С. М. Соловьев пояснял слово «пробьется»: «вероятно, если истеряет имущество на виры или платежи за побои» [85; с. 55].
Н. И. Ланге полагал, что только тот подлежал ответственности за растрату товара, «кто в безумии чюж товар испроторит»; таким же безумием сочтена страсть к пьянству. «Но вся ответственность такого человека состояла только в вознаграждении обиженных, продаже же он не подвергался, вероятно, потому, что Правда не видела здесь еще собственно преступления, т. е. злонамеренного умысла на растрату чужого товара. Если же кто, объявив о растрате чьего-либо имущества, скрывал его у себя или продавал в свою пользу, тот, без сомнения, при обнаружении его преступления, наказывался как тать».
Относительно наличия в Правде двух рядом стоящих слов – «пропиеться или пробиеться», Ланге замечал: «В некоторых списках стоит только первое слово, а последнего нет, и мы думаем, что это правильнее, потому что оно, по отношению к рассматриваемой нами статье, едва ли имеет какой-либо смысл. Помещение в ней слова «пробиеться» можно объяснить следующим образом: первоначальный переписчик текста Правды, по ошибке, часто случающейся, мог написать слово пропиеться два раза сряду; последующие переписчики, не догадываясь об ошибке, могли даже усиливаться прочесть последнее слово иначе, нежели первое, и, вследствие того, а может быть, и просто по неясности рукописи, образовалось слово пробиеться, которого, вероятно, не было в подлиннике Правды» [47; с. 188].
По мнению Загоровского, Правда проводит «строгое различие» между разными видами несостоятельности, «полагая то более, то менее строгий способ ответственности за долг, смотря по тому, где сколько видно злонамеренности». К злостным банкротам «применялась самая крайняя мера – продажа в рабство». «Затем следуют впавшие в неоплатность, хотя и по своей вине (расточители), но без употребления обмана или подлога, т. е. простые банкроты; их тоже Правда дозволяет продавать, но… допускает для них снисхождение: возможность отсрочки, по соглашению кредиторов… Наконец, полное покровительство закона оказывалось несчастным банкротам, несостоятельность которых есть не их вина, а пагуба от Бога. Против них запрещалось абсолютно всякое насилие, а самый долг разрешено было платить “от лета”». А. И. Загоровский не считал возможным определить, «какая была эта рассрочка, делалась ли она на неопределенное время и по неопределенной сумме, или же существовала для таких случаев определенная норма». Загоровский полагал, что статья 54 не ограничена случаями торговой несостоятельности – под эту статью, по его мнению, подходят любые должники [37; с. 61–63].
В. И. Сергеевич утверждал, что случай, предусмотренный статьей 54 Русской Правды, есть не что иное, как гражданская несостоятельность по стечению несчастных обстоятельств. В этом случае заимодавец может обратить должника в рабство, а должник удовольствоваться уплатою долга с рассрочкой [79; с. 358]. «Неоплатным должником может оказаться всякое лицо, на которое падает взыскание в силу причиненных его действиями (обидами) убытков», и Сергеевич думал, что, лица, виновные в убытках, не пользовались льготами, предоставленными несчастным несостоятельным: они подлежали во всяком случае продаже в рабство [80; с. 142].
Владимирский-Буданов различал в Русской Правде «три рода несостоятельности: 1) несостоятельность, происшедшая не по вине должника, из случайных причин (пожара, кораблекрушения, истребления имущества неприятелями); в таком случае наступает обязательная рассрочка долга; 2) несостоятельность, возникшая по вине должника (пьянства, расточительности), при этом предоставляется выбору кредитора – или отсрочить уплату долга, или же продать должника в рабство, и 3) несостоятельность мнимая (злостное банкротство), когда должник преследуется и наказывается как вор – уголовным порядком». «При конкурсе нескольких кредиторов несостоятельный, по Русской Правде, может быть продан с публичного торга (ст. А[223], 55: “вести его на торг и продать”). То же можно разуметь и при отсутствии конкурса (ст. А, 54 говорит о несостоятельном вообще: “ждут ли ему, продадут ли его – своя им воля”). Впрочем, нужно думать, что продажа в холопство при одном кредиторе наступала лишь тогда, когда несостоятельность была безнадежна вполне; если же долг мог быть отработан, то несостоятельный был выдаваем кредитору для отработки долга» [22; с. 407].
В. А. Удинцев утверждал, что «законного долгового рабства не знает ни один из древнейших сводов», не известна идея долгового рабства и Русской Правде – для Краткой редакции это безусловно, Пространная Правда может возбудить сомнения своими статьями 54 и 55 и статьями о закупах. Удинцев рассматривал статьи, в которых находят признаки долгового рабства, и приходил прежде всего к выводу, что если в этих статьях говорится о рабстве, то возникает оно не из заемного обязательства, а обусловлено «наличностью особых обстоятельств – конкурса, злостного или неосторожного поведения должника, свойства купца, участия иноземца». Далее, в статьях 54 и 55 «мы имеем не заем, как обычно полагают, а покупку в кредит», сходную со средневековою commenda. Наконец, Удинцев полагал, что термин «продажа» (собственно – «продадять»), при сопоставлении со статьей 14 договора 945 г. с греками («продан будеть, яко да и порты, в них же ходить, да и то с него сняти») и со статьей 5 Двинской уставной грамоты, обозначает продажу имущества должника, «понудительное денежное взыскание» [89; с. 133–142].
