и прежде, и теперь одинаково, было обязано службою за право землевладения. Только теперь служба стала тяжелее, а землевладение стесненнее. Петр сделал людям высшего старого дворянства только одну существенную уступку. Он позволил знатной молодежи, «отецким детям», поступать по преимуществу в его любимые «гвардейские» полки, Преображенский и Семеновский, которые стояли в новой столице Петра – Петербурге. В конце царствования Петра оба эти полка стали по составу сплошь дворянскими и в них целые сотни солдат носили княжеские фамилии. Вышло так, что старые «дворяне московские» как бы превратились в новое «гвардейство». Допустив такой аристократический подбор людей в гвардии, Петр сумел воспользоваться им: он на родовитых и богатых офицеров и даже на простых солдат гвардии возлагал разные, иногда очень важные, поручения по делам казенного хозяйства и таким образом создал себе из них удобных, ответственных чиновников.

2. Городское сословие («посадские люди», «торговые люди») до Петра представляло собою очень малочисленный и бедный класс. Только некоторые северные города отличались многолюдством и зажиточностью. Остальные же представляли собою, по словам Петра, «рассыпанную хрáмину» и имели одно лишь военно-административное значение. Лишь в 1649 году закон отделил горожан от прочей массы податного народа в особое сословие (§ 82). Между тем Петр за границей видел богатые и оживленные города; наблюдал веселую и культурную жизнь городского торгово-промышленного люда; знал, что городской торг и промысел считался на всем Западе главным источником народного богатства. (Эпоха Петра Великого была временем полного расцвета протекционизма и меркантилизма в Европе.) Сравнивая европейский город с русским, Петр поражался их противоположностью и всеми мерами хотел собрать «рассыпанную храмину» и создать на Руси городской экономически сильный и деятельный класс. С этою целью он освобождал горожан от так называемых «верных» (присяжных) служб у казенных товарных складов и торгово-промышленных операций и расширил городское самоуправление. В 1720 году был учрежден главный магистрат, которому Петр поручил заботы о городском сословии во всем государстве и дал «регламент» (наказ), определивший общий порядок городского устройства и управления[103]. Искренно старался Петр Великий поднять городское сословие, дать ему простор, вдохнуть в него жизнь. Но общий строй русской жизни, еще далекий от торгово-промышленного склада, и тяжелые войны Петрова царствования не дозволили осуществиться мечтам Петра: русские города остались и после Петра в том же жалком положении, в каком были они раньше.

3. Крестьянство при Петр Великом пережило очень крупную реформу. Издавна прямая подать на Руси платилась с недвижимого имущества. Сначала брали ее с «паханой земли», которую исчисляли в «сохи» (особую податную единицу в несколько сот десятин земли); в XVII веке подати стали брать с «двора», разумея под ним крестьянское хозяйство (§§ 55, 79). Если ранее можно было облегчить свои платежи, сократив запашку и уменьшив площадь «паханой земли», то позднее для этой цели можно было в один «двор» свести несколько крестьянских хозяйств. Так и делали податные люди, сбиваясь по нескольку семей в один двор и все вместе платя с одного двора. В разгар Шведской войны обнаружилось резкое уменьшение податных дворов в государстве, происшедшее от побегов, разорения, а также и от хитростей плательщиков. Лучшею мерою для борьбы с этим уменьшением была признана податная реформа. Было решено брать вперед не с имуществ, а с людей, с «голов», и заменить таким образом подворную подать подушною («поголовщиной»). В 1718 году начали перепись тяглых людей (в городах и уездах), записывая в «сказки» всех взрослых мужчин. Позднее назначили ревизию для проверки этой переписи, почему и самая перепись стала называться «ревизией», а списки плательщиков – «ревизскими сказками», сами же плательщики – «ревизскими душами». Когда ревизия определила число плательщиков в 5 миллионов человек, то был определен размер новой подати: 74 копейки в год с частновладельческих людей и несколько больше с крестьян казенных.

Что касается до крестьян казенных, то для них новая подать не имела особых последствий и не изменила их исконного общинного устройства. Но для частновладельческих крестьян она имела важные и неблагоприятные последствия.