Гётц в статье 54 видел комиссионную сделку между торговыми людьми, причем комиссионер – крупный купец, ведущий иногороднюю и даже заморскую торговлю. Льгота, получаемая комиссионером, есть результат разрешения судом нескольких случаев, когда комиссионер не мог выполнить своих обязательств, а не частное соглашение между комитентом и комиссионером. Общее правило, на которое опираются частные случаи, предусматриваемые статьей 54, по мнению Гётца, приближается к постановлению § 384 Германского торгового свода законов (Deutschen Handelsgesetzbuch) – комиссионер обязан при выполнении комиссионной операции проявить ту заботливость, которая обычна для собственных торговых операций [2; т. III, с. 352–356].
55.О долзе. Аже кто многим должен будеть, а пришед гость из иного города или чюжеземець, а не ведая запустить за нь товар, а опять начнеть не дати гости кун, а первии далжебити начнуть ему запинати, не дадуче ему кун, то вести и на торг, продати же и отдати же первое гостины куны, а домашним, что ся останеть кун, тем же ся поделять; паки ли будуть княжи куны, то княжи куны первое взяти, а прок в дел; аже кто много реза имал, не имати тому.
Перевод И. В. ПлатоноваЕсли кто многим должен, а купец, приехавший из другого города или из другой земли, не зная про то, поверит ему товар свой, и он окажется после не в состоянии заплатить сему верителю за товар, по причине требований со стороны первых заимодавцев; в таком случае вести должника на торг и продать и удовлетворить наперед требованиям гостя, а остальное разделить между прочими заимодавцами. Также, если он должен будет в казну, то очистить наперед казенные требования, а потом уже и требования других верителей: но если кто из них взял уже много ростов, тот лишается своих денег.
Перевод В. Н. СторожеваЕсли кто будет многим должен, а купец, приехавший из другого города или из другой земли, не зная про то, поверит ему товар, – а тот будет не в состоянии и с ним расплатиться за товар, да и первые заимодавцы также станут требовать уплаты долгов, не давая взаймы для уплаты гостю, в таком случае вести должника на торг и продать, причем наперед выплатить долг пришельца, а остаток поделить между своими местными заимодавцами. Также, если будут за ним в долгу княжие деньги, то взыскать наперед их, а остальное в раздел. Но если кто взял уже много роста, тому лишиться своего капитала.
КомментарииКарамзин дал такое изложение статьи 55: «Если кто многим должен, а купец иностранный, не зная ничего, поверит ему товар: в таком случае продать должника со всем его имением, и первыми вырученными деньгами удовольствовать иностранца или казну; остальное же разделить между прочими заимодавцами; но кто из них взял уже много ростов, тот лишается своих денег» [41; с. 33].
М. Т. Каченовский, приведя ряд случаев, свидетельствующих, по его мнению, «о неуважении к гостям в Древней Руси», продолжал о Русской Правде: «По смыслу статьи 55, несостоятельный должник продается, и ценою его удовлетворяется сперва гость, а потом уже домашние заимодавцы, по скольку кому достанется; сумма, принадлежащая князю, тоже взыскивается прежде». Этот противоречащий его рассуждениям о гостях смысл статьи 55 является для него еще одним доводом против достоверности Русской Правды [43; с. 366].
Станиславский в привилегиях, предоставляемых гостям, видел проявление «чувства похвальной гордости в соединении с правилами гостеприимства и желание показать чужеземцам, что они ни в коем случае не должны бояться за целость своего имущества». Несостоятельные должники, по мнению Станиславского, продаются на торгу в рабство [87; с. 213].
Б. Н. Чичерин отмечал, что «то же самое правило постановлено и в договоре Новгорода с готландцами11 в начале XIII в.: несостоятельный должник отдается в рабство иностранцу со всем семейством; гость может увести его с собою из Новгорода, если никто не согласится выкупить его на торгу, заплатив за него долг. Это самая жестокая форма уплаты; должник рассматривается как вещь, которой цена должна удовлетворить заимодавца» [92; с. 147].
Загоровский указывал, что Правде уже известны привилегированные требования: при конкурсе куны князя, иногороднего гостя и «чужеземца» взыскиваются прежде кун домашних кредиторов. За покрытием привилегированных долгов, остаток распределяется между кредиторами, не пользовавшимися специальными правами. «Каково было это распределение – только pro rata [224], или же наблюдалось сверх того и старшинство по времени, – положительно неизвестно». Загоровский думал, что имел силу первый порядок. Устраняются от дележа только те, которые уже много имали реза. Загоровский полагал, что по Русской Правде за долг заемщика прежде всего отвечает «лице его». Эти личные меры взысканий состояли в том, что несостоятельный должник поступал в распоряжение кредитора, который мог употреблять против должника разного рода физические насилия и даже продать его. Несмотря на отсутствие прямых указаний в Правде, Загоровский считал насилие необходимым элементом воздействия. Он даже предполагал существование в Древней Руси долговых тюрем. При жизни должника, по мнению Загоровского, семья не несла ответственности за долги ее члена, после смерти должника наследники должны были удовлетворить кредитора. Уплатой долга обязательство прекращалось [37; с. 48–49].
Владимирский-Буданов отметил, что «гость из иного города сравнен здесь с чужеземцем: очевидно, что город с его округом (в котором могли быть и другие города – пригороды) считается пределом действия как уголовного права (ст. 35), так и гражданского. Следовательно, город и его округ составляют государство в юридическом смысле». Конкурс начинается в том случае, «если прежние кредиторы – своеземцы, сограждане должника, начнут препятствовать чужеземцу взыскивать свой долг», – тогда полагается «вести должника на торг и продать его; из вырученных денег уплатить прежде долг гостя, а потом остатки поделить между домашними (той же земли) кредиторами. Но долг князю взыскивается прежде всего; кредитор, бравший большие проценты, не пользуется долею имущества, вырученного от продажи несостоятельного должника» [23; примеч. 96].
Ключевский: «…При конкурсе предпочтение отдается гостям, кредиторам иногородным и иноземным или казне, если за несостоятельным купцом окажутся “княжи куны”: они получают деньги из конкурсной массы полным рублем, и остаток делится между “домашними” кредиторами» [44; с. 301].
Пресняков видел в статьях 10 Краткой Правды и 48 и 55 Пространной Правды проявление уставной деятельности князей, создающей «определение прав лиц, не входящих в состав обычно-правовых народных союзов, иноземцев и иностранных, приезжих купцов и т. п., беря их под особую княжую защиту либо создавая особые условия, облегчающие применение к ним общих норм права» [72; с. 219, примеч. 1].
Удинцев находил, что древнее русское право не знало продажи в рабство за долги. Всегда, когда говорится о продаже, разумеется продажа имущества [89; с. 133–142].
По Гётцу, несостоятельность должника приводит к установлению конкурса, на котором в первую очередь удовлетворяется претензия гостя. По мнению Гётца, неплатежеспособный должник выводится кредиторами на рынок и продается, вырученная сумма поступает в конкурсную массу. В подтверждение того, что неплатежеспособный должник продается, Гётц ссылался на известия Масуди и других мусульманских авторов, которые говорят, что в случае банкротства купца, ведущего торговые операции с иностранцем, для удовлетворения претензии последнего продается жена должника, его дети, домашние (за детьми) и он сам [2; т. II, с. 343 и т. III; с. 256–263].
П. Н. Мрочек-Дроздовский под «гостем» статьи 55 понимал иногороднего или чужеземного купца, а также местного купца, занимающегося отъезжим торгом [61; с. 37].
«Закупы». К «Уставу о закупах» (ст. 56–64) в целомБолтин: «Закупный человек есть то, что после разумели под названием кабального холопа, сиречь по кабале или записи служащего… [закупные люди] тем только разнствовали от полных и докладных (как по Судебнику и Уложению они называются), сиречь крепостных холопей, что таковых ни продать, ни в приданые отдать, ниже по духовной в наследие детям своим оставить было не можно, понеже они или по протечении урочного времени, которое они служить обязались, или по смерти господина, возвращали свою прежнюю свободу… Называть мы будем закупня… наймитом, как… в статье 5 [А, 61] сие слово вместо закупень поставлено, следственно, то и другое имело тогда одинакое значение» [20; с. 59–60].
Карамзин: «Слуга шел в неволю временную: он ими [деньгами] как бы сковывал себя» [41; примеч. 92].
А. М. Ф. фон Рейц: «Служба по условию была вроде неволи, хотя неполной. Нанятый работник (“закуп”, купленный) [der Gemietete Knecht] обязывался нести известную службу по условию… Законы ничего не говорят о прекращении обязанности служить по найму… Не заключалось ли таковое условие на всю жизнь? Позднее мы видим нечто подобное, службу кабальную». «Правда XIII столетия… упоминает о людях, купленных для обрабатывания земли (ролейный[225] закуп)» [74; с. 194, 196, 145].
В. А. Мацейовский, исходя из статьи 13 («в сельском тивуне в княжи или в ратайнем») и терминов «закуп», «наймит» статьи 61, различал ратаев, сидевших на княжеской земле, и закупов – на частной, понимая под последними – сговоренных на время, купленных наемников [4; II, § 106, с. 133].
Н. В. Калачов: «К договору найма (locatio, conductio) относятся статьи о закупе. Под именем закупа, или наймита, разумеется свободный человек, поступивший за определенную плату в услужение или для работы к другому свободному же человеку. Особенность этого договора по Русской Правде заключается в том, что обыкновенно плата выдается закупу его хозяином или господином вперед в виде займа, который наймит выплачивает своей работой или службой. Но для того чтобы хозяин не употреблял во зло своего права на закупа, а с другой стороны, для того чтобы сам не терпел убытка от нерадения или вины со стороны последнего, они связаны как в отношениях между собою, так и к посторонним лицам некоторыми определенными обязанностями [“со стороны хозяина” и “со стороны закупа”]» [40; с. 141].
Соловьев: «Закупнем, или наймитом, назывался работник, нанимавшийся на известный срок и за известную плату, которую, как видно, он получал вперед…». «Наймит получал полную свободу без обязанности выплатить господину взятое вперед», «если бы господин вздумал продать наймита как обель[226]…» [85; с. 229].
Д. И. Мейер: «На основании дошедших до нас памятников можно думать, что древнейший залог – залог самого себя: о нем упоминается уже в Правде детей Ярославовых, в которой, по моему мнению, под закупом должно понимать заложившегося человека, службою рассчитывающегося с верителем… Но соображение всех мест Правды и других актов, касающихся закупа, заставляет ограничить временное холопство закупа одним источником – залогом. Из статьи 73 Правды [А, 59–62] видно, что закуп – должник господина, которому служит, но нигде не сказано, что бывают и закупы – не должники. Действительно, закуп противополагается обелу, но из этого не следует, что всякий временный холоп есть закуп, а следует только, что закуп не вполне свободный человек.
В статье 73 [А, 61] закуп назван наймитом, но это ничего не доказывает против значения заложника, ибо тут же предполагается, что наймит должен своему хозяину… Закуп может быть назван наймитом потому, что он следующею ему за службу платою очищает лежащий на нем и обеспеченный его лицом долг. В позднейших актах имя закупа заменяется названием: “закладчик”, но еще в челобитной торговых людей, представленной Алексею Михайловичу в 1646 г. по поводу причиненных им иноземцами притеснений, упоминается о “закупнях”, русских людях, которых иноземцам держать не велено, и полагаю, что закупень означает здесь закладчика. Закуп относится также к землям с несомненным значением залога[227]…
Самоотчуждение, приписываемое закупу определениями Правды, проявляется и в позднейших свидетельствах источников о закладнях, закладниках, закладчиках… Купцы и смерды, поступавшие в число их [закладников], обеспечивая собою займы, подчинялись власти верителей и подлежали их распоряжениям… Условие о непринимании закладников, помещавшееся в договорах и духовных грамотах князей, сменилось запрещением для тяглых людей вступать в закладники: оно еще яснее показывает, что заклад самого себя есть самоотчуждение… Источники не содержат никаких свидетельств об оставлении звания закладчика вследствие выкупа. Можно даже предположить с некоторою вероятностью, что закладывались по займам безденежным для приобретения… покровительства сильного человека» [58; с. 7–9].
Неволин: «В Правде говорится о найме для постоянных служб и работ… Наемник в Русской Правде называется наймитом, преимущественно же закупом. Уже это название показывает, что существо договора личного найма по Русской Правде состояло в том, что свободный человек запродавал себя другому во временное холопство, что, следовательно, наемная плата, вся или часть ее, выдавалась закупу хозяином вперед в виде займа, который закуп выплачивал своей работой или службою. Договор заключался, без сомнения, словесно, но, может быть, в присутствии свидетелей. Обязанности закупа… вообще исполнять то, для чего он нанялся… Обязанности господина… исправно платить или зачитать в уплату долга следующую ему плату». «Залог назывался закупом, почему в особенности и человек, взявший в заем деньги у другого под залог своей свободы, назывался в древние времена закупом… имение закупное означало имение, взятое в залог (Литовский Статут, разд. 2, ст. 2)» [63; с. 189; 62; с. 339, примеч. 124].
В. Н. Лешков: «Ближайший к состоянию рабов класс русского населения составляли закупы, которых два рода насчитывает Русская Правда, упоминающая отдельно: 1) о закупе – наймите, закупном человеке, вероятно, слуге домашнем, и 2) о закупе ролейном[228], предполагается, работавшем в поле. Впрочем, в том и другом положении закуп, по закону, находится к господину только в отношении наемника, не более… Можно сказать, что отношения между господами и их закупами основаны в Русской Правде на начале найма, на договоре взаимном и равном[229]… Чем же отличался закуп от свободного работника и почему составлял он отдельный род и класс населения? Тем, что он – закуп, наперед забрал деньги и заживал их работою; тогда как вольнонаемный получал плату после заслуги и работы» [49; с. 155–156].
Чичерин: «Рядом с рабством является в Русской Правде другое зависимое состояние: это состояние закупа. Закупом назывался человек, который за долг отдавался в работу до уплаты… Он называется также наймитом, и действительно это был род личного найма, но с присоединением к этому заемного обязательства (купы). Поэтому такое состояние скорее можно назвать личным закладом, на что указывает и слово: закуп, тождественное с закладом. Впоследствии самое это слово исчезает, и вместо него является название закладня, которое в свою очередь превращается, наконец, в название кабального холопа. Впрочем, и договор найма близко подходил к этому, ибо наемный работник часто получал от хозяина ссуду, которую обязан был возвратить, когда отходил от него. В то время ничего не могло быть естественнее, как такой личный заклад… трудно было найти другое обеспечение для заимодавца… Зависимость была только временная, и он должен был сохранить возможность освободиться от нее уплатою долга… Законные ограничения были слишком недостаточны для обеспечения его свободы. Ими не определялось ни время, которое он должен употребить на господскую работу, ни цена трудов его, ни проценты долга… Бегством он [закуп] как бы разрушал заемное обязательство, и через то заклад поступал в полную собственность заимодавца. Переход в рабство был, следственно, чрезвычайно легок, ибо закупничество составляло нечто среднее между свободою и холопством» [92; с. 154–156].
Ланге: «Закупами, иначе наймитами, назывались свободные люди, бывшие во временном рабстве… Закупы были двух разрядов: 1) нанимавшиеся в услуги к князьям, боярам и монастырям для отработки занятых у них денег и вещей; 2) проданные тем же лицам и установлениям на торгу за долги… Нельзя думать, чтобы должник, свободный человек, продавался прямо в холопство, но, без сомнения, в закупы, тем более что в Правде постановления о закупах следуют тотчас за статьею о продаже за долги… Так как закупы были только во временном рабстве, то оно оканчивалось, как скоро они, находясь в услугах, своим трудом пополняли лежавший на них долг. Впрочем, Правда не указывает на основания, по которым производилась оценка труда. Само собой разумеется, она определялась вообще существовавшей в то время платой за работу». Зато в Литовском Статуте (на близость которого к Русской Правде Ланге не раз указывал) «сказано, что закупу, получавшему присевок[230] для прожитка, засчитывалось за год работы 12 грошей, а не получавшему присевка – полкопы[231] грошей (т. е. 30 грошей)» [47; с. 62–63 и 181].
И. Д. Беляев: «Русская Правда, признавая всех черных людей за один класс общества, без различия – сидели ли они на своих или на общинных землях или на землях частных владельцев, естественно, должна была обратить особенное внимание на последних, чтобы землевладельцы не присвоили их себе и не исключили из членов общества, не лишили их личности… Русская Правда посвятила им под именем закупов шесть статей [А, 56–64]… По Русской Правде закупы ролейные, пахотные, т. е. те, которые впоследствии получили название крестьян, не ясно отличены от закупов неролейных, называвшихся после кабальными холопами. И кажется, в самой жизни русского общества в XII в. еще не было строгого различия между сими двумя разрядами закупов; ибо ролейные и неролейные закупы получали от господ деньги, за которые обязывались работать на господина, и даже назывались просто наймитами и, кажется, отличались от простых наемных работников только тем, что брали деньги наперед, как бы взаймы, тогда как наемные работники получали плату по окончании работы.
Тем не менее, хотя еще не строгое, но уже существовало различие между закупом ролейным и неролейным, иначе не было бы различия и в названиях. Русская Правда представляет только в зародыше впоследствии далеко разошедшиеся два разряда закупов – крестьян и кабальных холопов, т. е. свободных членов русского общества, по собственной воле шедших в работу к другим членам общества, и тем самым вступавших в разряд полусвободных людей. Главное различие между ролейным и неролейным закупом… кажется, состояло в том, что ролейные закупы садились на чужой земле и обрабатывали ее частью на господина, частью на себя; закупы же неролейные работали при доме господина, находились при личных услугах как должники, получившие наперед деньги под залог личной свободы. В этом, по крайней мере впоследствии, состояло главное различие сих двух разрядов закупства».
Ролейные закупы, или крестьяне, живущие на чужих землях, являлись первоначально чем-то вроде наймитов… но как плата, получавшаяся ими за наем, состояла в пользовании участками господской земли, на которых они, при помощи землевладельца, могли иметь хозяйство, – то мало-помалу, при характере наймитов, ролейные закупы получили свои особые черты, которые резко отличали их от простых наемных работников или батраков… Во время же Русской Правды это отличие было неясно, и ролейные закупы близко подходили к наймитам… даже не было определено сроков, когда ролейные закупы могли оставлять своего владельца и переходить к другим» [16; с. 10, 12, 20].
Н. Л. Дювернуа: «Русская Правда знакомит нас с … правом залога… лишь в специальном виде закупничества… Мы отдаем предпочтение конструкции этого института у Неволина и Чичерина… перед той, которую предлагал… Калачов. Одного понятия locatio conductio мало для того, чтобы определить закупничество. Это не просто наем, а сверх того и заем, обеспеченный свободой должника. Это институт, возникший под непосредственным влиянием народного обычая. В Псковской судной грамоте мы найдем нечто соответствующее закупу ролейному в тамошних изорниках[232]. Там будет видна и особая форма разбирательства между господином и изорником: господин ищет своей покруты[233] в заклич[234], перед людьми, договор совершается публично, мера платы определяется общей мерой заработной платы в известном месте.
Если в вольном Пскове долго держались эти первоначальные формы установления и разбора сделок между господином и изорником, то еще более основания думать, что они были таковыми в рассматриваемую эпоху. Сильный шаг вперед, который делает Псковская пошлина в определении юридических отношений изорника к господину, заключается… в том, что средством обеспечения требований служит не свобода изорника, а его имущество. Итак, закладное право Русской Правды видно едва в своих первых проблесках». «Ролейный закуп сидел… на земле частного собственника; его отношения к землевладельцу были в настоящем смысле отношениями лица к лицу, основанными на частном праве, не определенными ничем, кроме личного интереса.
Что же это было? Это была полусвобода, с которой один шаг низводил в рабство… Вот что значило сидеть на земле частного землевладельца. Если на западе довольно было подышать один год чужим воздухом, чтобы стать крепостным того землевладельца, который считал своим и воздух (Luft macht eigen), то у нас, хотя и не было такого изобилия юридических миазмов, – однако тоже достаточно сделать лишний шаг за околицу, чтобы оттуда воротиться холопом, достаточно совершить воровство… Закуп оттого только, что он закуп, не может пойти в свидетели всюду, куда пойдет свободный. Такова сила частного права!» [36; с. 113, 128–129].
Н. И. Хлебников для объяснения закупничества выдвигал положение, что «XII век был тем веком, когда страсть к заселению пустых пространств и вообще к распространению земледельческой культуры была общей»; проявление этой «страсти» Хлебников иллюстрировал «заботливостью дружины об успехах жатвы» (Лаврентьевская летопись, под 1103 г.), указывающей на то, «как стали ценить земледелие те лица, которые еще недавно думали только о походах и битвах», хотя, «конечно, переход массы народа в колонистов на землю бояр начался ранее времен Владимира [Мономаха]»: «опустошительные набеги половцев, а также бесконечные усобицы собственных князей не могли не повлечь за собою страшного обеднения большинства населения, которое, не будучи в состоянии завести собственное хозяйство, поневоле стремилось на земли богатых людей», а те «стремились превратить их в настоящих рабов».
«В это время Владимир [Мономах], по настоятельному требованию озлобленных киевлян… взял на себя кормило правления», и «самым серьезным делом Владимира было – определить отношения землевладельцев к тем свободным людям, которые, не имея имущества, занимали деньги под обеспечение собственной особы. Само слово “закуп”, употребляемое в отношении к этим людям, указывает, что они были уже полупроданы. Трудность закона заключалась в том, чтобы… обе стороны, т. е. землевладелец и закуп, были по возможности удовлетворены». В результате – «закон… восставал всею своею силою против злоупотребления землевладельцем в отношении несчастного, но свободного человека»[235], но и «не возвышался до того, чтобы не допускать никаких патриархальных отношений между закупом и хозяином».
Особняком и мимоходом у Хлебникова, однако, была брошена мысль, что лица, «которые через закупничество переходят в крепость, влекут за собою и земли», и он был «склонен думать, что само количество свободных земель, как и свободных людей, в эту эпоху постоянно уменьшалось» [91; с. 239–243 и 281].
С. В. Вёдров: «Положение смерда по Правде хуже, нежели даже положение ролейного закупа… Судя по статьям о закупе… в случае убийства его, вероятно, действовало правило: “якоже в свободнем платеж, тако же и в закупе” (ролейном)… Закуп – это “земледелец, не обладающий собственным участком и нанимающийся работать за известную плату на землях частных землевладельцев. Часть платы при этом выдавалась на руки закупу вперед, и закуп находился вследствие этого в известной зависимости от своего господина и как бы состоял его должником… Закон старается оградить личность закупа даже от личных оскорблений… Это постановление ставит, по крайней мере de jure, закупа выше смерда, которого могли бить по “княжу слову” сколько угодно без всякой ответственности» [21; c. 67–68].
Владимирский-Буданов: «Обильным источником холопства служил первоначально договор займа, который, впрочем, вел к нему не прямо, а косвенными путями и особенно своим неисполнением. Заем в древнее время обыкновенно обеспечивался личным закладом (т. е. закладом личности должника кредитору). Таким образом и устанавливалось временное холопство, именуемое в земский период закупничеством, а в Московском государстве – служилою кабалою. Закупничество продолжалось до отработки долга с процентами или до уплаты его, а служилая кабала – до смерти или холопа или его господина…
Права господина на закупа или служилого холопа отличались от прав на полного холопа; они состояли в праве владения и в праве пользования им наравне с полным, но без права распоряжения, имеющего место в полном рабстве» [22; с. 406–407]. «Закуп – человек, взявший в долг деньги и отрабатывающий их личным трудом, или нанявший имущество другого – участок земли, и взявший деньги на обзаведение: следовательно, закупничество не есть только личный заклад (должника кредитору), а есть результат соединения договора займа с договором личного найма и найма имущества» [23; примеч. 97 к ст. «Правда Роськая. Список Академический»]. «Наем движимого имущества, по Русской Правде, не вызвал никаких законодательных определений. Но из условий найма недвижимых вещей возникали сложные отношения закупничества ролейного или крестьянской аренды участка земли, с чем обыкновенно соединялась отдача в пользование крестьянину разных движимых вещей (коня, плуга, бороны). Благодаря последнему обстоятельству ролейное закупничество соединялось с наймом в личное услужение и вело к временному ограничению личной свободы» [22; с. 626].
«Прикрепление [смердов] могло быть или временное, или всегдашнее. Временное прикрепление есть ролейное закупничество… которое образуется из долгового обязательства смерда землевладельцу…» [21; с. 35].
Ключевский: «Церковное землевладельческое хозяйство строилось на двух основаниях, одинаково непривычных для светских землевладельцев: на условной зависимости рабочих от землевладельца по уговору, соединенной с обязательной работой зависимого лица на владельца, но не переходившей в холопство, и на замене наемной платы и дворового содержания работника усадебным и полевым наделом [95; с. 137–139]. Благодаря такому хозяйственному порядку из бывших холопов и других рабочих, переходивших в ведомство Церкви, образовался новый класс в составе сельского земледельческого населения – класс временно или бессрочно обязанных оброчников на частной владельческой земле с земельными наделами… Ни право, ни нравственное учение Церкви не позволяли ее учреждениям становиться к своим чернорабочим слугам в отношение господ к холопам…
Для светских землевладельцев не существовало юридической необходимости, которою были связаны церковные; но они разделяли хозяйственные расчеты, которые побуждали церковных землевладельцев заводить новый порядок эксплуатации своих вотчин. Впрочем, переход к новому хозяйственному порядку в вотчинах светских владельцев, по-видимому, начался не прямо переводом сельского дворового холопа на особый участок, а раздачей участков свободным поселенцам-крестьянам на условиях зависимости, близкой к холопству. Русская Правда, хорошо знавшая таких крестьян, еще ничего не говорит о холопах, наделенных земельными участками… Русская Правда, не зная или игнорируя пахотных холопов, обращает заботливое внимание на владельческих крестьян… под двояким названием – наймитов и ролейных закупов… Рабовладельческое право оставило на закупе резкие следы попытки превратить его в холопа…
Но Русская Правда заметно становится на сторону закупа и старается защитить его свободу от рабовладельческих посягательств: согласно с византийским законодательством и, может быть, под его влиянием, она запрещала продавать и закладывать закупа и признавала за ним право собственности на свою отарицу[236]… притом закуп всегда мог… уйти от хозяина, расплатившись с ним. В удельное время, и именно в Верхневолжской Руси, закуп сделал новое юридическое приобретение: даже за уход с владельческой земли без уплаты ссуды крестьянин не обращался в холопство. Очевидно, состояние закупа стало возможно только после перемен, введенных духовенством в русское рабовладельческое право и выделивших из полного холопства закладничество как особый вид условной зависимости» [45; с. 372–375][237].
«Можно возбуждать вопрос о точности, с какою Правда воспроизводила юридические отношения… но, держась прямого смысла ее статей, нельзя доказать ни того, что она различала холопство полное и неполное, ни того, что долговая зависимость закупа разрывала его непосредственные отношения к государству. Можно сказать и больше того: сохранившиеся памятники позволяют с некоторой точностью определить, когда завязалось на Руси и как развивалось кабальное холопство. В актах удельного времени… до конца XV в. нет и намека на этот институт… В Судебнике 1497 г. нет и намека на кабальное холопство: он знает только холопство полное… Напротив, с 1526 г. редкая духовная не упоминает рядом с полными людьми и о кабальных [людях]… Потомок старинного московского боярского рода Белеутов в духовной 1472 г. [12; № 410, с. 436]… упоминает о некоем Войдане, который находился в зависимости особого рода от Белеутова: этот Войдан с семьей, пишет завещатель, “отслужат свой урок моей жене и моим детям 10 лет да пойдут прочь, рубль заслужат, а рубль дадут моей жене и моим детям, а не отслужат своего урока, ино дадут оба рубля”.
Сколько можно понять это распоряжение, Войдан занял у Белеутова 2 рубля, уговорившись за 1 рубль служить урочные лета хозяину и, в случае его смерти, его наследникам, а по истечении срока отойти на волю, заплатив другой рубль. Это, очевидно… временная и условная зависимость, основанная на долговом обязательстве; завещание не дает права даже считать ее холопством. По своей юридической физиономии Войдан – закуп Русской Правды. В удельное время такие закупы назывались закладнями или закладниками» [45; «Происхождение крепостного права», с. 225–228]. «Эта земля моя, потому что мои люди, ее обрабатывающие» [45; «Подушная подать и отмена холопства в России»].
«Холоп-земледелец, “страдник”, как он назывался на хозяйственном языке Древней Руси, служил проводником этой идеи от хозяина на землю… Так возникла древнерусская боярская вотчина… Вследствие того, что в XI и XII вв. раба стали сажать на землю, он поднялся в цене… Рабовладельческие понятия и привычки древнерусских землевладельцев стали потом переноситься и на отношения последних к вольным рабочим, крестьянам [ролейным закупам]… Под влиянием такого взгляда в старинных памятниках юридического характера наймит, вопреки закону, прямо зовется челядином…[238]. Строгость, с какою древнерусский закон преследовал ролейного наймита за побег… свидетельствует… и о нужде землевладельцев в рабочих руках, и о стремлении наемных рабочих, закупов, выйти из своего тяжелого юридического положения…» [44; с. 337–338].
Сергеевич: «Не дожившее до наших дней и не совсем понятное нам слово “закуп” объяснено в Русской Правде совершенно понятным выражением “наймит”… Закуп, следовательно, есть наемный человек, наемный работник. Но почему он называется закупом и что значит это слово? В старину слово купить означало и наем. А потому, кто хотел сказать, что он не нанял, а приобрел вещь в собственность, тот не ограничивался выражением “я купил”, а прибавлял “купил в прок”, “в дернь”, “в век” и пр. Крестьяне Лужского уезда и теперь нанятые луга называют купленными, а глагол “покупать, куплять” употребляют в значении найма. Также кубанские казаки говорят: “купил землю на три года”, и “навечно землю купить нельзя”. Под куплей они тоже разумеют – наем, сдачу земли в аренду. Закуп и закупный человек (именно такое выражение встречаем в Карамзинском списке[239]; А, 56) обозначает, следовательно, наемного человека в противоположность собственному, обельному холопу».
Приведенная Неволиным для доказательства, что слово закуп означает залог или заклад, цитата: «и та ныне вотчина очищена вся… и ни у кого не в закупе, и в закладе нет» [32; с.136], вызвавшая сомнение еще у Мейера, обращена была Сергеевичем против теории закупничества-закладничества: «Здесь слово “закуп” противопоставлено “закладу” и, конечно, должно означать что-либо другое, а не тот же заклад». «Наемные рабочие и теперь нередко получают заработную плату вперед; то же делалось и в старину… Закупа Русской Правды нет основания приравнивать к кабальному холопу. Кабальный холоп служил за проценты с занятого капитала; закуп же служит за наемную плату и погашает свой долг, если берет плату вперед, работой… Кто получил плату (цену) вперед, тот не делается рабом, а должен или отходить свое время, или возвратить милость. Условие, в силу которого выданная цена погашается годовой работой, показывает, что здесь речь идет не о займе, так как не всякий же заем может погашаться годовой работой, а о вперед данной плате наймиту, которая соответствует ценности годовой работы, а потому и погашается ею…
[Закупы] это бедные люди, которые ни плуга, ни бороны не имеют. Весь рабочий припас получают они от нанимателя, живут в его дворе, пасут его скот и исполняют всякие его поручения… Такие наемники, если берутся для пашенных работ, носят наименование ролейных закупов… Закуп есть тот же смерд, но бедный, не имеющий возможности жить своим хозяйством, а потому и поступающий в качестве наемника в чужой двор. Он не самостоятельный хозяин, а слуга другого человека. Это уже переходное состояние к обельному холопству. Таких свободных слуг в старину звали добровольными холопами… При этих условиях, конечно, и сложилась известная и нам поговорка: “нанялся – продался”… Слово “закуп” действительно выходит из употребления, но личный наем остается и доживает до наших дней.
О наймитах говорит Псковская Судная грамота и в выражениях, которые дают возможность несколько сблизить их с наймитами Русской Правды. Грамота называет их “дворными”, и во времена Русской Правды они живут во дворе нанимателя; срок найма тоже годовой… Договор личного найма известен и московским памятникам XVII века. Об нем говорит Уложение (Соборное Уложение царя Алексея Мих. 1649 г., гл. XX, 104, 105, 116, 44, 45; см., напр.: [66; с. соотв. 355, 356, 359, 339–340])… Уложение ничего не говорит о праве нанимателя наказывать работника». Сергеевич указывал, однако, что в «своеобразной жилой записи» 1688 г. [8; № 127, XV, 21 декабря 1686, стб. 34–36] нанимающийся предоставляет господину «“смирять себя по его хозяйскому рассмотрению”. Надо полагать, что это право “смирять” было весьма обыкновенным правом нанимателя по отношению к наймиту и стоит в преемственной связи с допускаемым Русской Правдой наказанием закупа “за дело”» [80; с. 189–201].
Н. Н. Дебольский, развивая высказанное Сергеевичем положение о «доживании до наших дней» личного найма эпохи закупничества, писал: «С современной юридической точки зрения, понятно, нет ничего общего между холопством и личным наймом. Но история показывает иное, и отражение былого правовоззрения до сих пор замечается на нашей действительности, входит даже в наши кодексы и гласит устами юристов, вряд ли подозревающих, что они являются глашатаями пережиточного юридического явления – отождествления рабства и личного найма. По недавно упраздненному прусскому Landrecht’y [R. II, tit. 5 II, tit. 5, ст. 185][240] наниматель имел право подвергать прислугу телесному наказанию. По новому германскому Уложению [Bürg. Ges. Buch, ст. 615–630] нарушение договора личного найма без уважительных причин невозможно, и убытки не оцениваются денежным эквивалентом, а влекут полицейское исполнение. По действующему русскому праву лица, находящиеся в личном услужении, не могут быть присяжными заседателями [Учр. суд. уст., ст. 86], ограничены в праве быть свидетелями [Уст. гражд. суд., ст. 417, п. 1]…
Но особенно поразителен по своей близости к постановлениям Русской Правды о “закупах” новый закон о найме на фабричные работы, вполне обращающий договор личного найма во временное холопство [Собр. узак. и распор. 1901 г., ст. 1247]. Думаем даже, что основания новых законодательных памятников не иные, чем в Древней Руси… одним из главнейших факторов в деле ограничений правовой личности наемного работника служило экономическое положение… В эпоху Русской Правды, когда еще сильны были союзные связи, можно полагать, что в личное услужение не шли люди, обладающие этими связями… Эти лица были такими же изгоями в правовой жизни, как и те четыре вида, которые перечислялись князем Всеволодом в известной грамоте…
Ввиду сказанного мы не можем удивляться, что древность наша придавала договору личного найма некоторые черты рабства». При определении юридической природы закупничества Дебольский принял выставленную Сергеевичем концепцию личного найма и высказался против раздвоения вопроса, находимого им у Владимирского-Буданова: «1) был ли обыкновенный закуп неполным (позднее добровольным) холопом или нет, и 2) был ли ролейный закуп крестьянином, жившим на владельческой земле… Одно противоречит другому. Или закуп – работник, наймит, неполный (по выражению Владимирского-Буданова) холоп, или он арендатор…
Если бы ролейные закупы действительно были арендаторами, то наши памятники, как летописи, жития святых и т. п., упоминали бы о них, т. к. они неоднократно говорят о земледельцах. Но там мы имеем в этом значении лишь известные наименования: смерд, изорник, позднее крестьянин. Закуп нам известен из одной лишь Русской Правды. Следовательно, это явление… было вряд ли очень распространено, а в земледельческой стране вряд ли бы памятники молчали о земледельцах… Крестьяне, даже в позднее время, после их прикрепления, не знали тех ограничений, какие касались закупов» [29; с. 84 сл.].
Владимирский-Буданов ответил Сергеевичу и Дебольскому указанием на то, что «слово “закуп” дожило до довольно поздних времен в западнорусском языке: в 1539 г. “жид” Городненский жаловался судье на Понарчица и его жену в том, что они запродали зятя своего и жену его в рубле грошей пану Внучку, который продержал запроданного один год и выпустил ему “выпусту” из занятого рубля 20 грошей; а потом пан перевел того закупа “жиду” за 70 грошей, у “жида” он служил один год и получил “выпусту” 26 грошей; затем ушел прочь и остальных 54 грошей не возвратил. Судья присудил уплатить истцу 54 гр. Это не наемный слуга, ибо здесь не сроком работы определяется сумма денег, а суммою денег – срок работы (перезалог закупа, запрещенный Русской Правдой, здесь допускается)… О ролейном закупничестве Русская Правда говорит как об особом виде закупничества. Ролейный закуп получает от господина ссуду (иначе он не был бы закупом), орудия обработки земли… он должен возвратить (или отслужить) хозяину за ссуду и подмогу. Но он не дворовый слуга: барщина не превращает крестьянина в дворового слугу» [22; с. 35, примеч.].
Не принял юридической концепции закупничества Сергеевича и Н. А. Рожков. Допуская «даже», что термин «наймит» не переводный с греческого (μίσϑωτός), а оригинальный, Рожков самое большее считал возможным сделать из этого только тот вывод, что «в Киевский период русской истории наем сливался иногда с другими гражданскими сделками, плохо от них различался». Второй аргумент Сергеевича (значение слова «купить») Рожков считал «совершенно не выдерживающим критики: в той же Русской Правде слово “купить” употребляется всегда в обычном смысле, в том же, как и теперь, а вовсе не в значении “нанять”… Наконец, в-третьих, купа – вовсе не наемная плата, а заемная сумма, получавшаяся закупом, что подтверждается и словом “прикуп”, означающим, между прочим, то, что человек “срезит”[241], т. е. прибыль от роста, от дачи в долг» [75; с. 58].
Возражения Владимирского-Буданова развил и обставил документально Ясинский, руководствуясь «мыслью о бесплодности всякой новой попытки пересмотреть вопрос о закупничестве, опираясь исключительно лишь на соответственные статьи Русской Правды, т. е. на [“крайне скудный”] материал, который сам по себе, как показал опыт, не разрешает, а лишь обусловливает коренные разногласия… и принуждает… прибегать ко всякого рода гипотезам и гадательным толкованиям». Отметив лишь недоумение по поводу того, «почему во всех… статьях Русской Правды, посвященных непосредственно закупам, многократно употребляемое там слово “закуп” заменяется словом “наймит” лишь один только раз [А, 61], точно случайно (заметим кстати, что в 14 списках Русской Правды… такой замены нет, и вместо “наймит” стоит, как и раньше, “закуп”)», Ясинский отводил ссылку Сергеевича на значение «купить – нанять» и собрал преимущественно литовско-русский материал XVI в., разъясняющий не только «слово “закуп”», но и юридическое существо сделки на землю и людей, скрывавшейся за этим понятием.
